Пыль над Питером стояла,

Будто город дворник мел.

От Финляндского вокзала

Дачный поезд отошел.

Закоулочки невзрачные,

Крик торговцев городских

И цветные платья дачные

Петербургских щеголих.

В переулках мало зелени.

Поглядишь, — невдалеке

Меж домами, как в расселине,

Дремлет дачник в гамаке.

Но сильнее веет хвойною

Крепкой свежестью в окно.

С косогора сосны стройные

Смотрят вниз на полотно.

Вот и Пáрголово. Здание

Неприметное на взгляд.

Таратайки в ожидании

Чинно выстроились в ряд.

Не извозчик с тощей клячею

Ждет у станции господ.

Тот, кто сам владеет дачею,

Возит с поезда народ.

Гонит мерина саврасого

Мимо сосен и берез.

— Далеко ли дача Стасова? —

Задаю ему вопрос.

Кто не знает седовласого

Старика-богатыря!

Только дачи нет у Стасова,

Откровенно говоря.

— Вы племянник или внук его?

— Нет, знакомый. — Ну, так вот.

Он на даче у Безрукова

Лето каждое живет.

Человек, видать, заслуженный.

Каждый день к нему друзья

Ездят в дом к обеду, к ужину,

А Безруков — это я!

Сосновый двухэтажный дом.

Стеклянная терраса.

Здесь наверху, перед окном,

Сидит и пишет Стасов.

Громит он недругов в статье,

Ударов не жалея, —

Хотя на отдыхе, в семье

Нет старика добрее.

Дождь барабанит в тишине

По зелени садовой.

А он племянницам и мне

Читает вслух Толстого.

Или в гостиной, усадив

Кого-нибудь за ноты,

Знакомый слушает мотив

Из «Арагонской хоты».

Во дни рождений, именин

На стасовском рояле

Когда-то Римский, Бородин

И Мусоргский играли.

Тревожил грузный Глазунов

Всю ширь клавиатуры,

И петь весь вечер был готов

Под шум деревьев и кустов

Шаляпин белокурый.

Сосновый двухэтажный дом,

Что выстроил Безруков,

В иные дни вмещал с трудом

Такую бурю звуков.

Открыты были окна в сад

И в полевые дали.

И все соседи — стар и млад —

Под окнами стояли.

Вечерний свежий шум берез

Был слышен в перерывах,

Да раздавался скрип колес

Пролеток говорливых.

Шумел на улице раек —

Под окнами, у двери.

А тот, над кем был потолок,

Был в ложе иль в партере.

Сидела публика кружком,

А у рояля Стасов

Стоял, узорным кушаком

Рубаху подпоясав.

Смотрел он из-под крупных век,

Восторжен и неистов…

Он прожил долгий, бурный век.

Родился этот человек

В эпоху декабристов.

Он никогда не отступал

В неравном поединке.

Он за «Руслана» воевал

С гонителями Глинки.

Могучей кучки атаман,

Всегда готовый к спорам,

С врагом он бился, как Руслан

С коварным Черномором.

Он был рожден на белый свет,

Когда войны великой след

Был свеж в душе народа:

Прошло всего двенадцать лет

С двенадцатого года.

При этой жизни в даль и глушь

Был сослан цвет России.

При ней страницы «Мертвых душ»

Печатались впервые.

Ей рубежами служат две

Немеркнущие даты —

Год двадцать пятый на Неве

И год девятьсот пятый.

Публичная библиотека…

Щитами огорожен стол

Перед окном. Почти полвека

Владимир Стасов здесь провел.

Осанистый, в сюртук одетый,

Сидит он за столом своим.

Стеной петровские портреты

Стоят на страже перед ним.

Вот бюст Петра. Вот вся фигура.

Внизу латинские слова

О том, что тиснута гравюра

В такой-то год от рождества.

Вот на коне перед сенатом

Застыл он, обращен к Неве,

В плаще широком и крылатом,

С венком на гордой голове.

Спокоен лик его недвижный,

Но столько в нем таится сил,

Что этот зал палаты книжной

Он в бранный лагерь превратил.

Недаром меж бессчетных полок,

Похожих на рельефы гор,

Поэт, историк, археолог

Ведут ожесточенный спор.

И, убеленный сединами,

Хранитель этих тысяч книг

Воюет, боевое знамя

Не опуская ни на миг.

Сейчас он прочитал газету

И так на критика сердит,

Что всем пришедшим по секрету

Об этом громко говорит.

