заливалась обратно.

- Хватит ерзать! Хватит, сука, ерзать!

Удар! Выдох!

Он должен ожить!

- Дыши давай!

Фред не хочет оживать. Но чем дольше он не просыпается, тем больше я

завожусь, тем отчаянней молочу его по сердцу, тем яростней вдыхаю в него

свой воздух. Не хочу признаться себе, что не могу его спасти.

Удар!

Как быть уверенным, что я все делаю правильно?

Выдох!

Он не движется. Не моргает, не откашливается, не блюет водой, не

глядит на меня ошарашенно, не выслушивает недоверчиво мои объяснения,

не благодарит за спасение. Наверное, я сломал ему все ребра, порвал легкие,

но он все равно ничего не чувствует.

- Давай так… Давай договоримся…

Последний удар! Последний вдох!

Чудо!

Ну! Чудо?!

Он чуть колышется…

Нет. Опять просится в воду.

Я опускаю руки.

Фред смотрит вверх. Мне бы хотелось сказать ему, что его душа сейчас

где-­‐то там, на небе, где блуждает его взгляд. Так говорили о покойниках

тысячу лет назад. Но я не хочу ему врать: душой Фред, как и все мы, не

пользовался, да и небо над его болтающейся головой – все равно

нарисованное.

- Слабак! – говорю я ему вместо этого. – Гребаный слабак!

Удар! Удар!

Удар!!!

- Отойдите от него, – произносит у меня за спиной строгий голос. – Он

умер.

Оборачиваюсь: двое в белых гидрокостюмах с логотипом «Источника».

Секьюрити.

- Я пытаюсь реанимировать его!

Фред сползает с сиденья, плюхается лицом в воду.

- Успокойтесь, – говорит охранник. – Вам нужна психологическая

помощь. Как вас зовут?

Они извлекают откуда-­‐то сетчатый продолговатый мешок – белый с

какими-­‐то ными картинками по бокам, разворачивают его под водой и очень

споро загоняют в него Фреда. Застегивают парня с головой в мешке.

Получается что-­‐то вроде разноцветной надувной колбасы для купания.

- Как вас зовут? – повторяет охранник. – Возможно, будут искать

свидетелей.

- Ортнер, – улыбаюсь я. – Николас Ортнер 21К.

- Мы надеемся, что вы не станете распространять информацию о том,

что видели, господин Ортнер, – говорит секьюрити. – «Источник» очень

щепетильно относится к своей репутации, и наши юристы…

- Не волнуйтесь, – отвечаю я. – Вы обо мне больше не услышите.

Один из охранников ныряет в трубу, другой приподнимает Фреда-­‐

колбасу и отправляет его в последнее плавание, а потом замыкает траурную

процессию. Я слежу за ним. В бассейне уровнем ниже разноцветный мешок

еще вызывает страх, двумя уровнями ниже – брезгливость, тремя –

любопытство, четырьмя – он уже никому не интересен.

Я отцепляю взгляд от Фреда, откидываюсь на бортик чаши. Мне надо

убираться отсюда, но я выжидаю. Пусть охранники дотолкают его уже до

выхода, не хочу больше встречаться ни с ними, ни с утопленником. Закрываю

глаза, пытаюсь перевести дыхание.

Чувствую себя выжатым, глупым, беспомощным. Вернуть жизнь – не то

же самое, что отнять ее, кретин! Зачем ты это сделал?! Зачем пытался

откачать его? Почему не сбежал или не сплавил труп дальше? Перед кем

решил покрасоваться? Что хотел себе доказать?!

Еле дождавшись, пока развеселый мешок и его конвоиры скроются из

виду, я бросаюсь вниз. Случайно бьюсь ногой о бортик, и рад боли. Мне

хочется ударить себя. Хочется разбить себе свою тупую башку…

По дороге домой я не могу избавиться от мыслей о Фреде: как его

угораздило помереть? При средней продолжительности жизни лет в

семьдесят умирать не так обидно, как если эта продолжительность стремится

к бесконечности, а статистику приземляют только преступники и такие вот

неудачники, как этот. А он вполне мог бы просуществовать еще тысячу лет,

оставаясь все таким же молодым, может, похудел бы даже за это время… Если

бы я сумел его вытащить.

А если бы я не пробовал этого сделать, мой визит в купальни мог бы

остаться в тайне; теперь же меня будут искать как свидетеля и рано или

поздно найдут.

Я проталкиваюсь сквозь жужжащее человеческое месиво.

Ненавижу толпу. Каждый раз, когда я оказываюсь в местах

избыточного скопления человеческих тел, облепляющих меня, жмущихся ко

мне, не дающих мне двигаться и дышать, виснущих на моих локтях,

топчущихся на моей обуви – меня начинает трясти. Мне хочется заорать,

смести их всех разом, бежать вон, ступая по чужим ногам, по головам… А

бежать некуда. Сколько бы башен мы ни строили, всем места не хватит.

У меня есть свой способ прохода через общественные места, я называю

его «ледокол». Двигаться надо немного боком, выставляя вперед правый

локоть и уперев правый кулак в левую ладонь: так превращаешь свое тело в

жесткую рамную конструкцию. Переносишь вес вперед, как бы заваливаясь, и

локтем вклиниваешься в толпу. Вдавливаешь его между толкущихся людей и

вдавливаешь самого себя следом. И пока остальные тычутся друг в друга,

трутся, злятся, притрагиваются друг к другу тайком, списывая все на толчею,

я вспарываю это броуновскую свалку и пру насквозь.

