В реставрационной мастерской Михал Ольшевский сидел не просто так, там находилось его рабочее место, поскольку кабинет хранителя занял реставратор, официально исполняющий обязанности руководителя музея. Некоторая путаница в должностях и кабинетах объяснялась простой причиной: хранитель музея пошел в декретный отпуск, двухгодичный. В этой ситуации было естественным руководство музеем поручить реставратору, опытному, заслуженному работнику музейного дела, а молодому сотруднику Ольшевскому вменялось в обязанности хранение, упорядочение и забота об экспонатах музея. С присущей ему молодой энергией и преданностью любимому делу Михал Ольшевский быстро привел в порядок не очень большие фонды музея, и вот теперь, сидя на своем рабочем месте и глядя на облака в весеннем небе, предавался мечтам. В мечтах ему являлись неисчислимые произведения искусства потрясающей красоты и неимоверной исторической ценности.

Фанатично преданный любимому делу, Михал Ольшевский мечтал провести жизнь в окружении исторических шедевров, мечтал о потрясающих открытиях, мечтал о том, как он, молодой искусствовед, лично обнаружит какие-то до сих пор не известные миру ценности, извлечет на свет Божий и явит изумленному человечеству дотоле Не известные ему шедевры. К какой области искусства будут относиться упомянутые шедевры — неважно, главное, чтобы они представляли историческую и культурную ценность и до сих пор пребывали в забвении и неизвестности. В мечтах молодой искусствовед неторопливо, солидно прохаживался по залам своего музея, витрины которого буквально ломились от всевозможных бесценных экспонатов. Может быть, эти мечты явились реакцией на то, что до сих пор приходилось видеть молодому человеку в действительности: полупустые залы наших жалких музеев и предметы искусства, валяющиеся, запыленные, поломанные, позабытые не только на чердаках и в подвалах наших соотечественников, но и в хранилищах многих музеев.

Равнодушное отношение к делу, бюрократизм, воровство, процветающие в нашем музейном деле, глубоко ранили впечатлительную душу молодого энтузиаста, и он поклялся себе положить всю жизнь во имя исправления зла, приложить все силы к тому, чтобы отыскать достойные произведения нашей старины, привести их в достойный вид и представить на обозрение самой широкой общественности: детям и взрослым, специалистам и профанам, полякам и иностранцам. И всем разъяснять истинную роль искусства в развитии человечества, воспитывать уважение к отечественной истории и культуре. И создать музей, которому Лувр и в подметки не годится!

Короче, Михал Ольшевский был не просто идеалистом и энтузиастом, но прямо-таки маньяком музейного дела.

Музей, ставший первым местом работы молодого энтузиаста, сильно отличался от созданного им в мечта. Экспонатов в нем было — раз, два и обчелся, в основном — старое оружие, причем самые старые самопалы относились к семнадцатому веку, следовательно, на вкус Михала Ольшевского, были слишком молоды. Ну и не очень ценны в художественном отношении. Правда, в коллекции старинного оружия выделялись своей тонкой работой алебарды, к которым Михал питал теплые чувства и часто, когда никто не видел, чистил их, полировал и даже точил, так что как минимум две алебарды всегда находились у него под рукой.

Безмятежную картину весенних облаков нарушила налетевшая с карканьем стая воронья, и одновременно послышался шум приближавшейся машины. Автомашина, омерзительное творение современности, никак не вписывалась в благостную картину древности, проходящую перед мысленным взором молодого музейного работника. Как утопающий за соломинку, Михал Ольшевский схватился за одну из висящих на стене алебард, памятуя, что поклялся не на жизнь, а на смерть сражаться с противниками святого дела.

Тяжелой и неудобной в обращении была алебарда — как только наши предки обходились с ней? Михал попробовал изобразить воинственный замах, но получилось нечто жалкое и совсем не воинственное. Заинтересовавшись техникой владения холодным оружием, молодой искусствовед испробовал несколько приемов, со свистом разрезая воздух. Неплохо, можно, пожалуй, и метнуть!

Машина, шум которой привел Ольшевского в воинственное настроение, была пикапом Адама Дудяка, который явился в музей со своим даром. Музей был открыт, но Адам не обнаружил в нем ни одной живой души, куда ни толкался. Постучав наконец в какую-то дверь и опять не получив ответа, он отворил ее и без спроса вошел, ибо руки уже занемели от тяжести проклятой шкатулки.

Что-то со страшным свистом пролетело перед самым носом Адама Дудяка. Отшатнувшись, он заехал локтем в стеклянную витрину, а проклятая шкатулка выпала из рук и с грохотом свалилась на пол. То непонятное — страшное, свистящее, описав великолепную дугу, вонзилось в самую середину вывалившихся из шкатулки бумаг.