Вокруг стола стоит ограда —

Щиты с портретами Петра.

Но за ограду без доклада

Народ является с утра.

Тут и художник с целой шапкой

Задорно вьющихся волос,

И композитор с толстой папкой:

Сюда он оперу принес.

Но гаснет в небе цвет медовый

Холодной питерской зари.

Внизу — на Невском, на Садовой

Заговорили фонари.

И Стасов, бодрый и веселый,

Как зимний день седоволос,

В старинной шубе длиннополой

Выходит в сумрак, на мороз.

Пешком доходит до Фонтанки

И, поглядев на лед реки,

Садится, не торгуясь, в санки

И долго едет на Пески.

Скользят по Невскому полозья.

В домах зажегся робкий свет.

И лихо пляшут на морозе

Мальчишки с кипами газет.

Бежит седая лошаденка,

Бросая снег из-под копыт.

А замороженная конка

На перекрестке ей грозит.

Но слышен бас: — Правей, разиня! —

И два могучих рысака

В блестящей сбруе, в сетке синей

Взметают снега облака.

Ворча: «Куда вас носит, леших!» —

Извозчик убавляет рысь.

И тут же сам орет на пеших:

«Чего заснул? Поберегись!»

Просторы Невского покинув,

Он едет улицей немой,

Где двери редких магазинов

Скрежещут яростно зимой.

Но вот подъезд большого дома.

Выходит из саней седок,

Идет по лестнице знакомой

И сильно дергает звонок.

Проехавшись по первопутку,

Он стал румяней и бодрей

И, как всегда, встречает шуткой

Своих домашних у дверей.

Ложится в тесном кабинете

На узкий дедовский диван.

Но сна не любит он, как дети, —

Неугомонный великан…

За много месяцев до смерти

Прослушав реквием в концерте,

Он мне сказал, что умирать

Он не согласен. Так ребенок

На близких сердится спросонок,

Когда ему отец и мать

Напомнят, что пора в кровать.

Хотел он жить и слушать Баха,

И Глинку, и Бородина

И ставить в тот же ряд без страха

Неведомые имена.

Полвека нет его на свете,

Но он такой прорезал путь,

Что, вспомнив прошлое столетье,

Нельзя его не помянуть. 

Шумит-бурлит людской поток

На площади вокзальной.

Солдат увозят на Восток

И говорят — на Дальний.

Дрались их деды в старину

Не раз в далеких странах,

Вели за Альпами войну,

Сражались на Балканах.

Но дальше этих дальних стран

Восточный край державы.

Через Сибирь на океан

Везут солдат составы.

Далеким пламенем война

Идет в полях Маньчжурии.

И глухо ропщет вся страна,

Как роща перед бурею.

А здесь — у входа на вокзал —

Свистят городовые…

В те дни японец воевал

Со связанной Россией.

Я помню день, когда войне

Исполнилось полгода.

Кого-то ждать случилось мне

Среди толпы народа.

Ломились бабы, старики

К вокзальному порогу.

Несли мешки и узелки

Солдатам на дорогу.

Вдруг барабан издалека

Сухую дробь рассыпал.

И узелок у старика

Из рук дрожащих выпал.

И, заглушая плач детей,

Раздался у вокзала

Припев солдатский «Соловей»

И посвист разудалый.

Под переливы «Соловья»

Идут — за ротой рота —

Отцы, мужья и сыновья

В открытые ворота.

И хлынул вслед поток живой

Наперекор преградам,

Как ни вертел городовой

Конем широкозадым.

Коня он ставил поперек,

Загородив дорогу,

Но путь пробил людской поток

К воротам и к порогу.

Скользя глазами по толпе,

Бежавшей вдоль перрона,

Смотрел полковник из купе

Блестящего вагона.

Взглянув с тревогой на народ,

Стекло он поднял в раме…

Был пятый год, суровый год,

Уже не за горами. 

Он сухощав, и строен, и высок,

Хоть плечи у него слегка сутулы.

Крыло волос ложится на висок,

А худобу и бледность бритых щек

Так явственно подчеркивают скулы.

Усы еще довольно коротки,

Но уж морщинка меж бровей змеится.

А синих глаз задорные зрачки

Глядят в упор сквозь длинные ресницы.

На нем воротничков крахмальных нет.

На мастера дорожного похожий,

Он в куртку однобортную одет

И в сапоги обут из мягкой кожи.

Таким в дверях веранды он стоял —

В июльский день, безоблачный, горячий, —

И на привет собравшихся на даче

Басил смущенно: — Я провинциал!

