выставлять себя напоказ, интимность стала публичностью. Им нечего

скрывать, не от кого. Семья после введения закона о Выборе потеряла смысл;

она как зуб, в котором стоматолог убил нерв: через некоторое время сама

собою сгнила и развалилась.

Все. Пора, пока не поздно. Ухожу. Уплываю.

- Ну… – шепчет она. – Ну пожалуйста… Ну…

Бросаю взгляд. Только один.

Толчок… Толчок… Она в шаге от меня. Слишком близко, чтобы не

соскользнуть… Я на самом краю… Тянется ко мне… Вытягивает свою шею… Не

может дотянуться.

- Ну…

Я уступаю. Встречаю ее.

Она пахнет фруктовой жвачкой. Губы у нее мягкие, как мочка уха.

Целую ее, доступную, просящуюся. Беру ее за затылок. Ее пальцы

сбегают вниз по моей груди, по животу, неуверенно – и вдруг царапают меня.

Ее настигает боль, соленая и сладкая, и она хочет поделиться ей. Ее

сбивчивый, бессмысленный шепот громче слаженного пения тысячи чаш.

Симфония тел мощней симфонии мелодий.

Еще чуть, и я пропал.

И тут откуда-­‐то сверху доносится визг. Отчаянный, истошный – я таких

никогда не слышал, кроме как, разве, на работе. Он нарушает гармонию

музыки купален, и его мечущееся эхо не дает этой гармонии восстановиться.

А сразу вслед за этим визгом – еще один, а потом целый хор испуганных

вскриков.

Наше трио распадается. Негритянка растерянно жмется к дискоболу, я

вглядываюсь вверх, в загадочную возню, которая разворачивается над

нашими головами, в одном из бассейнов. Люди пихают друг друга, что-­‐то

кричат – но слов не разобрать. Потом выбрасывают в трубу что-­‐то белесое,

грузное – и оно медленно съезжает в чашу уровнем ниже. Через секунду тех,

кто блаженствовал в ней, заражает паника. Сцена повторяется: женские

вопли, возгласы отвращения, кутерьма. Потом мельтешащие тела вдруг

застывают словно парализованные.

Там происходит что-­‐то странное и страшное, и я никак не могу понять,

в чем дело. Кажется, будто в бассейн попало какое-­‐то омерзительное

животное, монстр, что оно медленно спускается по трубам к нам, по пути

заражая безумием всех, кто на него взглянет.

Новый всплеск шумной борьбы – и нечто покидает бурлящую чашу,

ползет дальше. На секунду мне кажется, что это человек… Но вот движение…

Оно вяло плюхается в бассейн над нами. Что это может быть? Оболочка чаши

мерцает темно-­‐синим, она почти непроницаема, и мне опять не удается

понять, что же такое спускается к нам. Даже находящиеся там люди не сразу

осознают, что видят перед собой. Притрагиваются к нему…

- Господи… Это же…

- Убери это! Убери это отсюда!

- Да это…

- Не трогай его! Пожалуйста! Не надо!

- Что делать? Что с этим делать?!

- Убери! Не надо его тут!

Наконец странное создание выпихивают из чаши, и оно неспешно

приближается к нашей. Я загораживаю спиной бритую девчонку и ее

дискобола; они совсем потеряны, но парень хорохорится. Что бы там ни

ползло к нам, я подготовлен к встрече лучше них обоих.

- Черт…

У меня наконец получается толком рассмотреть его. Тяжелый тугой

мешок, голова болтается, будто чужая и пришитая, конечности

противоестественно вывернуты, то загребают, то вроде бы цепляются,

словом, творят, что вздумается – каждая независима. Не удивительно, что он

сеет вокруг себя такую панику.

Это мертвец.

И вот он втаскивается в мой бассейн – ныряет с головой, лицом вниз, и

сидит под водой. Его руки зависают на уровне груди и, словно привязанные к

нитям циркулирующих через купальни потоков, чуть заметно

пошевеливаются: туда-­‐сюда, туда-­‐сюда. Кажется, что это он дирижирует

бездушным хором купален. Глаза у него открыты.

- Что это? – ошарашенно бормочет дискобол. – Он что…

- Он умер? Он умер, да?! – у его подружки истерика. – Он умер, Клаудио!

Он умер!

Девчонка замечает, что мертвец смотрит – в никуда, созерцательно – но

ей чудится, что он бесстыдно разглядывает под водой ее прелести. Она

сначала прикрывает срам руками, а потом не выдерживает и бросается вниз

по трубе – в чем мать родила, лишь бы избавиться от кошмарного соседства.

Дискобол крепится – не хочет показаться трусом, но и его потряхивает.

Естественно. Они ведь никогда не встречались со смертью – как и все

те, кто до них выталкивал труп из своих бассейнов. Они не знают, что с нею

делать. Они считают ее уродливым пережитком, они знают о ней из

исторического видео, или по новостям из какой-­‐нибудь России, но никто из их

близких и дальних знакомых никогда не умирал. Смерть отменили много

столетий назад, победили ее, как побеждали до этого черную оспу или чуму; и

как черная оспа, в их представлении смерть существует где-­‐то в герметичных

резервациях, в лабораториях, откуда не сможет никогда вырваться – если они

сами не призовут ее на себя. Если они будут жить, не нарушая Закон.

