— Почему вы сидите здесь одна в полной темноте? — Женевьева вздрогнула и резко обернулась. В дверном проеме гостиной возник силуэт мужчины. Его появление в этот час было столь неожиданным, что она слегка растерялась. Но не испугалась, потому что узнала его по голосу.

— Что вы здесь делаете, Бенедикт?

— Вообще-то я задал вам вопрос первым.

Он уже совсем собирался войти в гостиную, но потом передумал и остался в проеме. В призрачном лунном свете, лившемся из окна, он выглядел загадочно и немного зловеще.

— Я просто забыла зажечь свечи, — смутившись, объяснила Женевьева.

— Забыли? — недоверчиво переспросил Бенедикт.

— Да. У меня с утра болит голова, и я сегодня очень рассеянна. Я просто не заметила, что уже стемнело, тем более шторы были не задернуты.

— Вы опять болтаете вздор, Женевьева. — Он осуждающе покачал головой. — Не желаете быть со мной откровенной.

— А вы вторгаетесь в мой дом! — возмутилась она, сердито сверкнув глазами в полутьме.

— Да, — согласился Бенедикт. — Но я был вынужден это сделать, потому что беспокоился. Кстати, ваш дворецкий сказал, что вас нет дома.

Она нетерпеливо взмахнула рукой.

— Ни для кого не секрет, что, когда люди не хотят принимать гостей, они просят прислугу сказать, что их нет дома… — неуверенно проговорила она.

— Это происходит слишком часто. Вам не кажется? — невозмутимо сказал Бенедикт. — И вчера утром, и сегодня вечером повторилась одна и та же история — ваш дворецкий утверждал, что вас нет дома. Но я-то знаю, что это неправда. Объясните мне, что происходит. К чему эта ложь?

— Да, вы правы, я дома, но не хотела принимать гостей, — тяжело вздохнула Женевьева. — У меня просто нет настроения. Не всегда же хочется, чтобы вокруг толпился народ.

— Не всегда, — согласился Бенедикт. — Но мне кажется, здесь дело в чем-то другом. Вы не хотели принимать любых гостей или каких-то определенных? Вы кого-то боитесь?

Он говорил вежливо и спокойно, но сквозь его слова проглядывало неодобрение. Она явно скрывает что-то от него. Нужно было срочно спасать положение и придумывать достоверную причину, почему она вот уже два дня никого не желает принимать.

— У меня болела голова… — начала Женевьева, но Бенедикт язвительно перебил:

— Целых два дня?

— И даже больше. Она болит у меня с того дня, как мы с вами встретились у церкви Святого Георгия и вы довезли меня домой в своей карете, — принялась объяснять Женевьева.

— А вот это уже больше похоже на правду, — одобрительно кивнув, проговорил Бенедикт. — Вы делаете успехи на пути откровенности со мной.

Женевьева сердито посмотрела на него:

— Но как вам удалось войти сюда? Ведь я приказала дворецкому никого ко мне не пускать.

Бенедикт пожал плечами:

— Все очень просто. Я сделал вид, что поверил ему, а на самом деле никуда не ушел, подождал, пока он покинет холл, и после этого беспрепятственно вошел в дом и разыскал вас.

— Значит, вы проникли в мой дом обманом? И вам это так легко удалось? Никогда бы не подумала, что вы обладаете навыками вора.

— Вора? Но я не взламывал замки. Дверь была не заперта, я просто вошел.

— Это нисколько не оправдывает ваш поступок и…

— Подождите, я скоро вернусь. — С этими словами Бенедикт вышел в холл и спустя несколько минут вернулся с канделябром с тремя горящими свечами. Теперь, при свете, он мог хорошо рассмотреть Женевьеву. И то, что предстало его взору, очень его взволновало.

— Вы плакали? Вы чем-то расстроены? Кто вас обидел?

Да, она действительно плакала. Все эти два дня.

