— Мне нужна ее история болезни, и чем быстрее вы ее мне доставите, майор, тем лучше. Этот приказ, сэр, исходит от находящегося ныне в отставке лейтенанта Ее Величества медицинского корпуса.

Итак, меня обследовал доктор-англичанин. Он довольно обходителен, но безучастен. Судя по всему, специалист неплохой. Однако так и не разобрался, что происходит со мной. И это то, что надо.

— Историю болезни мы доставили бы вам в ближайшее же время: у нас есть такие возможности. Но вы утверждаете, что она не смогла назвать вам имя врача, который наблюдал за нею в Соединенных Штатах.

А тот здоровяк китаец, всегда такой вежливый! Может, манеры его и отдают некоторой елейностью, но выглядит он довольно искренним. И чем-то вызывает у меня симпатию, если, конечно, правомочно говорить о подобных чувствах по отношению к кому бы то ни было из всей этой публики. Он лишь выполняет приказы… Они все выполняют приказы… Но что скрывается за этими распоряжениями — этого из них не знает никто.

— Даже когда состояние ее несколько улучшается, она продолжает кутаться в одеяло, что не очень-то обнадеживает. Возможно, в данном случае вступает в действие защитный механизм, что позволяет нам сделать следующий вывод: она осведомлена о прогрессирующем характере своего заболевания и пытается хоть как-то противостоять ему.

— Она не из тех, доктор, кто стал бы вести себя столь пассивно: она сильная женщина.

— Сила духа — понятие относительное, майор. Даже самые мужественные из нас не хотят смиряться с неизбежной кончиной. Сама природа наша противится такому явлению, как смерть. Но что бы там ни было, а история болезни мне просто необходима. Так раздобудьте же ее.

— Мы свяжемся отсюда с Вашингтоном, а там наши люди уже сами сообразят, куда и кому позвонить. Им известно, где она проживала в последнее время и прочие связанные с ней подробности. Не пройдет и нескольких минут, как они разузнают все и о ее соседях. И кто-нибудь из них поможет нам. В общем, мы отыщем ее врача.

— Мне хотелось бы, чтобы вы регулярно сообщали нам обо всем по компьютерной спутниковой связи. У нас же есть соответствующее печатное оборудование.

— Любая информация может быть получена и обработана в находящихся здесь наших офисах.

— Тогда пройдемте вместе в ваш офис. Обождите меня несколько минут.

— Ее состояние по-настоящему встревожило вас, доктор, не так ли?

— Невралгическое расстройство, — а она, возможно, страдает именно этим, — всегда чревато серьезными последствиями, майор. Если бы только ваши люди смогли по-быстрому организовать все это, я бы предпочел лично переговорить с ее врачом. Это был бы оптимальный вариант.

— А проведенное вами обследование так и не дало вам ничего?

— У меня имеются кое-какие предположения, но сказать что-либо определенное я так и не могу. На мои вопросы она отвечает таким примерно образом: вроде болит здесь и вроде болит там. Я попросил утром рентгеновские снимки.

— Да, нелегко вам приходится.

— Неважное дело, майор!

