Нила Кастиль подбежала к нам с мамой и по очереди обняла. Потом вручила нам картонные тарелки и провела сквозь толпу. Индейку как раз собрались разрезать; если мы не поторопимся, самые лучшие куски расхватают. По пути Нила Кастиль указала на мистера Торнберри, который, облачившись по случаю праздника в мешковатый коричневый костюм, бочком отплясывал под пиликанье скрипачей. Улыбавшийся во весь рот Гэвин пытался поспеть за дедушкой в такт. Мистер Лайтфут, элегантный, как Кари Гран, в своем черном костюме с бархатными лацканами, ловко балансируя картонными тарелками с уложенными на них слоями ломтиками ветчины и кусками пирога, и пирожными, и сандвичами, немыслимым образом сохраняя равновесие, лавируя, замедленно продвигался через толпу. Еще минута - и наши с мамой тарелки были до краев полны всякой вкусной едой, высокие вощеные стаканы пузырились лимонной шипучкой. Появившиеся Чарльз Дамаронд со своей миловидной женой поблагодарили маму за то, что она нашла время заглянуть на праздник. Мама отметила, что не пропустила бы его ни за что на свете. Вокруг взад-вперед сновали дети, за ними со смехом гонялись их бабушки и дедушки. Повернувшись ко мне с лукавой улыбкой на устах, мистер Дэннис спросил меня, не знаю ли я, совершенно случайно, что за проказник намазал клеем стол несчастной миссис Харпер, да так ловко, что та приклеилась, как муха на ленту-липучку. На это я ответил, что у меня есть на этот счет различные соображения, но ничего конкретного я сказать не могу. Мистер Дэннис спросил, не имеют ли мои соображения отношение к кое-чьему козявчатому носу, на что я ответил, что "может, и да".

Кто-то весело заиграл на аккордеоне, кто-то достал губную гармошку, и скрипки немедленно подхватили мотив. Какая-то пожилая лама в платье цвета свежей орхидеи пустилась в пляс с мистером Торнберри; по-моему, в этот момент он радовался тому, что решил остаться в живых. Мужчина-негр с седой подстриженной бородкой положил мне руку на плечо и, низко нагнув ко мне голову, прошептал в самое ухо:

- Значит, взял да и засунул кукурузную метлу ему прямо в глотку, так? Вот это здорово, хе-хе-хе! - еще раз крепко сжал мне плечо и, повернувшись, исчез куда-то в толпе.

Миссис Велведайн и другая такая же плотная дама, обе в столь ярких платьях, что способны были посрамить природу, поднявшись на сцену, шутливыми криками согнали с нее скрипачей. Встав перед микрофоном, миссис Велведайн сказала, что Леди очень рада тому, что все собравшиеся смогли посетить Центр и разделить с ней радость. Музей гражданских прав, которому было отдано столько сил, почти готов к открытию, продолжила миссис Велведайн. Открытие состоится на следующий день после Рождества и все, не только братонцы, но жители Зефира и других городов, приглашаются туда, чтобы узнать много важного об истории своей страны и людей, ее населяющих. Ибо сражения еще предстоят! - заявила миссис Велведайн. Не стоит думать, что впереди нас ждет мирная жизнь. Чтобы добиться того, что мы имеем, мы прошли немалый путь, отдали много сил - и именно этому посвящен Братонский музей гражданских прав.

Во время речи миссис Велведайн мистер Дамаронд подошел к нам с мамой и остановился у нас за спиной.

- Она хочет повидаться с вами, - тихонько прошептал он маме на ухо. Не стоило объяснять, о ком шла речь, - и мы молча двинулись за ним следом.

Из зала мы вышли в коридор. По пути мы миновали открытые двери в комнату со столом для пинг-понга, с мишенями для дартса на стенах и игральным автоматом с пинболом. В другой комнате стояло с полдюжины шахматных столов, а в следующей - отличные новенькие физкультурные снаряды и боксерская груша. В конце коридора мы подошли к белой двери, еще пахшей свежей краской. Мистер Дамаронд открыл для нас дверь и пропустил вперед.