— Почему вы молчите, Женевьева? — допытывался он.

Платье персикового оттенка, которое было на ней в этот день, подчеркивало болезненную бледность лица. Небесно-голубые глаза казались еще больше, чем обычно. За эти дни Женевьева заметно похудела. А в этот вечер и вовсе казалась удивительно хрупкой и уязвимой. Бенедикту внезапно захотелось защитить ее от какой-то неведомой ему опасности. Он и сам не отдавал себе отчета в этом желании. Для него, человека спокойного, немного даже холодного, подобные желания были непривычны.

Тут ему в голову пришла одна мысль, которая его ужаснула.

— Надеюсь, вы плакали не из-за того, что произошло между нами в Воксхолл-Гарденз?

— Нет-нет! Конечно же нет, Бенедикт! — с неожиданным пылом воскликнула Женевьева. Но, заметив реакцию Бенедикта, удивленно вскинувшего брови, взяла себя в руки и заговорила спокойнее: — Нет, это был лучший вечер в моей жизни.

— Тогда почему вы плакали? — Бенедикт подошел к столику у камина и поставил на него канделябр. Рядом со столиком стояло большое кресло. В камине ярко горел огонь. — Почему вы не хотите принимать гостей и не выходите из дома? Вы что, решили запереться от всего мира?

— Откуда вы знаете, что я не выходила из дома? Вы что, следили за мной?

— Не следил, просто навел справки. — Он нисколько не смутился. — Кстати, я узнал, что одного гостя вы все-таки согласились принять. Вернее, гостью. Софию Роудандз. Она пришла, чтобы сообщить вам о своей предстоящей свадьбе с моим лучшим другом Данте Карфаксом, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — невольно улыбнувшись, согласилась Женевьева.

Она была очень рада за своих подруг Софию и Пандору, которым удалось найти себе женихов. Восхищалась их смелостью. Ведь, в отличие от нее, они нисколько не боялись повторного замужества. Женевьева чувствовала себя очень одиноко. Ведь теперь подруги только и говорили что о своих женихах и предстоящей свадьбе. Женевьева не могла рассказать им о своих горестях, угрозах Уильяма Форстера, собственном страхе и отчаянии. Впрочем, она никогда не рассказывала им об этом. В частности, о своем браке. София и Пандора знали только, что ее брак был несчастливым, Женевьева никогда не любила мужа, но она ни разу не говорила им о том ужасе, который ей пришлось пережить в течение этих шести лет. Она не хотела омрачать им счастье. К тому же боялась показаться слабохарактерной и безвольной.

С огромным трудом Женевьеве удаюсь взять себя в руки.

— Я очень рада, что София и Пандора наконец-то нашли себе женихов. Надеюсь, они будут счастливы в браке. — Женевьева старалась придать голосу спокойствие. Удавалось с трудом, на глаза снова навернулись слезы. И конечно, Бенедикт это заметил. От взгляда его пытливых глаз ничто не могло укрыться.

— Вы опять плачете. Вы что, завидуете подругам?

— Да вы что! Как вы можете такое говорить? — вне себя от возмущения, воскликнула Женевьева. — Вы пришли сюда, чтобы говорить мне неприятные вещи и обвинять бог знает в чем только потому, что я два дня не выхожу из дому и лицо мое покраснело от слез? Да как вы смеете! Вы же совсем меня не знаете!

Как ни странно, вспышка гнева даже порадовала Бенедикта. Все же лучше, чем печаль и безразличие ко всему на свете. Да к тому же в таком состоянии она, возможно, будет более откровенной и не сможет контролировать эмоции. Дело, конечно, не в том, что произошло между ними. Если она и почувствовала стыд и неловкость за свое легкомысленное поведение, то вряд ли стала бы так переживать из-за любовных игр и плакать целых два дня, отгородившись от всех. С ней явно произошло что-то еще. Гораздо более серьезное.