Все вы поступаете так, как я и думала. Боже милостивый, ну и голодна же я! Вот только выберусь отсюда, — а это непременно произойдет, — и буду есть тогда часов пять подряд… Дэвид, ты понял меня? То, что я говорила тебе? Деревья, покрытые темно-зеленой листвой, — это клены. Все так просто! Так легко расшифровывается! Кленовый лист — эмблема Канады. Национальный флаг с изображением кленового листа всегда развевается у здания канадского посольства! Правда, здесь, в Гонконге, посольства нет, но зато есть консульство. Вспомни же в связи с этим, что сделали мы в Париже, мой дорогой! Нам было страшно тогда, но это не должно повториться сейчас… Я знаю кое-кого. Когда-то в Оттаве я консультировала многих людей, которых потом разбросало по всему свету. Твоя память затуманена, моя любовь, моя же — нет… Ты должен понять, Дэвид, что люди, с которыми я имела дело тогда, не очень-то отличаются от тех, кто держит меня в данный момент в плену. В каком-то отношении, конечно, это роботы, но среди них попадаются и такие, кто способен задумываться об истинном положении вещей и вопрошать себя в недоумении, в чем же суть выполняемых ими заданий. Но все они строго придерживаются устава, мой дорогой: ведь стоит только нарушить его, и им дадут плохие характеристики, а это порой еще хуже для них, чем увольнение со службы, — что тоже случается, хотя и редко, — поскольку означает задержку в продвижении по службе и возникновение своего рода тупиковой ситуации, когда человек начинает вдруг ощущать себя невольником… Что же касается моих тюремщиков, то они добры ко мне, ведут себя со мной исключительно вежливо, и у них такой вид, словно они испытывают замешательство от сознания несуразности того, что им приходится выполнять. Но приказ есть приказ. Они думают, что я больна, и беспокоятся обо мне. Искренне беспокоятся. Они не преступники и не убийцы, мой сладкий Дэвид! Они чиновники, делающие то, что им прикажут! Просто чиновники, Дэвид! За всеми теми невероятными вещами, которые происходят здесь, стоит само правительство! Я это знаю! Эти люди как раз из тех, с кем я работала много лет. Я сама была одной из них!

Мари открыла глаза. Дверь была закрыта, комната пуста, но она знала, что снаружи находится охранник: ей было слышно, как майор-китаец отдавал тому какие-то распоряжения. В ее палату разрешалось заходить лишь врачу-англичанину и двум сиделкам, которых охранник знал в лицо и которые должны были дежурить тут всю ночь, до самого утра. Она доучила уже здешние правила и рассчитывала, воспользовавшись этим, кое-что предпринять.

Она села в постели — Боже, как же я голодна! — и слегка развеселилась при мысли о том, что ее соседей в Мэне будут теперь расспрашивать о курирующем ее враче: со своими соседями она была едва знакома, а врача у нее не имелось. В университетском городке они пробыли меньше трех месяцев. Приготовления Дэвида к летней сессии, проблемы, связанные с арендой дома, выяснение, какой должна быть супруга нового адъюнкт-профессора и каковы вытекающие из этого ее обязанности, беготня по магазинам, готовка и уборка, — в общем, тысячи и десятки тысяч вещей, которые приходится делать женщине по дому, — все это попросту не оставляло ей свободного времени, чтобы помнить о врачах. Слава Богу, они и так уже провели с эскулапами целых восемь месяцев, но кроме Мо Панова ей никого из них не хотелось видеть.

С нею рядом тогда был Дэвид, старавшийся выбраться из персонального своего тупика, как говаривал он не раз, скрывая изо всех сил испытываемую им боль, и радовавшийся любым проблескам в еще не оправившемся от шока сознании. О Боже, с какой жадностью набрасывался он на книги! С чувством глубокого удовлетворения констатировал Дэвид тот факт, что он восстанавливал в памяти целые исторические эпохи, что, однако, никак не компенсировало того, что из прошлой его жизни многое для него до сих пор оставалось загадкой. Как часто по ночам слышала она шорох матраца! Она понимала, что он встает с постели, чтобы остаться наедине со своими неясными мыслями и возникавшими в его подсознании смутными образами. Переждав несколько минут, она спускалась по лестнице в холл и садилась на ступеньки, вслушиваясь в темноту. И однажды, впервые за долгое время, это случилось: ей послышались тихие рыдания сильного, гордого мужчины, чья душа словно билась в агонии. Она подошла к нему, но он отвернулся, испытывая и смущение, и страшную боль. «Одному тебе не под силу справиться с этим, мой дорогой, — сказала она. — Так давай же сразимся с невзгодами вместе, как уже делали это раньше». Тогда он начал говорить — сначала скованно, затем все более свободно. Слова полились, как вода из прорванной плотины. И он, перестав наконец сдерживать себя, высказал ей все, что прежде глубоко таил в себе.

Не забудь о деревьях, Дэвид! Мои любимые деревья — это клены! И представь себе кленовый лист! Пусть он напомнит тебе о консульстве, мой дорогой!

Она должна предпринять кое-что! И, преисполнившись этой мысли, Мари дотянулась до шнура и потянула за него, вызывая сиделку.

Через пару минут дверь отворилась. В комнату вошла китаянка лет сорока пяти в накрахмаленном белоснежном халате.