Мы оказались в музее гражданских прав. Пол был покрыт дубовым паркетом, свет был притушен, вокруг царил полумрак. За стеклянными витринами на черных манекенах демонстрировались подлинные одежды рабов времен Гражданской войны, а также разные глиняные горшки, утварь, приспособления для рукоделия, шитья и плетения кружев. В отделе с книжными полками хранилось, похоже, несколько сотен тонких переплетенных в кожу томиков. Книжки были похожи на рукописные дневники или что-то в этом роде. На стенах висели большие черно-белые фотографии, покоричневевшие от старости. На одной из них я увидел Мартина Лютера Кинга, а на другой - губернатора Уолласа, заслоняющего собой вход в школу.

Прямо посреди комнаты стояла Леди в платье из белого шелка и в белых перчатках, по локоть закрывших ее черные руки. Ее голова была покрыта белой кисейной шляпкой с вуалью, под которой сияли прекрасные изумрудные глаза.

- Вот это, - сказала она нам, - моя мечта.

- Она прекрасна, - ответила мама. - Все чудесно.

- А также необходимо, - поправила маму Леди. - Никто в целом мире не сможет понять, куда он идет, пока у него не будет под рукой карты тех мест, по которым он уже успел пройти. Ваш муж так и не пришел?

- Сегодня он на работе.

- Он больше не работает в молочной, насколько я знаю? Мама коротко кивнула. У меня сложилось впечатление, что Леди внимательно следит за каждым шагом отца.

- Привет, Кори, - поздоровалась со мной Леди. - Не дивно тебе снова пришлось пережить приключение, верно?

- Да, мэм.

- Если ты всерьез собрался стать писателем, то тебе стоит обратить внимание на эти книги, среди них есть несколько по-настоящему любопытных.

Леди кивнула в сторону полок с переплетенными в кожу книгами.

- Ты знаешь, что это?

Я ответил, что нет, не знаю.

- Это рукописные дневники, - объяснила Леди. - Голоса тех людей, что жили в этих местах задолго до нас. Кстати говоря, не только чернокожих. Если случится так, что кто-нибудь вдруг почувствует желание услышать голоса тех, кто жил сто лет назад, узнать, какой была тогда жизнь, то у него не будет проблем - вот они, эти голоса, ждут его здесь.

Повернувшись к одной из стеклянных витрин. Леди заботливо провела по ней затянутыми в перчатку пальцами, проверяя, нет ли пыли. Посмотрев на пальцы и не обнаружив на них следов, Леди удовлетворенно кивнула.

- По моему твердому убеждению, каждый должен знать, откуда он пришел. Не только черные, но и белые. По-моему, если человек потерял прошлое, то у него нет надежды на будущее. Вот почему я положила столько сил на то, чтобы создать этот музей.

- Значит, вы хотите, чтобы жители Братона помнили, что их предки были рабами? - спросила Леди мама.

- Да, я хочу, чтобы они помнили и об этом. Я не желаю, чтобы мои сородичи погрязали в жалости к самим себе, чтобы смирились с тем, что многого лишены в жизни. Напротив, я хочу, чтобы, заходя в этот музей, они могли сказать себе: "вот посмотрите, кем мы были и кем стали".

Леди повернулась и взглянула на нас.

- Другой дороги, кроме как вперед и вверх, нет, - сказала она. - Нужно читать. Писать. И думать. Вот три ступени великой лестницы, ведущей к свету правды. Нельзя все время оставаться жалобно скулящим рабом, забитым, смиренным и тупым. Все это в прошлом и больше к нам не вернется. Впереди нас ожидает новая жизнь.

Сделав несколько шагов, она остановилась перед картиной с горящим крестом.