— Простите, если мое поведение в Воксхолл-Гарденз обидело вас, — нахмурившись, проговорил он.

— Почему вы просите прощения? Ведь я… — Она нетерпеливо тряхнула огненно-рыжими кудряшками. — Вам не за что просить прощения. Ведь вы же знаете, что мне понравилось… то, что произошло.

Все эти два дня их любовное приключение не шло у него из головы. Ночью, лежа без сна, Бенедикт думал о Женевьеве, вспоминал ее прекрасное тело и чувствовал возбуждение, причиняющее ему почти физическую боль. В такие минуты ему казалось, что он обманул Женевьеву, утверждая, будто ему совершенно не требуется удовлетворение и он счастлив уже тем, что смог доставить удовольствие ей. Конечно же это совсем не так.

Он вспоминал о вечере, проведенном с Женевьевой, постоянно, в клубе и во время разговора с Эриком Каргилом о том, как лучше распорядиться информацией, которую удалось добыть у французского графа на балу у леди Хаммонд. Все эти мысли утомили Бенедикта. К тому же он не спал две ночи подряд, постоянно находясь в состоянии раздражения и неудовольствия. Раздражение его только усилилось, когда дворецкий сказал, что Женевьевы нет дома, и он понял, что это ложь, когда увидел Софию Роудандз, беспрепятственно вошедшую внутрь.

Ему было обидно, что Женевьева не хочет его принимать, когда он только о ней и думает. Впервые в жизни женщина отвергала его как мужчину. И он никак не мог понять почему.

В конце концов он решил проникнуть в дом Женевьевы и узнать, в чем дело. Это не составило особого труда для королевского шпиона, он умел действовать быстро и слаженно даже в самых опасных ситуациях. Что уж говорить о проникновении в дом с такой невнимательной и не особо умной прислугой.

Но когда Бенедикт увидел подавленную и безучастную ко всему Женевьеву, его раздражение улетучилось, уступив место сочувствию. Он готов был пойти на что угодно, чтобы успокоить эту прелестную женщину.

— Я не собирался ни в чем вас обвинять… Что с вами? — В пылу разговора Бенедикт взял Женевьеву за руку. Она вскрикнула от боли, и лицо ее побледнело. Казалось, она вот-вот потеряет сознание. — Что случилось? Что с вами, Женевьева?

— Пожалуйста, отпустите мою руку, Бенедикт. Мне больно! — задыхаясь, проговорила она. Глаза ее наполнились слезами.

Бенедикт сразу же выпустил руку.

Так вот в чем дело! Она травмирована более серьезно, чем хотела показать.

— Что с вами, Женевьева? Рука все еще болит?

— Нет, уже практически зажила, — вымученно улыбнувшись, заверила Женевьева.

— Покажите мне руку, — теперь уже всерьез обеспокоившись, потребовал Бенедикт.

— Нет! — воскликнула Женевьева, в ужасе глядя на него, и поскорее спрятала больную руку за спину.

— Женевьева…

— Я же уже сказала, со мной все в порядке, — нетерпеливо повторила она. — И прошу вас, довольно об этом!

— Тогда позвольте мне самому удостовериться, что все действительно в порядке. Покажите мне руку.

Некоторое время она молча стояла, опустив глаза, словно на что-то решаясь. Наконец медленно, очень медленно протянула больную руку.

Размотав повязку, Бенедикт принялся осматривать ее.

— Кто это сделал?! — вне себя от гнева вскричал Бенедикт. Он не отрываясь смотрел на огромный черно-фиолетовый синяк, покрывавший запястье.

Женевьева вздрогнула от испуга. Еще никогда она не видела его таким взбешенным.

— Я уже объясняла вам, что прижала руку.

— Не говорите ерунды! Если бы вы просто прижали руку, не возникло бы такого синяка. — В эту минуту он опять превратился в свирепого и насмешливого Люцифера.