— Чем могу помочь, моя дорогая? — спросила она сочувственно по-английски с милым акцентом.

— Я ужасно устала, но никак не могу уснуть. У вас не найдется на этот случай какой-нибудь таблетки?

— Я спрошу у вашего врача, он пока еще здесь. Думаю, все будет в порядке.

Как только сиделка вышла, Мари встала с постели и подошла к двери. Больничная ночная рубашка, несоразмерно большая, сползла с ее левого плеча, и потоки дувшего из кондиционера прохладного воздуха всколыхнули легкую ткань.

Когда Мари приоткрыла слегка дверь, молодой мускулистый охранник, сидевший справа на стуле, встревоженно вскочил.

— Да, миссис? — спросил он.

— Тс-с-с-с! — приложила Мари указательный палец к губам. — Зайдите-ка сюда! Быстренько!

Немного смущенный молодой китаец проскользнул в комнату. Мари подошла торопливо к постели и легла, не прикрываясь одеялом. При этом ее правое плечо обнажилось: ночная рубашка вновь соскользнула, открыв взору холмик груди.

— Подойдите поближе! — прошептала она. — Я не хочу, чтобы меня еще кто-нибудь слышал.

— Что такое, госпожа? — произнес охранник, не сводя взора с полуобнаженного тела Мари и оставляя без внимания ее лицо и длинные золотисто-каштановые волосы, и нерешительно шагнул вперед, стараясь все же держаться на расстоянии. — Дверь плотно закрыта. Нас никто не может услышать.

— Я хочу вас попросить… — Ее шепот стал едва слышен.

— Даже мне не разобрать, что вы говорите, миссис, — проговорил он, продолжая приближаться к ней.

— Вы — самый милый из всех моих стражей. И вы всегда так добры и внимательны ко мне!

— Для другого отношения к вам, госпожа, нет причин.

— Вы не знаете, почему меня здесь держат?

— Исключительно в интересах вашей собственной безопасности, — солгал охранник нарочито равнодушным тоном.

— Понятно.

Услышав снаружи звуки приближающихся шагов, Мари ловко дернула всем телом. Рубашка соскользнула еще ниже, обнажая и бедра. И тут распахнулась дверь.

— О-о! — испуганно воскликнула китаянка. Было ясно, что представившееся ее взору зрелище произвело на нее весьма неблагоприятное впечатление. Она бросила вопросительный взгляд на пришедшего в замешательство охранника. Мари между тем пыталась себя прикрыть. — Я удивлена, что ты оставил свой пост у двери.

— Госпожа хотела поговорить со мной, — пятясь назад, сказал в свое оправдание стражник.

Сиделка резко повернулась к Мари:

— Это так?

— Да, если только он не лжет.

— Глупость какая-то все это, — пробормотал крепыш охранник, добравшись до двери и открывая ее. А затем добавил: — У госпожи не все в порядке с головой: помутилось сознание. Вот и несет всякую чушь.

С этими словами он вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Сиделка снова внимательно посмотрела на Мари, во взгляде ее ощущалась тревога.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила она.

— Мое сознание ничуть не помутилось, и я вовсе не тот человек, который может нести всякую чушь. Я всегда отвечаю за свои слова. — Мари сделала короткую паузу, потом продолжила: — Пожалуйста, когда тот здоровяк майор уйдет из больницы, зайдите ко мне. Я хотела бы сказать вам кое-что.

— Сожалею, но сделать этого я не могу. Вам надо отдыхать. Вот снотворное для вас. Вода, чтобы запить, как вижу я, у вас есть.

— Но вы же женщина! — произнесла Мари, выразительно посмотрев на сиделку.

— Да, женщина! — не без гордости согласилась азиатка. Она поставила бумажный стаканчик с таблеткой на столик у кровати Мари и вышла из комнаты, бросив напоследок вопросительный взгляд на свою пациентку.