Не изобрети я этот метод – давно рехнулся бы. Застрял бы, наверное, в

толпе и потерялся в ней навсегда.

Еле добираюсь до шлюза в свой спальный блок. Сжимаю в кармане

коммуникатор. Услышав его беззвучный зов, шлюз впускает меня внутрь.

Наконец вырвался из давки.

От пола до потолка – двадцатиметровой высоты оранжевые стены

поделены на ровные квадратики, в каждом – дверка; к стене прикручена

решетка из лестниц и трапов: вход в каждый жилой куб – отдельный,

снаружи. Говорят, архитекторы вдохновлялись старинными мотелями –

романтика, все дела. Еще говорят, что такая открытая конструкция и ее

жизнерадостная яркая раскраска должны помогать страдающим

клаустрофобией.

По первому вопросу: имел я такую романтику.

По второму: страдающим клаустрофобией поможет цианистый калий.

В душ хочется после всей этой гребаной толкучки.

На входе в блок – трейдомат, продающий всякую всячину: протеиновые

батончики, спиртное в композитных бутылках, разрешенные таблетки. Рядом

-­‐ девчонка-­‐продавщица: стрижка под пони, огромные голубые глаза, белая

рубашка расстегнута до третьей пуговицы.

- Привет! – говорит мне она. – Будете что-­‐нибудь? У нас свежие

кузнечики!

- «Картель» есть?

- Конечно! Мы специально для вас всегда держим про запас бутылочку.

- Очень мило. Давай. И кузнечиков своих.

- Сладких или соленых? Есть еще со вкусом картошки или салями!

- Соленых. Кажется, все.

- Ну конечно, соленых! – она смешно хлопает себя ладошкой по лбу. – Как

всегда.

Я пытаюсь вспомнить, что еще собирался купить… Что-­‐то такое, что

мне очень было нужно – и именно сегодня. Коммуникатор на руке просит

приложить к экрану указательный палец – авторизовать оплату. Автомат

вручает мне пакет с покупками.

- Чуть не забыла! Не хотите попробовать новые таблетки счастья?

- Таблетки?

- Очень хорошие, правда! Эффект потрясающий! Действует до трех дней.

А потом – никаких отходняков.

- Откуда ты знаешь?

- Что?

- Откуда тебе-­‐то знать, что эффект потрясающий? Есть, с чем сравнить?

- Что вы имеете в виду?

- Ты что, когда-­‐нибудь была счастлива? – разжевываю я. – Хотя бы

секунду, а?

- Вы же знаете, что я не могу…

- Конечно, не можешь! Так за каким дьяволом ты…

- Зачем вы так? – в ее голосе обида настолько неподдельная, что мне

даже становится неловко; абсурд.

- Ладно… Ладно, прости, – зачем я ей это говорю? – Сорвался. Был

трудный день… Длинный и очень… Странный.

- Странный?

- Кажется, я наделал массу вещей, которые делать не собирался. Знаешь,

как бывает?

Она жмет плечиками, хлопает ресницами.

- Твердо решишь никогда не делать что-­‐то, и вдруг приходишь в себя,

когда уже по локти в нем, в этом самом, и заднего хода уже не дашь, –

объясняю я. – И не поймешь, как так случилось. И спросить не у кого. И

поговорить об этом не с кем.

- Вам одиноко?

Она глядит мельком, искоса; и так искусно это сделано, что я обо всем

забываю и покупаюсь.

- Ну… А тебе?

- Я просто подумала, что если вам одиноко, то эти наши новые таблетки

счастья – может быть, это именно то, что вам сейчас нужно… Не хотите

попробовать?

- Не хочу. Не хочу я твоих гребаных таблеток! Счастье невозможно

сожрать, понимаешь?! И хватит мне его впаривать!

- Эй, дядь… Ты не переживай так, – глумливый смешок за моей спиной. –

Ты же в курсе, что она ненастоящая? Может, залезешь на нее еще?

Только давай по-­‐быстрому, тут очередь!

- Да пошел ты! – я оборачиваюсь.

Какое-­‐то рыжее бесполое чучело в красном пушистом балахоне. Оно

делает шаг вперед, нагло занимая мое место у диспенсера.

- Спасибо за покупку, – говорит мне на прощание продавщица.

- Давай сюда Изабеллу, – требует чучело у трейдомата. – Не хочу, чтобы

меня обслуживала эта фригидная кукла.

Корыстная девчонка с голубыми стекляшками покорно исчезает, а на

ее месте возникает другая проекция: кудрявая широкобедрая южанка с

тяжелой грудью и вульгарным макияжем.

- Что уставился? Вали давай, ушлепок! – кивает мне чучело. – Привет,

Иза! Ты как?

На прощание я разбиваю ему бровь.

Странный день.

И только когда я возвращаюсь домой, втискиваюсь в свой куб,

вспоминаю, что на самом деле мне было нужно в трейдомате. От пачки

снотворного остался всего один шарик. Главное – не забыть купить новую

завтра, иначе…

Озираюсь: как всегда, идеальный порядок. Кровать заправлена, одежда

на полке выглажена и рассортирована, форма – отдельно, два чистых

комплекта заготовлены, обувь вся в чехлах, на откидном столике-­‐пульте –

коробка с сувенирами, на стене висит старая пластиковая маска Микки-­‐Мауса,

дешевая, из тех, что раньше продавали детям в парках развлечений.