Но Женевьева понимала, что сердится он не на нее, а на того, кто посмел причинить ей боль и страдания. Она по-прежнему отмалчивалась о поступке Уильяма Форстера. Ведь в таком настроении он наверняка отправился бы к нему домой и как следует его проучил. Судьба пасынка нисколько ее не заботила. Она даже хотела, чтобы кто-нибудь когда-нибудь призвал к ответу этого негодяя. Но она слишком хорошо знала его. Он очень подл и злопамятен и обязательно нашел бы способ отомстить ей. Причем низко и гадко. Например, распустить о ней грязные сплетни.

Женевьева не выходила из дому и не принимала гостей в течение двух дней, потому что состояние ее руки заметно ухудшилось. Она боялась встретиться с Бенедиктом Лукасом, который непременно заметил бы, что у нее невыносимо болит рука. Она решила сидеть дома, пока все не заживет окончательно. Женевьева не думала, что это продлится так долго.

Она тряхнула головой, собираясь с мыслями:

— Я устала вам объяснять, что просто прижала руку.

— А я устал вам объяснять, что терпеть не могу, когда мне говорят неправду. — В его нежном и мягком голосе слышалась скрытая угроза.

Женевьева нервно облизнула губы:

— Этот ушиб только выглядит страшно. На самом деле с рукой ничего серьезного нет.

— Я в этом сомневаюсь, — резко возразил Бенедикт. — А теперь расскажите мне, как вы повредили руку. Только не лгите. Иначе я не ручаюсь за последствия.

Его глаза пугающе сверкнули, на шее забилась жилка.

— Рука почти не болит. Правда, — заверила Женевьева. — Почему вы мне не верите?

В его груди все клокотало от сдерживаемого гнева, голова кружилась. Он не мог понять, как какой-то подлец посмел причинить боль такой прекрасной и хрупкой женщине. Как он мог оставить свой отвратительный след на этом изящном и тонком запястье?

— На руке отпечатки пяти пальцев, — сказал Бенедикт. — Мужских пальцев.

С этими словами он нежно коснулся синяка.

От волнения у Женевьевы пересохло во рту. Она потеряла дар речи и не могла произнести ни слова. Бенедикт силен так же, как Уильям и Джошуа. Но он использовал силу для того, чтобы очаровывать женщин и дарить им наслаждение и радость. Настоящий джентльмен. Ему бы и в голову не пришло напугать женщину и уж тем более причинить ей физическую боль. Поэтому история о визите Уильяма могла показаться ему дикой и безобразной. Нет, она должна молчать, нельзя рассказывать, что произошло на самом деле.

Если Бенедикт отправится к Уильяму домой и потребует ответа за безобразное поведение, тот наверняка расскажет ему ужасную правду о ее браке с Джошуа. И скорее всего, еще и очернит Женевьеву, свалив на нее вину за неудавшийся брак отца. Этого она просто не вынесла бы. Конечно, она могла бы рассказать о своем браке сама, со своей точки зрения, но пока была к этому не готова. Возможно, когда-нибудь и расскажет, но только не теперь.

Она покачала головой, отгоняя мрачные мысли.

— Честно говоря, рука болит гораздо сильнее, чем в тот день, когда меня… когда я получила ушиб, — быстро нашлась она. Но Бенедикт услышал оговорку, и лицо его стало еще мрачнее. — Поэтому я думаю, у меня не просто синяк, а нечто более серьезное.

Все это действительно было так. Уже две ночи она практически не спала от боли. Казалось, боль усиливалась с каждой минутой.

— Что сказал врач? — спросил Бенедикт.

— Я за ним не посылала…

— Почему? Ведь вы говорите, у вас очень болит рука.

Мысль о том, чтобы послать за доктором, просто не приходила ей в голову. Когда в свое время Уильям по просьбе Джошуа бил Женевьеву за тот или иной проступок, за врачом никто не посылал.

— Не важно. Мы можем послать за моим доктором. Нужно сделать это немедленно.