Мари выбралась из постели и, подойдя на цыпочках к двери, приложила ухо к металлической панели. До нее донеслись приглушенные отзвуки торопливого разговора, скорее всего на китайском. О чем бы ни был и как бы ни протекал этот короткий взволнованный диалог и чем бы он ни закончился, начало было ею положено. «Побольше размышляй над тем, что ты видишь, — не раз внушал ей Джейсон Борн в те чертовски трудные дни, которые они провели в Европе. — Это оказывается куда эффективней, чем что-либо иное. Увиденное позволяет тебе делать гораздо более достоверные заключения, чем самая правдоподобная ложь, которой люди столь охотно пичкают друг друга».

Она подошла к бельевому шкафу и открыла его. Похитители оставили ей некоторые из вещей, купленных для нее здесь, в Гонконге. Кроме того, там лежали брюки, блузка и туфли, которые были на ней в тот день, когда ее доставили в больницу. Никому даже в голову не пришло убрать их. Да и зачем они стали бы делать это? Ведь ни у кого не вызывало сомнения, что она тяжело больна: все видели собственными глазами, как ее била дрожь и душили спазмы. Будь на их месте Джейсон Борн, он бы сразу понял, что к чему.

Она взглянула на небольшой телефонный аппарат, стоявший на столике. Это был компактный прибор со встроенной в него панелью с кнопками для набора номера. Мари удивлялась, зачем он вообще здесь находится, когда звонить ей было некому. Она подошла к столику и сняла трубку. В ней было тихо, как и ожидала она. С помощью телефона Мари могла лишь подать сигнал для сиделки. Это все, что нужно было ей в данный момент, и все, что ей дозволялось.

Подойдя к окну, Мари приподняла белую занавеску, чтобы взглянуть с сожалением на ночной город. В небе над Гонконгом сияли яркие разноцветные огни. И ей подумалось вдруг, что небо это было ближе ей сейчас, чем земля. Да будет так, как сказал бы Дэвид, или, скорее, Джейсон.

Вот дверь. А за ней — коридор.

Да будет так!

Она подошла к умывальной раковине. Больничная зубная паста и щетка были еще в пластиковом мешочке, мыло, тоже нетронутое, лежало в бумажной упаковке. Другими словами, она ни к чему не прикасалась, все было девственно чисто.

Дальше располагалась ванная. Там все было то же самое, за исключением автомата по выдаче гигиенических салфеток и небольшой инструкции к нему на четырех языках с описанием того, что можно и чего нельзя делать.

Мари вернулась в палату. Что же она искала? Что бы это ни было, поиски ее не увенчались успехом.

«Исследуй все вокруг. И ты непременно найдешь то, что может тебе пригодиться», — говорил ей Джейсон, а отнюдь не Дэвид.

И тут она нашла то, что ей требовалось.

Некоторые больничные койки, — как раз такие, какая была у Мари, — имели внизу у ножки рычаг, с помощью которого можно было при необходимости поднимать и опускать постель. Этим рычагом пользовались, как правило, в тех случаях, когда нужно было сделать внутривенное вливание через капельницу или когда врач предписывал больному лежать в определенной позе, например, при вытягивании конечностей, в случае перелома костей. Сиделка, следуя полученным ею предписаниям, снимала рычаг с упора и, нажимая на него, вращала его влево или, наоборот, отпускала его, позволяя ему вращаться в другую сторону. Подобная процедура проделывалась нередко и в часы посещений, когда родственник или знакомый уступал просьбам больного изменить положение койки, хотя бы это и противоречило требованиям лечащего врача.

Мари было известно устройство таких коек и предназначение подобных рычагов. Когда Дэвид лечился после ранений, полученных им в офисе учреждения под звучным названием «Тредстоун-71», жизнь его поддерживали внутривенные инъекции, и Мари неоднократно наблюдала за тем, как это делалось. Будущий супруг ее вынужден был терпеть невыносимую боль, и сиделки понимали, что если они хотят хоть немного облегчить страдания больного, то им следует пренебречь строгими врачебными предписаниями. Когда однажды Мари сама попробовала покрутить рычаг, то обнаружила, что это значительно легче, чем гладить утюгом.