А она выбирается оттуда, словно пройдя сквозь стены, и заявляется

непрошеная в их сады вечной юности. Равнодушный и жуткий Танатос

вторгается в царство грез Эроса, как хозяин усаживается в самую середину и

глядит своими мертвыми глазами на молодых любовников, на их

разгоряченные срамные места, и под его взглядом те увядают.

В тени мертвеца живые вдруг теряют уверенность, что сами не умрут

никогда. Они пытаются оттолкнуть его от себя, выпихивают его – и тем

самым помогают ему продолжить свое шествие. И посланец уходит. Он уже

сделал свое дело: напомнил людям-­‐жуликам, что бессмертие ими украдено,

как некогда был украден огонь.

А я не прогоняю его. Загипнотизированный, я смотрю Танатосу в лицо.

Даже когда сам работаешь у смерти курьером, лично со своим работодателем

встречаешься нечасто. Наверное, проходит всего несколько секунд, но в тени

мертвеца время замерзает, загустевает.

- Что делать? – лепечет Клаудио; он все еще тут, хотя из оливкового и

превратился в серого.

Я-­‐то не имею права тушеваться перед ней. Нас ведь учили с ней

обращаться.

Подплываю к телу, изучаю. Блондин, полноватый, лицо напуганное,

веки вздернуты, рот приоткрыт; ран никаких не заметно. Хватаю его

подмышки, приподнимаю его над поверхностью. Он свешивает голову, изо

рта и носа течет вода. Нахлебался воды и утонул, вот и весь диагноз. Тут

такого почти никогда не случается: наркотики и алкоголь внутри не

продаются, а без них утонуть, когда воды по грудь, непросто.

Внезапно я понимаю, что знаю, как действовать – из учебных

материалов, из интернатской практики. Утопленников еще минут через

десять, а иногда и через полчаса можно вытащить с того света. Искусственное

дыхание, непрямой массаж сердца. Черт, а я думал, что давно забыл эти слова

за ненадобностью!

Я обнимаю его и волоку к краю чаши – там есть выступ-­‐скамья. Он не

хочет сидеть на воздухе, просится обратно под воду, так и норовит слезть с

сиденья. Клаудио остолбенело уставился на меня.

Так… Легкие у него сейчас наполнены водой, верно? Моя задача –

освободить их. Заместить ее воздухом. Потом попытаться запустить сердце и

снова сделать искусственное дыхание. И снова сердце. И не останавливаться,

пока не получится. Должно получиться, хоть я никогда этого и не делал.

Я склоняюсь над утопленником. Губы у него синие, глаза плачут

морской водой, соленой, как настоящие слезы. Он смотрит мимо меня, в небо.

Черт! Трудно будет приложиться к его рту. Надо бы его очеловечить.

Дать ему имя, что ли. Пусть будет Фред; с Фредом делать это веселей, чем с

неопознанным трупом мужчины.

Набираю полную грудь, накрываю ртом его губы. Они холодные, но не

такие холодные, как я думал.

- Ты что делаешь?! – в голосе серого Клаудио – ужас и омерзение. –

Рехнулся?!

Я начинаю дуть – и тут его челюсть отпадает, и прямо мне в рот

вываливается его язык – вялая мясистая тряпка – касаясь моего языка.

Похоже на поцелуй.

Я отдергиваюсь от утопленника, забыв его имя, не понимая еще, что

случилось – а когда понимаю, меня чуть не выворачивает.

- Я охрану вызову!

Еле отдышавшись, смотрю на него, потом на Клаудио, который теперь

приобрел зеленоватый оттенок – наверное, отражая своей ухоженной кожей

свечение чаши.

- Фред, – говорю я трупу. – Я вообще-­‐то для тебя стараюсь, так что давай,

брат, без этой херни.

Размахиваюсь и, как молотом, бью его по грудной клетке – там, где, по

моей информации, должно находиться его сердце.

- Тебя в психушку надо! – орет на меня дискобол.

Фред опять поехал на дно. Если он продолжит в том же духе, я его не

откачаю. Я оборачиваюсь к Клаудио.

- Иди сюда!

- Я?

- Живо! Приподними его, так чтобы лицо было над водой!

- Что?!

- Я говорю, приподними его! Вот тут, подхвати его вот тут!

- Я не буду к нему прикасаться! Он мертвый!

- Послушай меня, дебил! Его еще можно спасти! Я пытаюсь его

реанимировать!

- Я не буду!

- Будешь, гад! Это приказ!

- Помогите!

Он рыбкой бросается в трубу, и я остаюсь с Фредом один на один.

Пересиливаю себя, прижимаю свой рот к его рту, съеживаю язык – вдыхаю!

Отнимаю губы, размахиваюсь – луплю его по сочленению ребер. И

снова вдуваю в него воздух.

Удар! Выдох! Удар! Выдох! Удар!

Как узнать, что я все делаю правильно? Как узнать, что у меня еще есть

шанс? Как узнать, сколько времени он провел с легкими, полными воды?

Выдох!

Как узнать, спряталось ли его сознание в каком-­‐то дальнем закутке

отрезанного от кислорода мозга, будто в крепости, осажденной

прибывающим морем, и беззвучно кричит мне «Я тут!», или он уже давно сдох,

и я воюю с куском мяса?

Удар!

Выдох!

Подтягиваю его, подкладываю ему руку под голову, чтобы вода не