— Но что я ему скажу? — дрожащим голосом спросила Женевьева. Намерение Бенедикта взволновало и даже расстроило ее. — Как я объясню ему… как повредила руку?

— Думаю, лучше сказать правду. — Бенедикт взял с камина колокольчик и позвонил дворецкому. — Но я уверен, что врач, если он, конечно, не полный профан, сам догадается о том, каким образом была нанесена травма. Надеюсь, он не подумает, что это сделал я. А вот и Дженкинс.

Дворецкий стоял в дверном проеме и удивленно смотрел на Бенедикта. Наверное, в эту минуту ему не давал покоя вопрос, как здесь оказался этот джентльмен. Ведь он не пустил его в дом. Бенедикт не стал ничего объяснять. Вместо этого приказал послать за доктором, объяснив, где тот живет.

— Бедный Дженкинс, — заметила Женевьева, как только растерянный дворецкий вышел из комнаты.

— Черт бы побрал этого вашего «бедного Дженкинса». — Бенедикт сцепил руки за спиной. — Если бы вчера утром он пустил меня к вам, я бы давно уже послал за доктором и вы не страдали бы от жуткой боли целые сутки.

— Но он не виноват, ведь это я попросила никого не пускать.

— Не стоит его оправдывать! Я знаю, как было дело, — нетерпеливо перебил ее Бенедикт. — Обещайте, что расскажете обо всем после того, как врач осмотрит вас и даст обезболивающее.

Женевьева ненадолго задумалась. С одной стороны, ей не хотелось, чтобы Бенедикт вмешивался в их с Уильямом раздор. Но с другой стороны, ей просто необходим человек, способный ее защитить. А Бенедикт как раз и был таким человеком. В его присутствии она чувствовала себя гораздо увереннее, не так уязвимо. Или ей это показалось…

Она не привыкла доверять мужчинам. И потому, когда Бенедикт догадался о происхождении синяка, Женевьева сначала испугалась. Теперь же, немного успокоившись, решила, что у нее есть время подумать, как лучше преподнести ему эту ужасную историю. Пока они дождутся доктора, пока тот ее осмотрит, она найдет подходящий вариант объяснений.

Женевьева посмотрела на Бенедикта. Он выглядел очень усталым. Казалось, морщинки у глаз и рта стали глубже. Наверное, он тоже практически не спал эти две ночи. Но вряд ли причиной его бессонницы была она. Женевьева прекрасно понимала, что ничего не значит для Бенедикта. Да, ему с ней весело и легко, он даже доставил ей удовольствие. Но он не испытывал к ней никаких серьезных чувств. Она не настолько глупа, чтобы этого не понимать. Почему же тогда он так беспокоится по поводу ее руки и даже решил послать за своим врачом? Возможно, потому, что он очень добрый и ответственный человек.

Только теперь Женевьева в полной мере ощутила, до чего у нее болит рука. Боль стала просто невыносимой. Пульсировала в запястье, не давая забыть о себе ни на минуту.

Раньше Уильям старался бить ее, чтобы, причинив боль, ничего при этом не сломать и не оставить синяков на видном месте. Таким образом, отцу и сыну удавалось избегать ненужных расспросов и пересудов. Но на этот раз Уильям был так взбешен, что совершенно забыл об общественном мнении.

Спустя полчаса прибыл врач, внимательно осмотрел руку и сказал, что сломана косточка на запястье. Доктор сделал ей тугую повязку, прикрепил к шее перевязь из марли, чтобы обеспечить раненой руке неподвижность, и дал болеутоляющее лекарство. После этого Женевьева почувствовала себя лучше. С облегчением вздохнув, она откинулась на спинку кресла и стала смотреть на огонь в камине. Бенедикт вышел из комнаты проводить доктора, Женевьева закрыла глаза. Она была рада, что боль утихла хотя бы на время.