Она решительно сдвинула с места рычаг и, нырнув в постель, предоставила механизм самому себе. В ожидании дальнейшего хода событий Мари думала о том, сколь различны были двое мужчин, которых она любила. Джейсон, ее возлюбленный, проявлял удивительное хладнокровие и терпение, чтобы в нужный момент обрушиться неожиданно на противника и сохранить тем самым себе жизнь. Зато Дэвид, ее супруг, такой податливый, такой послушный, когда он пребывал в роли ученого-востоковеда, отрицал любое насилие, включая давление на человеческую психику, поскольку сам в полной мере испытал все это и считал, помимо всего прочего, что необходимость отказываться от проявления нормальных человеческих чувств превращает людей в животных. И вот теперь его заставляют принять обличье человека, которого он глубоко презирал.

Дэвид, мой Дэвид! Мне бы толику твоего здравого смысла! Как я люблю тебя!

В коридоре послышался шум. Мари взглянула на часы на столике. С тех пор, как она подняла трубку телефона, прошло шестнадцать минут.

Когда вошла сиделка, руки больной лежали поверх одеяла, а веки были опущены, как если бы она задремала.

— Все хорошо, моя дорогая, — проговорила женщина, идя к кровати. — Вы тронули меня, не стану отрицать. Но я вынуждена подчиняться приказам, а инструкции по поводу вас очень строгие. Поэтому мне пришлось дожидаться, когда уйдут отсюда этот майор и ваш врач. Так что же вы хотели мне сказать?

— Не… сейчас, — прошептала Мари. Ее голова откинулась вниз, а выражение лица свидетельствовало о том, что она скорее спит, чем бодрствует. — Я так устала… Я приняла… таблетку.

— Охранник больше не наведывался?

— Он больной человек… Он никогда не прикасался ко мне, да я бы этого и не допустила. Но он такое мне показывал… Я так устала…

— Что подразумеваете вы под «больным человеком»?

— Ему… так нравится смотреть на женщин… Он не беспокоит меня, когда я… сплю… — Веки Мари упали, и глаза закрылись.

— Цзан![57] — возмущенно выдохнула сиделка. — Грязная скотина! — Повернувшись на одних пятках, она вышла из палаты и, затворив за собой дверь, набросилась на охранника: — Женщина спит!.. Ты меня понимаешь: спит!

— Ну и слава Богу!

— Она сказала, что ты еще не дотрагивался до нее.

— Я об этом и думать не думал.

— И теперь не думай!

— Нечего мне читать лекции, старая карга: и без тебя знаю, что мне делать.

— Смотри у меня в случае чего! Все расскажу майору Лину утром! — Сиделка смерила взглядом охранника и двинулась по коридору, всем своим видом и походкой демонстрируя агрессивный характер своих намерений.

— Эй, вы! — раздался тревожный шепот из-за слегка приоткрытой двери палаты Мари. Затем, подвинув дверь еще на один дюйм, Мари спросила: — Кто она, эта сиделка?

— Мне казалось, вы уже заснули, миссис, — смутился охранник.

— Она сказала мне, что собирается выяснить у вас кое-что.

— Что именно?

— Она только что снова заходила ко мне! Говорит, что здесь имеются какие-то двери, ведущие в другие помещения. Кто же она такая?

— Как это — кто такая?

— Тише! И не смотрите на меня, а то она увидит!

— Она свернула по коридору направо.

— Никогда ей ничего не говорите! Лучше Дьяволу откройтесь, чем этой женщине! Понимаете, что я имею в виду?

— Откуда мне понять, кто из вас что имеет в виду! — взмолился охранник, говоря подчеркнуто размеренно, но уставившись в противоположную стену. — Я понятия не имею, чего вы хотите от меня, госпожа, и чего она хочет!

— Войдите-ка сюда! Да поживее! По-моему, она — коммунистка! Из Пекина!

— Бэйдцзина?

— Да. Я не хочу никуда убегать с ней! — Мари распахнула дверь и притаилась за ней.

Когда охранник шагнул в палату, дверь с шумом закрылась за ним. В комнате было темновато: слабый свет сочился только из-за полураспахнутой двери ванной. И, хотя вошедшего было хорошо видно, сам он ничего не мог видеть.

— Где вы, миссис?.. Не беспокойтесь, она до вас не доберется, где бы вы ни…

Больше охраннику не удалось ничего сказать: Мари обрушила на его череп стальной рычаг от подъемного механизма койки с такой силой, с какой деваха с ранчо близ Онтарио когда-то стегала кнутом коров на пастбище.