- Я хочу, чтобы мои соплеменники с гордостью и достоинством вспоминали о том, откуда они пришли, - продолжила она. - Нельзя забывать прошлое и вычеркивать его из своей памяти. Не стоит также полностью отдаваться ему, растравляя внутри рану мщения; у нас нет ничего, кроме общего будущего, а мстить - значит предавать будущее. Но я говорю себе:

"Мой прапрадед тащил на себе по полю плуг. Он трудился от рассвета до заката, в жару и холод. За свою работу он не получал никакой платы - только скудную еду да крышу над головой. Он тяжко работал и часто бывал тяжко бит. Порой вместо пота из его пор сочилась кровь, но он продолжал идти вперед, когда уже не было сил и от изнеможения хотелось упасть на землю. Он питался отбросами и отвечал "Да, масса", в то время как его сердце разрывалось в груди, а гордость лежала, растоптанная, у ног. Он покорно работал, прекрасно понимая, что в любой момент его жену и детей в мгновение ока могут отправить на рынок рабов, где их продадут в другие руки, и некому будет защитить их. Он пел днем в поле и лил слезы по ночам в бараке. Он работал и страдал и сносил невероятные муки, для того чтобы... Господи.., для того, чтобы я смогла наконец окончить школу. Я хочу, чтобы об этом знали и помнили все мои братья и сестры, - сказала Леди, гордо подняв подбородок к нарисованным языкам пламени. - Вот такая у меня мечта.

Я отошел от мамы и остановился перед одной из фотографий в рамке, на которой злющий-презлющий полицейский пес рвал на упавшем чернокожем мужчине рубашку, а дюжий полицейский уже занес над курчавой головой нефа свою деревянную дубинку. На другой фотографии худенькая чернокожая девочка с несколькими книгами в руках шли между партами, а сидевшие за ними белые парни и девушки что-то выкрикивали - какие-то оскорбления, судя по их озлобленным лицам. На третьем снимке...

Я замер.

Мое сердце подпрыгнуло и застучало что было сил.

На третьей фотографии была сгоревшая церковь с частично выбитыми, частично закопченными стеклами на высоких окнах; среди пожарища бродили пожарные с шлангами в руках. Несколько стоявших на переднем плане черных смотрели сурово и напряженно, их взгляды затуманила только что случившаяся трагедия. Перед церковью стояли несколько деревьев - все голые, без единого листочка.

Где-то я уже видел этот снимок, точно видел.

Мама и Леди о чем-то тихо переговаривались, стоя рядышком перед витриной с глиняной посудой рабов. Я снова, посмотрел на снимок - и тут вспомнил, где его видел. В старом "Лайфе", который мама собрала в стопку на крыльце, чтобы выкинуть или сжечь.

Потрясенный этим открытием, я повернул голову вправо, всего на шесть дюймов.

И увидел их.

Четырех девочек-негритянок из моих кошмаров.

На висевшей под снимком блестящей медной табличке их имена были выгравированы витым курсивом: Дэннис Мак-Нэйр. Кэрол Робинсон. Синтия Уэстли. Эдди Мэй Коллинз.

Глядя в объектив фотоаппарата, они весело улыбались, еще не ведая о том, какое ужасное будущее им уготовано.

- Мэм? - глухо проговорил я. - Мэм?

- В чем дело, Кори? - с тревогой спросила мама. Но я смотрел на Леди.

- Вот эти девочки, мэм? - быстро спросил я. - Кто они такие?

Мой голос дрожал.

Встав рядом со мной, Леди рассказала мне о бомбе с часовым механизмом, которая взорвалась 16 сентября 1963 года в Бирмингеме в баптистской церкви на 16-й стрит.

Во время взрыва все четыре изображенные на фотографии юные девочки-негритянки погибли.

- О.., нет, - прошептал я.