Когда Бенедикт вернулся в гостиную через несколько минут, то увидел, что она уснула, дыша спокойно и ровно и слегка улыбаясь во сне. Судя по всему, ей снилось что-то очень приятное. В эту минуту Женевьева была особенно красива. Ее длинные черные ресницы оттеняли бледные щеки.

Больше всего на свете он хотел, чтобы его мысли были такими же невинными, как сон Женевьевы, хотел чувствовать такое же умиротворение, как и она. Но он понимал, что не успокоится, пока не узнает, кто нанес ей эту ужасную травму. Доктор сказал, что сломать косточку на запястье рукой трудно, почти невозможно. Кто же мог проявить по отношению к ней, хрупкому и беззащитному созданию, такую нечеловеческую жестокость? И зачем?

То, что произошло с Женевьевой, казалось Бенедикту настолько непостижимым и диким, что он не мог в это до конца поверить. Неизвестный злодей причинил не только физическую боль, но и сильно напугал и расстроил ее. Восторженный блеск в глазах Женевьевы угас. Теперь она, жизнерадостная и жадная до развлечений, была ко всему безучастна.

Только одно Бенедикт знал точно: он не покинет дом Женевьевы, пока она не скажет, кто так жестоко с ней поступил. Он просто обязан выяснить имя негодяя и отомстить за то, что он с ней сделал.

Проснувшись, Женевьева поняла, что не одна. В спальне кто-то был. Даже не в спальне, а в кровати рядом с ней.

Сердце сжалось от ужаса, страх парализовал ее. Вне всякого сомнения, это Джошуа. Муж, которого она так боялась, презирала и ненавидела. Кошмар вернулся. Она не могла этого вынести. Ей захотелось бежать куда глаза глядят. Она вскрикнула и хотела уже вскочить с постели, как вдруг услышала голос совсем другого мужчины:

— Успокойтесь. Все хорошо, Женевьева. — Ее нежно погладили по щеке. — Никто не сделает вам ничего плохого, пока я здесь.

Господи, это же Бенедикт!

Слава богу! Джошуа давно умер. Кошмар долгих шести лет кончился. Как она могла забыть? А Бенедикт…

Бенедикт не должен находиться в ее спальне. Это неприлично. Попросту недопустимо!

Женевьева открыла глаза. В комнате царил полумрак, горела только одна свеча. Он склонился над ней, смотрел с такой нежностью и беспокойством, что у нее мучительно сжалось сердце. Еще ни один мужчина никогда не смотрел на нее так.

— Я ждал вашего пробуждения, — улыбнувшись, проговорил он.

— Но как я оказалась здесь? Ведь я помню, что сидела в кресле в гостиной, — удивленно глядя на него, спросила Женевьева.

— Я перенес вас сюда.

Странно, она совершенно не помнила, как он перенес ее в спальню и положил на кровать. Женевьева взглянула на Бенедикта. Он был без пиджака, узел галстука ослаблен. Она надеялась, что он хотя бы не стал раздевать ее. Интересно, как долго она спала? И какое сейчас вообще время суток?

— А который час?

— Около двух.

— Ночи? — Глаза ее расширились от испуга. — Но вы не должны… Вы не можете быть в моей спальне в два часа ночи. Что подумают люди?

— Меня совсем не интересует, что они подумают. Мне гораздо важнее было оставаться рядом с вами, пока вам не станет лучше. Поймите, я не мог уйти.

Но это недопустимо! Он должен немедленно покинуть ее дом. Ведь если кто-то узнает, что Бенедикт Лукас находился ночью в ее спальне, разгорится колоссальный скандал. А вдруг об этом узнает Уильям? Нет, об этом лучше не думать. Одна мысль об Уильяме Форстере повергала ее в ужас. Как Бенедикт посмел совершить столь дерзкий поступок? Если его не волнует общественное мнение, то это совсем не значит, что оно не должно волновать ее. Он о ней совсем не подумал!