Страж моментально отключился. Мари опустилась на колени рядом с ним и быстренько принялась за дело.

Китаец был мускулистым, но роста небольшого и к тому же стройного сложения. Мари, в свою очередь, к крупным женщинам не относилась, хотя и была довольно высокой. Если что-то где-то подколоть, а где-то сделать складку, одежда и обувь охранника вполне могли подойти ей на случай бегства. Однако оставались волосы, создававшие проблему. Мари внимательно осмотрела палату… «Исследуй все вокруг. И ты непременно найдешь то, что может тебе пригодиться»… И она впрямь нашла то, что ей было нужно. Из-за дверцы хромированного шкафчика на столике выглядывал конец полотенца для рук. Она вытащила его, замотала волосы узлом на голове и обвязала их полотенцем, тщательно подоткнув внутрь его край. Вне всякого сомнения, подобный головной убор выглядит по меньшей мере своеобразно и наверняка привлечет к себе внимание, но при случае может сойти за тюрбан.

Охранник, когда с него стаскивали обувь и носки, застонал и попытался было приподняться, но тут же снова впал в бессознательное состояние. Мари подскочила к шкафу, схватила в охапку свою одежду и, подойдя к двери, осторожно приоткрыла ее — не больше чем на дюйм. Две сиделки — одна азиатка, другая белая — тихо беседовали в холле. Китаянка была другая, а не та, что приходила к ней только что и выслушивала ее жалобы по поводу приставаний охранника. Потом подошла еще одна сиделка, кивнула этим двоим, и все трое двинулись в дальний конец холла, к двери в кладовку. На столике, в полусотне футов дальше по коридору, зазвонил телефон. Перед конторкой от коридора ответвлялись боковые переходы. С потолка свисал указатель «Выход» со стрелкой, показывавшей направо.

Вскоре вернулись две сиделки и, стоя у конторки, продолжили болтовню. Затем из кладовки вышла и третья, с кипой простыней.

«Чтобы удачно совершить побег, необходимо тщательнейшим образом подготовиться к нему, разбив свой план на несколько этапов и используя любой промах тюремщиков».

Мари выскользнула из палаты и, пробежав незаметно по холлу к кладовке, шмыгнула в помещение и притворила за собой дверь. И тут же в холле раздался возмущенный вопль. Послышались быстрые шаги, потом еще и еще.

— Охранник! — орала сиделка-китаянка по-английски. — Где этот мерзавец охранник?

Мари приоткрыла на дюйм дверь кладовки. Три разгневанные сиделки подбежали к ее палате и исчезли за дверью.

— Ты?! Тебя раздели!.. Цзан сайл!..[58] Мерзкий кобель!.. Надо заглянуть в ванную!..

— Ты?! — не очень уверенно произнес охранник, обращаясь к сиделке, присматривавшей за Мари. — Это ты помогла ей бежать! Я арестую тебя и доставлю к моему начальству!

— Пусти меня, негодяй! Что ты городишь?

— Ты — коммунистка! Из Бэйдцзина!

Мари Выскользнула из кладовки с полотенцем, завязанным узлом над головой, и побежала по коридору к указателю «Выход».

А вслед ей неслось:

— Позовите майора Лина! Я задержал коммунистического агента!

— Вызовите полицию! У нас здесь извращенец!

Выбравшись из больничного здания, Мари заскочила на автомобильную стоянку, где было потемнее, и затаилась в тени между двумя машинами. Ей необходимо было оценить ситуацию и решить, что же делать дальше. Малейшая неточность с ее стороны была чревата самыми печальными последствиями.

Она сбросила с головы полотенце, положила аккуратно на землю прихваченную с собою одежду и начала рыться в карманах униформы охранника, надеясь обнаружить бумажник или кошелек. Бумажник действительно нашелся. Она открыла его и пересчитала в тусклом свете содержимое — немногим более шестисот гонконгских долларов, что составляло менее ста американских. Этого, пожалуй, должно было хватить, чтобы снять номер в отеле. Затем Мари извлекла кредитную карточку коулунского банка с претенциозной надписью: «Не выходите из дома без нашей карточки». В случае чего она сможет воспользоваться этой штуковиной.

