На другой день караван отправился дальше по Северной Двине. Петр стоял на носу передового карбаса, глядел вперед, дышал глубоко и ноздри раздувал — не морской ли уже ветер сюда долетает?

Весел был и шутил с товарищами.

— Что это, Федор Иванович, за прозвище у тебя такое редкое? — обращался, усмехаясь, к Чемоданову.

Думный дворянин двигал тяжелыми черными бровями, разглаживал бороду.

— Да что ж, государь, из Персидских земель, видать, завезено.

— А каково значение? — строго спрашивал Петр.

— Ох, простое! — махнул рукой Федор Иванович. — Чемодан, выходит, то же самое, что сундук дорожный. А еще, слыхал я, пузо человеческое эдак величают — чемодан, — добавил он, скромно потупившись.

— Неужели, Федор Иванович? — вконец развеселился Петр, оглядывая солидный живот думного дворянина. — Ну, какое точное прозвание! Как у города Холмогоры!

И вот на правом берегу Двины показался сам Архангельск. Издали видна на крепостной стене высокая башня-смотрильня, а на реке — множество судов, гребных и под парусами.

Пушечные залпы приветствовали караван. Головной карбас причалил к небольшому острову, где к приезду Петра построили трехкомнатный терем.

Красив островок — с пологими песчаными берегами, с березовой рощей, от которой будто свет струится.

— Мой сей остров! — воскликнул Петр, взбегая на берег.

— Как, батюшко? — не расслышал Никита Зотов. — Мосеев остров?

— Точно, мастер! Хорошее прозвище дал. Так тому и быть — Мосеев остров!