Но с другой стороны, он так трогательно о ней заботится. Его беспокойство искреннее. Разве какой-нибудь другой мужчина мог бы так переживать из-за состояния почти чужой женщины. Кто она ему? Не жена, не возлюбленная. Да к тому же он смог бы защитить ее от гнева Уильяма, если бы тот вдруг ворвался в дом. Рядом с ним она всегда чувствовала себя в безопасности.

После смерти мужа Женевьева думала, что теперь ей нечего опасаться. Она станет свободной и независимой. Как же она ошибалась! Теперь приходится терпеть жестокость пасынка. Но она должна справиться с этим сама, без посторонней помощи. Она не имеет права ни на кого перекладывать свои проблемы. В том числе и на Бенедикта. Пора привыкнуть к тому, что она свободна и независима, не стоит полагаться на кого-либо и ждать помощи от других людей.

Женевьева достаточно натянуто улыбнулась Бенедикту:

— Но теперь я проснулась, и вы увидели, что мне уже гораздо лучше. Думаю, вам пора возвращаться домой.

— Неужели? — Бенедикт надменно поднял бровь.

— Да, я действительно считаю, что вам лучше уйти. — С этими словами Женевьева откинула покрывало, собираясь встать с постели. Слава богу, она одета, Бенедикт не стал снимать с нее платье. Но ей не удалось даже сесть на кровати, потому что рукой, продетой в перевязь, невозможно было даже шевельнуть.

— О господи! — воскликнула Женевьева, пытаясь сесть, опираясь на здоровую руку.

— Давайте я вам помогу, — предложил Бенедикт, поднялся с кровати, взял Женевьеву за здоровую руку, помог сесть, а потом встать на ноги.

— Доктор сказал, что в течение нескольких дней вам нельзя двигать больной рукой. Поэтому вам должен кто-то помогать.

— Надеюсь, хотя бы ночным горшком я смогу пользоваться самостоятельно, — раздраженно проговорила Женевьева.

— Не волнуйтесь, конечно, сможете, — рассмеялся Бенедикт. Он был рад, что к ней вернулось присутствие духа и чувство юмора. — Но надеюсь, вы позволите мне помогать вам?

— Конечно нет! — возмутилась она. — И как вам такое могло прийти в голову?

— Вы не сможете обходиться без посторонней помощи, пока рука не заживет, — спокойно возразил Бенедикт. — Об этом нечего и думать.

— Ничего, как-нибудь справлюсь. Но спасибо, что предложили мне помощь.

— Ну как хотите, — легко согласился Бенедикт.

— И перестаньте так хитро улыбаться, Бенедикт. Если думаете, что я без вас не справлюсь, то ошибаетесь. — С этими словами она отправилась в другую комнату и плотно прикрыла за собой дверь, чтобы переодеться и привести себя в порядок.

Насмешливая улыбка сошла с лица Бенедикта, как только дверь за Женевьевой закрылась. Ему не давала покоя мысль, почему она так испугалась, когда, проснувшись, поняла, что не одна в спальне.

Кого она боится? Неужели его? И если это так, то почему?

Может быть, из-за того, что произошло между ними? Вряд ли. Ведь Женевьева все время повторяла, что это был лучший вечер в ее жизни.

А если не его, то кого? Скорее всего, того, кто повредил ей руку. Кто этот неизвестный негодяй? Бывший возлюбленный? Может быть, он приревновал Женевьеву к нему? Что ж, вполне возможно. Во всяком случае, это объясняет ее упорное нежелание говорить о том, что случилось.

Но даже если это сделал бывший возлюбленный в порыве ревности, это не оправдывает его гнусный поступок. Бенедикт не понимал, как можно ударить женщину, и уж тем более нанести такую серьезную травму. Она не могла противостоять жестокости и грубой силе.

Бенедикт понял, что не остановится, пока не узнает правду. От нее самой. А если она категорически откажется говорить на эту тему, то у кого-нибудь другого.