Отложив в сторону деньги и пластиковую карточку, Мари сунула пустой бумажник обратно в униформу и приступила к сложной процедуре переодевания, обозревая в то же время улицу за больничным двором. К счастью для нее, там было полно народу: растворившись в толпе, она сразу бы оказалась в относительной безопасности.

Неожиданно на стоянку зарулила машина и, скрипнув тормозами, остановилась напротив аварийного выхода. Мари привстала и посмотрела сквозь оконные стекла автомобиля, служившего ей прикрытием. Из машины вылезли грузный майор-китаец и аккуратненький, чопорный доктор и направились ко входу. Как только они скрылись за дверью, Мари выскочила со стоянки на улицу.

Она пробродила по городу не один час. Заходила в небольшие закусочные, где с жадностью набрасывалась на еду, — правда, до тех пор, пока ее не стало тошнить от одного вида бутерброда с котлетой.

Глянув на себя в зеркало в женском туалете, Мари обнаружила, что, хотя и изрядно похудела, а под глазами у нее обозначились темные круги, она все же не изменилась до неузнаваемости. И, к тому же эти проклятые волосы! Ее, конечно, станут искать по всему Гонконгу, и первым пунктом во всех описаниях ее внешности будут ее высокий рост и волосы. Со своим ростом она мало что могла поделать, а вот прической надо было решительно заняться.

Мари зашла в галантерейный магазинчик. Там она купила заколки и зажимы. Помня, как советовал ей поступать в подобных случаях Джейсон, когда в Париже во всех газетах появились ее фотографии, она завязала волосы сзади узлом и плотно пришпилила их с обеих сторон. В результате лицо ее приобрело грубоватость, черты его стали рельефнее, чему в немалой степени способствовало то, что она похудела и не пользовалась косметикой. Получилось как раз то, чего добивался Джейсон, он же — Дэвид, в Париже… Нет, подумала Мари, в Париже Дэвида тогда не было, а был только Джейсон Борн… Сейчас и здесь, в Гонконге, стоял ночной мрак, как когда-то там, в Париже.

— Зачем вы так поступаете, мисс? — удивился стоявший рядом с зеркалом клерк. — У вас такие замечательные волосы, просто великолепные!

— О?.. Я просто устала без конца их расчесывать, вот и все.

Выйдя из магазинчика, Мари купила у уличного торговца, мягкие туфли, затем — уже у другого — имитацию фирменной сумки со сработанной под подлинную верхней частью. Теперь у нее оставалось сорок пять американских долларов.

Мари не имела ни малейшего представления о том, где смогла бы она переночевать. Было то ли слишком поздно, то ли слишком рано, чтобы идти в консульство. Никому не известная канадка, прибывшая после полуночи и пожелавшая ознакомиться со списком сотрудников этого учреждения непременно вызовет тревогу. И к тому же до этого у нее не было времени, чтобы подумать, как получше сформулировать свою просьбу.

Она никак не могла решить, куда же ей направить стопы. А ей так хотелось спать!

«Не предпринимай ничего, когда ты устала и тебе ничего дельного не приходит в голову. Вероятность просчета в таком случае слишком велика. Отдых — то же оружие. Не забывай об этом».

Когда Мари шла вдоль выстроившихся в ряд лавок, многие из которых уже закрывались, она обратила внимание на пару молодых американцев в синих джинсах, торговавшихся с владельцем киоска, выставившим на продажу рубашки с короткими рукавами.

— Салют, приятель, послушай-ка меня! — говорил парень. — Не хочешь ли еще что-нибудь сбыть сегодня, а? То есть еще малость заработать, кроме тех нескольких динерос[59], которые уже позвякивают в твоем кармане?

— При чем тут динерос? — возразил с улыбкой лавочник. — У меня — только доллары! И у вас они тоже имеются! У меня же дети, а вы хотите вырвать у них кусок изо рта!

— Может, у него есть не только дети, но еще и ресторанчик? — предположила девушка.

— Вам нужен ресторан? С настоящей китайской кухней?

— Господи, а ведь и правда, Люси!