Провинциал… Уже толпой за ним

Ходил народ в театре, на вокзале.

По всей стране рабочие считали

Его своим. «Наш Горький! Наш Максим!»

Как бы случайно взятый псевдоним

Был вызовом, звучал программой четкой,

Казался биографией короткой

Тому, кто был бесправен и гоним.

Мы, юноши глухого городка,

Давно запоем Горького читали,

Искали в каждом вышедшем журнале,

И нас пьянила каждая строка.

Над речкой летний вечер коротая

Иль на скамье под ставнями с резьбой,

Мы повторяли вслух наперебой

«Старуху Изергиль» или «Пиляя».

Товарищ мой открытку мне привез,

Где парень молодой в рубашке белой,

Назад откинув прядь густых волос,

На мир глядел внимательно и смело.

И вот теперь, взаправдашний, живой,

В июльский день в саду под Петроградом,

Чуть затенен играющей листвой,

Прищурясь, он стоит со мною рядом.

Тот Горький, что мерещился вдали

Так много лет, — теперь у нас всецело.

Как будто монумент к нам привезли,

И где-то площадь разом опустела.

О нет, не монумент!.. Глухим баском,

С глубоким оканьем нижегородца

Он говорит и сдержанно смеется —

И точно много лет он мне знаком.

Не гостем он приехал в Петроград,

Хоть и зовет себя провинциалом.

Вербует он соратников отряд

И властно предъявляет счет журналам.

Так было много лет тому назад.

В тот зимний день Шаляпин пел

На сцене у рояля.

И повелительно гремел

Победный голос в зале.

«Шаляпин»… Вижу пред собой,

Как буквами большими

Со стен на улице любой

Сверкает это имя.

На сцены Питера, Москвы

Явился он природным

Артистом с ног до головы,

Беспечным и свободным.

Всего себя он подчинил

Суровой строгой школе,

Но в каждом звуке сохранил

Дыханье волжской воли.

Дрожал многоэтажный зал,

И, полный молодежи,

Певцу раек рукоплескал,

Потом — партер и ложи.

То — Мефистофель, гений зла, —

Он пел о боге злата,

То пел он, как блоха жила

При короле когда-то.

Казалось нам, что мы сейчас

Со всей галеркой рухнем,

Когда величественный бас

Затягивал: «Эй, ухнем!»

Как Волга, вольная река,

Катилась песня бурлака.

И, сотрясая зданье,

В ответ с балконов, из райка

Неслись рукоплесканья.

Печален был его конец.

Скитаясь за границей,

Менял стареющий певец

Столицу за столицей.

И все ж ему в предсмертный час

Мерещилось, что снова

Последний раз в Москве у нас

Поет он Годунова,

Что умирает царь Борис

И перед ним холсты кулис,

А не чужие стены.

И по крутым ступенькам вниз

Уходит он со сцены…

Вот набережной полукруг

И городок многоэтажный,

Глядящий весело на юг,

И гул морской, и ветер влажный.

И винограда желтизна

На горном склоне каменистом —

Все, как в былые времена,

Когда я был здесь гимназистом,

Когда сюда я приезжал

В конце своих каникул летних

И в белой Ялте замечал

Одних четырнадцатилетних.

Здесь на верандах легких дач

Сидел народ больной и тихий.

А по дорогам мчались вскачь

Проводники и щеголихи.

Я видел Ялту в том году,

Когда ее покинул Чехов.

Осиротевший дом в саду

Я увидал, сюда приехав.

Белеет стройный этот дом

Над южной улицею узкой,

Но кажется, что воздух в нем

Не здешний — северный и русский.

И кажется, что, не дыша,

Прошло здесь пять десятилетий,

Не сдвинув и карандаша

В его рабочем кабинете.

Он умер, и его уход

Был прошлого последней датой…

Пришел на смену новый год —

Столетья нынешнего пятый.

И тихий ялтинский курорт

Забушевал, как вся Россия.

И Ялтой оказался порт,

Суда морские, мастерские.

Идет народ по мостовой.

Осенний ветер треплет знамя.

И «Варшавянку» вместе с нами

Поет у пристани прибой.

Пусть море грохает сердито

И город обдает дождем, —

Из Севастополя мы ждем

Эскадру под командой Шмидта.

Она в ту осень не придет…

Двенадцать  лет мы ожидали,

Пока на рейде увидали

Восставший Черноморский флот.