Неизвестно, кто больше испугался — Адам Дудяк или Михал Ольшевский, которому стало плохо при мысли, что он чуть не убил человека своим средневековым оружием. Буквально в последний момент удалось немного изменить траекторию полета. Уставившись на еще трепещущее древко, Михал с ужасом припомнил, что недавно так старательно заточил лезвие…

При падении шкатулки крышка ее раскрылась, бумаги высылались, и алебарда вонзилась в самый центр запечатанного конверта, сломив три красные сургучные печати. Увидев такую меткость, Адам Дудяк и вовсе остолбенел. В реставрационной мастерской повисло тяжкое молчание.

Нарушил его посетитель, первым придя в себя. Возможно, он вспомнил строгую жену и решил довести начатое дело до конца.

— Можно? — робко поинтересовался Адам Дудяк, так как все еще стоял в дверях.

При звуках его голоса хозяин кабинета очнулся.

— Конечно, конечно, — заторопился он, — входите, пожалуйста. Вы по какому делу?

Михал всеми силами старался взять себя в руки. Это же надо, так осрамиться! Посторонний человек не только стал свидетелем его дурацких упражнений со старинным оружием, но еще он, Михал, чуть не прикончил этого постороннего этим старинным оружием! Напустив на себя солидность, он пытался хоть как-то сгладить первое впечатление, совсем не слыша того, о чем говорит нежданный посетитель.

А тот перешагнул наконец порог и нагнулся над своим разбросанным имуществом. Михал с трудом извлек вонзившуюся в пол алебарду, помог гостю собрать бумаги в шкатулку, и они вдвоем подняли ее и поставили на стол.

Поняв, что странный молодой человек его не слушает, Адам, начавший было излагать свое дело, растерянно замолчал. И молча наблюдал за тем, как этот музейный псих вынимает одну за другой бумаги из его шкатулки и, похоже, запросто их читает. Со все возрастающим изумлением посетитель отмечал и другие тревожные симптомы: глаза полоумного сотрудника музея загорелись подозрительным блеском, руки стали дрожать, щеки пылать. Ох, в недобрый час явился он, Адам, в этот сумасшедший дом! Может, смыться, пока не поздно?

А Михал Ольшевский, не веря глазам своим, продолжал лихорадочно просматривать документы, все еще до конца не осознавая, какое бесценное богатство попало в его руки. Нет, надо что-то немедленно сделать, чтобы дать выход душившим его эмоциям, иначе и в самом деле спятит! Заорать во весь голос? Кувыркнуться? Пуститься вприсядку? Тут взгляд молодого человека случайно упал на совсем перетрусившего посетителя, и Михал сдержал себя. Да плевать на то, что этот человек застал его за недостойным занятием, этому человеку он все простит, ради его удовольствия он, Михал, готов жонглировать даже вот этим орудийным лафетом!

— Проше пана! — в радостном изумлении вскричал Михал. — Откуда это у вас? Такое сокровище!

— Да я вам уже полчаса объясняю откуда, а вы не слушаете! — укоризненно произнес посетитель.

— Как не слушаю? Конечно же слушаю! Повторите еще раз!

Адам Дудяк терпеливо повторил свой рассказ о том, как ремонтировал дом, как под кирпичным полом в подвале обнаружили они вот этот самый железный ящик, как, посоветовавшись с супругой, решили преподнести найденные старинные бумаги в дар музею.

Странный молодой человек, похоже, опять слушал вполуха, так как попросил посетителя повторить все еще раз. Адам Дудяк послушно повторил, ведь сумасшедших лучше не раздражать.

— Откуда же в вашем доме взялись документы? — удивился чокнутый. — И как они уцелели в войну?

Адам пояснил:

— А в нашем доме в войну жил один нотариус. Он еще до войны начал строить себе дом, а пока мой отец сдал ему свой. Вот он и жил. Когда пришли немцы, так всю семью нотариуса и замели, потому как жена его была еврейка. А дом уцелел, из-за посудомойки.

— Не понимаю, какой посудомойки?

— А была у нотариуса прислуга, девка из деревни, в посудомойках работала. Она и донесла немцам на жену нотариуса, так немцы эту девку не тронули, в доме нотариуса оставили. Она еще там устроила нечто вроде борделя для немцев, сама работала и подружек привлекала. Девка и в самом деле крепкая была, как репка, только вот вредная… Ну а как немцы к ней ходили, то дома не тронули, не сожгли, не разграбили, он и уцелел в войну. А девка куда-то подевалась…

— А вы не помните фамилии нотариуса?

— Как не помнить? Лагевка его фамилия. Болеслав Лагевка.

— И вы думаете — шкатулку он запрятал?

— А кто ж еще? Ясно, он. Больше в доме никто не жил. Мы весь дом ему оставили, хорошо платил, а сами угол снимали у родных. А нотариус, видать, на всякий случай, и спрятал в подвале документы — авось, хоть они уцелеют.