Я услышал глухой под маской, закрывавшей его лицо, голос Джеральда Гаррисона. Тогда, в ночном лесу, Джеральд держал в руках деревянный ящик, содержимое которого осталось неизвестным. Когда они наконец поймут, что с ними случилось, то будут бить чечетку на сковородках в аду.

И голос Большого Дула Блэйлока, который ответил: Я положил туда парочку дополнительно. На всякий случай.

Я с трудом сглотнул. Глаза четырех мертвых девочек внимательно следили за мной.

- Кажется, я знаю, - наконец проговорил я. Примерно через час я и мама вышли из дверей Центра досуга и отдыха Братона. Довольно скоро мы должны были встретиться с отцом, чтобы вместе идти на торжественную вечернюю службу. В конце концов, сегодня был первый день Рождества.

- Привет, Тыква! Счастливого Рождества тебе. Подсолнух! Смело заходи внутрь, Дикий Билл!

Я услышал дока Лизандера прежде, чем увидел. Как всегда, он стоял в дверях церкви, в своем сером костюме и красном жилете, в белой рубашке, повязанной галстуком-бабочкой в красно-зеленую полоску. В петлице у него был значок Санта Клауса, и когда док Лизандер улыбался, его передний серебряный зуб ярко блестел.

Мое сердце застучало изо всех сил, а ладони сильно вспотели. - Счастливого Рождества, Калико! - приветствовал док Лизандер маму без видимых причин. Потом схватил руку моего отца и сильно встряхнул ее.

- Как дела, Мидас?

Потом взгляд ветеринара упал на меня. Док положил руку мне на плечо.

- Счастливых каникул тебе, Шестизарядный!

- Благодарю, Птичник, - ответил я.

И тут я ясно это увидел.

Его губы сжались, но только чуть-чуть, потому что он был умен, дьявольски умен. Его улыбка не дрогнула. Но его глаза едва заметно сузились. Что-то жесткое и каменное появилось во взгляде, направленном на меня, в глазах, в которых отражался свет рождественских свечей. Но уже через миг все исчезло. Момент истины длился, наверное, всего секунды две.

- Что ты задумал, Кори? - Рука на моем плече слегка напряглась. - Хочешь отнять у меня работу?

- Нет, сэр, - ответил я, чувствуя, как под пронзительным взором дока Лизандера моя решительность испаряется. Его пальцы стиснули мое плечо еще сильнее. Пожатие продолжалось всего несколько секунд, но в эти секунды я испытал настоящий страх. Но ничего не случилось - пальцы отпустили меня, а док Лизандер обратился к новому семейству, появившемуся в дверях вслед за нами.

- Эй, давай-ка заходи внутрь, Маффин! Счастливых пирожков, Даниэль Бун!

- Э-гей, Том! Поторопись, я занял тебе местечко! Не стоило объяснять, чей это был крик. Дедушка Джейберд, бабушка Сара, дед Остин и баба Элис, как обычно, представляли собой забавное зрелище. Стоя во весь рост между скамьями, дедушка Джейберд издалека махал нам руками, кричал, всех толкал - в общем, валял дурака, устроив на Рождество точно такой же переполох, как и на Пасху, чем доказал, что верен себе и своим дурным привычкам в любое время года. Однако когда он взглянул на меня и проговорил: "Здравствуйте, молодой человек", - я понял, что повзрослел в его глазах.

Во время праздничной службы со свечами, когда мисс Гласс Голубая исполняла на пианино "Ночь тиха", место за органом оставалось печально пустым. Лично я не сводил глаз с дока Лизандера, сидящего пятью рядами впереди нас. Я видел, как, медленно повернувшись, док Лизандер спокойно обвел глазами присутствующих, словно бы выясняя, все ли пришли. Но я-то знал, в чем было дело. Наши взгляды на мгновение встретились. На лице ветеринара появилась холодная улыбка. Потом он наклонился к уху своей жены и что-то прошептал, но та сидела неподвижно.