— У моей троюродной сестры со стороны отца есть замечательное заведеньице в двух кварталах отсюда. Очень близко, очень дешево, очень вкусно!

— Забудь об этом, — отрезал парень. — Четыре доллара, американские, за шесть рубашек. Если не согласен, мы уходим.

— Согласен. Но только потому, что вас двое против одного. — Лавочник схватил деньги и запихнул шесть рубашек в бумажный пакет.

— Ты — чудо, Баз! — поцеловала приятеля в щеку девушка и рассмеялась. — Он собирался заработать четыреста процентов на каждой!

— Ну и примитивные у тебя понятия о бизнесе! Здесь же своя красота, своя эстетика! Охотничий азарт, удовольствие от словесной дуэли!

— Если мы когда-нибудь поженимся, я буду до конца дней своей ничтожной жизни во всем тебя слушаться, мой великий коммерсант!

«Время от времени благоприятные возможности возникают как бы сами собой. Сумей же вовремя их распознать, чтобы тут же воспользоваться ими».

Мари приблизилась к двум студентам.

— Извините меня, — обратилась она к девушке, — я нечаянно услышала ваш разговор…

— Разве это было не потрясающе? — прервал ее юноша.

— Очень ловко! — согласилась Мари. — Но, по-моему, ваш приятель-торговец тоже не прогадал. Эти рубашки ему достались не дороже чем по двадцать пять центов за штуку.

— Четыреста процентов, — кивнула девушка. — Вот он, краеугольный камень их тактики в торговле, гарантирующий успех дела.

— Краеугольный камень?

— Так обычно говорят ювелиры, — объяснила Мари. — Только они рассчитывают в лучшем случае на прибыль в сто процентов от вложенного капитала, но никак не в четыреста.

— Я окружен обывателями! — вскричал юноша. — Я, спец по истории искусств! Тот, кто когда-нибудь возглавит «Метрополитен»![60]

— Только не пытайся его купить! — парировала девушка и повернулась к Мари. — Простите, мы не выясняем отношения, а только забавляемся… Но мы вас прервали…

— Я попала в затруднительное положение, а все потому, что мой самолет опоздал на сутки, и я в результате отстала от своей туристической группы, направляющейся в Китай. Отель забит под завязку, и я хотела бы узнать у вас…

— Где кинуть кости на ночь, да? — закончил за нее студент-искусствовед.

— Вот именно. Откровенно говоря, хотя у меня при себе и имеются деньги, запас их все же весьма ограничен: я простая школьная учительница из штата Мэн, преподаю экономику.

— Не так уж плохо, — улыбнулась ей девушка.

— Конечно, я догоню свою группу, но, боюсь, это произойдет только завтра, а не сегодня ночью.

— Мы постараемся вам помочь, не так ли, Люси?

— Точно, что-нибудь придумаем! У нашего колледжа заключено соглашение с Китайским университетом[61] в Гонконге.

— Не ахти какой у них сервис, но цена за ночь вполне приемлемая, — вставил юноша. — Три американских доллара. Но, что весьма прискорбно, порядки в этом заведении весьма старомодные.

— Он имеет в виду действующее там и поныне жесткое пуританское правило: мужчины и женщины селятся порознь.

— «Мальчики и девочки, собирайтесь вместе!» — пропел «спец по истории искусств» и добавил: — Да черт с ними со всеми!

Мари сидела на казарменного типа койке в огромном помещении с потолком, вознесенным на пятьдесят футов над полом. Ей пришло в голову, что это, возможно, спортивный зал. Вокруг нее спали и бодрствовали юные представительницы прекрасного пола. Большинство лежали тихо, лишь кое-кто похрапывал. Несколько девиц дымили сигаретами. Порой кто-то направлялся вразвалку в ванную, и там вспыхивали огоньки. Мари казалось, что она очутилась среди детей, и ей самой захотелось стать ребенком, которому не надо опасаться, что его станут вдруг преследовать.

Дэвид, как ты мне нужен! Ты думаешь, что я очень сильная, но справиться со всем этим и я не могу! Что мне делать теперь? Как поступить?

«Исследуй все вокруг. И ты непременно найдешь то, что может тебе пригодиться», — услышала она Джейсона Борна.