— Когда вы их обнаружили?

— Позавчера. Одиннадцатого, значит.

— Болеслав Лагевка, — взволнованно повторил молодой искусствовед и вынул из шкатулки снова какой-то документ. Болеслав Лагевка, по всей видимости, прямой потомок того самого нотариуса Лагевки, который сто лет назад оформлял вот эти документы, скрепленные его подписью. Внук или правнук. Документы обнаружены позавчера, одиннадцатого. Сегодня, выходит, тринадцатое. Тринадцатое, какое счастливое число!

«Выходит, сегодня тринадцатое, — одновременно подумал Адам Дудяк. — Ну, теперь понятно, почему мне так не повезло! Чертова дюжина! Вот и наткнулся в музее на этого полоумного. Смотри-ка, опять не слушает, что ему говорят, уставился в угол и плевать ему на него, Адама». А Адам как раз приступил к самому главному — спотыкаясь на каждом слове, стал говорить о том, что ему бы какую-никакую справку получить из музея… А лучше не просто справку, а что-нибудь посолиднее, благодарность что ли…

До Михала наконец дошло, что посетитель о чем-то его просит. С трудом оторвавшись от собственных радужных мыслей, он заставил себя прислушаться. Посетитель нечленораздельно бормотал что-то о горсовете, каком-то участке земли и праве первой покупки, о том, как он, Адам, трудится день и ночь не покладая рук, и отец его всю жизнь вкалывал, и дед тоже…

Кажется, Михал понял, в чем дело. Этот замечательный человек, этот честный труженик, этот бескорыстный патриот просит о такой малости! Конечно, разумеется, сию секунду, вот только прочитает, что написано на конверте со сломанными печатями: «Завещание ясновельможной пани Зофьи Больницкой, урожденной Хмелевской, составленное нотариусом Варфоломеем Лагевкой дня одиннадцатого апреля 1901 года от Рождества Христова, в день двадцать пятой годовщины побега из дому ясновельможной панны Катажины Больницкой». Надо же, такое совпадение! Именно одиннадцатого апреля произошло столько знаменательных событий! Скорее, скорее разобрать документы, досконально ознакомиться с делом Больницких! Ах, да, сначала надо избавиться от этого чудесного человека, от этого замечательного патриота.

Адам Дудяк уже потерял последнюю надежду добиться от ненормального сотрудника музея не только благодарности с печатью, но и простой справки, подтверждающей передачу в дар музею старинных документов, и в полном отчаянии еще что-то бормотал о своих патриотических чувствах, потерянном рабочем времени, жене, пославшей его в музей, и детях-отличниках. Тут музейный придурок будто очнулся и проявил бешеную энергию. Сорвавшись с места, он силой выволок Адама из реставрационной мастерской и втащил в кабинет начальства, опрометью бросился обратно в мастерскую за какими-то печатями, потом смотался туда же за бланками с грифом музея, потом выволок Адама и из кабинета начальства, выкрикивая что-то невразумительное о городском ЗАГСе. Поначалу слегка ошалевший Адам упирался, потом до него дошло, что именно выкрикивал псих — загсовская машинистка лучше всех в целом воеводстве умеет заполнять официальные бланки. Адам перестал упираться, подчинившись безумцу, и лишь выдвинул робкое предложение — может, не мчаться в ЗАГС пешком четыре километра, а подъехать туда на его, Адама, пикапе. Рациональное предложение чокнутый осознал, когда они с Адамом галопом домчались до шоссе, и они, галопом же, вернулись обратно, к упомянутому пикапу.

Черев час с делом было покончено. Беспредельно счастливый Адам Дудяк вернулся домой, прижимая к груди драгоценные свидетельства его гражданского подвига — на бланках, скрепленные всеми необходимыми печатями и подписями. Официальные документы были выдержаны в столь восторженных, пламенных тонах, что с успехом могли бы заменить и Золотой Крест Заслуги.

Оформив все необходимые документы и сердечно рас-, прощавшись с дарителем-патриотом, Михал Ольшевский вернулся в музей. Наконец он остался один на один с драгоценной находкой! Запершись на ключ, он занялся ее тщательным изучением.

Торжественно, не торопясь, стараясь продлить ни с чем не сравнимое удовольствие, молодой человек взял в руки документ, содержание которого потрясло его при беглом чтении еще в присутствии дарителя. Документ был озаглавлен: «Перечень имущества, доверенного ясновельможной пани Зофьей Больницкой нотариусу Варфоломею Лагевке с последующей передачей упомянутого имущества ее наследникам в соответствии с последней волей завещательницы, выраженной ею в завещании от 11 апреля 1901 г. от Р. X.» Начало документа сохранилось превосходно, середина же и конец — хуже, ибо написаны были на плохой бумаге, которая настолько вся пожелтела и сморщилась, что некоторые слова невозможно было разобрать.