Брат сбежал от меня на Курском вокзале. Курский был в то время обычным вокзалом, а не этой нынешней модернягой из бетона и цветного кафеля. Народу в зале была тьма. И был некоторый уют жилого места. Середину зала заполняли скамьи. Люди сидели на них впритирку друг к другу. Спали, зевали, ели, придерживали чемоданы и косились на цыган. А цыгане, в сущности, ехали так же, как и все.

Билетные кассы тянулись по обе стороны. И мы с братом не знали, где наша касса, — обходить ли скамьи и весь сидящий люд справа, или слева.

Мы подумали об этом одновременно. И брат сказал:

— Ты с этой стороны, а я — с той.

— Если касса окажется с твоей стороны, времени не теряй. Сразу же займи очередь. Понял?

Голос мой был суров. Я должен был посадить его в поезд и отправить.

— Ага, — сказал брат, — конечно, понял.

Мы разошлись. Касса оказалась на его стороне, но его самого там не оказалось. Он так и не появился, исчез. Некоторое время я ждал его и все думал, что он пробивается сквозь толпу. А перед этим я дал ему двадцать пять рублей денег.

Двадцать пять рублей были ему на билет до дому и на еду. На сутки в дороге. И теперь, когда он сбежал, я прикидывал, сколько же суток он продержится на эти деньги. Я решил, что от силы три дня. Ну хорошо — пять. А затем вернется ко мне — некуда ему деться.

Дома жена сказала, что я идиот.

— Ты не должен был оставлять его ни на минуту.

И еще сказала:

— Ты не должен был давать ему таких денег в руки.

Я молчал.

— Ты должен был сам купить ему билет.

* * *

Могло случиться, что он сегодня же раскается. И вернется ночевать. Но он не вернулся.

И тогда я поехал в общежитие института, в который он поступал. Точнее сказать, в который он поступал и провалился. Недобрал два балла. Зато познакомился с миловидной девушкой, которая поступила. Шикарная девчонка, как сказал он. Она набрала баллов как раз. Даже, кажется, больше, чем нужно.

Звали ее Викой. Для меня, как и для многих, это было вычурное имя. Хотя в общем-то она была девчонка как девчонка.

— Ну и где мой брат? — сказал я, входя к ней в комнату и не здороваясь.

— Не знаю.

— То есть знаешь, но не скажешь?

— Не знаю.

У нее были небесно-голубые и насквозь лживые глаза.

— Ну а то, что он сбежал от меня на вокзале, ты знаешь?

Я заглянул в стенной шкаф. Брата там не было. Однажды меж двумя экзаменами, когда ему надо было усиленно заниматься, мне удалось найти его именно в этом шкафу. Тогда он стоял, вытянувшись в струнку и чуточку наклонив голову.

— Значит, знаешь, но не скажешь?

— Не знаю.

Ни против самой Вики, ни против ее голубых глаз я ничего не имел. Тут было другое — простое и житейское.

Тут было вот что. Она поступила, а он не поступил. И он, стало быть, должен был уехать из Москвы в родной город. Туда, где жила мать. Туда, где он был прописан. Он должен был уехать и там начать работать. Или хоть что-то делать. Не болтаться же ему целый год до следующих экзаменов.

А он не уезжал. Ночевал у нее в общежитии. Бил баклуши и говорил, что у него любовь.

Я с ним занимался по всем предметам. И был ему стражем. Когда он сдавал экзамены, он все время жил у меня. И теперь я должен был сделать последнее — отправить его домой.

* * *

То есть предполагалось, что я моему младшему брату в этот период и мать, и отец. Даже больше. И мать, и отец, и совесть, и ум, и все, что угодно. И сторож, и страж.

И он первый же эту игру принял. Он мог не согласиться. Он мог, скажем, упорствовать. А он согласился.

Он согласился в тот же день, как приехал, — я это видел по его глазам. Он сошел с поезда уже охраняемым. И тогда я тут же и невольно стал стражем. Щелк! В мире добавилась еще одна связанная пара.

Так и было. На платформе галдели носильщики. Брат, приехавший в Москву сдавать экзамены, выходил из вагона, глядел на меня, на встречающего брата, — и с каждой его ступенькой вниз я все больше делался стражем. И я вовсе не хотел этого. Не моя роль.

И вот — время подвести итоги. Парень в вуз не поступил. Это раз. От меня убежал, это во-вторых. И теперь болтается где-то в огромном городе со своей Викой. Или, может, один. И деньги я дал ему своей рукой.

От всего этого на душе у меня было гадостно. Вот тебе за чужую роль. Так тебе и надо. Я ходил по комнате взад-вперед и вспоминал: сколько людей за мою жизнь сторожило меня? Воспоминания были разные — и приятные, и неприятные тоже. Получалось человек сорок, если начать с детского сада.

И тогда я решил, что сторожем своему родному брату я отныне не буду.

— И искать его не будешь? — спросила жена.

И добавила:

— Он ведь один где-то шляется. А город большой. Все может случиться.

Я поколебался, но сказал твердо:

— Искать не буду.

— А что будешь делать?

— Ничего. Считать дни.

* * *

Я действительно считал дни. Я был совершенно уверен, что больше пяти дней он на эти деньги не продержится. Пять дней. Даже если этой Вике что-то там присылают.

Жена нервничала:

— Как ты можешь спокойно спать, есть, ходить? Спишь, а твоему родному брату сейчас плохо!

— Почему это ему плохо? — отвечал я, стараясь не поссориться.

— Неужели же хорошо?

— Может быть, и хорошо. Все-таки медовый месяц.

— Пошляк!

Но я был непробиваем. Она нервничала. Но я поклялся не быть сторожем — я поклялся спать, есть и жить. И ни в коем случае не бить тревогу.

Пришли двоюродная моя сестра и ее муж. Просто так пришли. Они были родственники. Они были пожилые и, стало быть, возможно, мудрые люди. И ясное дело, жена проговорилась. И ясное дело, весь вечер мы только и говорили о моем сбежавшем брате.

Мнения родичей разделились.

Сестра сказала, что я должен бегать и искать и уж по крайней мере еще разок заглянуть в шкаф к этой Вике. Ну не в шкаф, значит, под кровать. Сестра моя, как я считал, была человеком хорошим.

Муж сестры улыбнулся широко и открыто. И сказал, как говорят с экрана лишь самые положительные герои:

— А чего за ним гоняться? Пусть малый хлебнет воли.

И еще:

— Так вот и жить надо. Приехал в Москву — и закружился в вихре. Если сильный, его жизнь не сломит.

Он подчеркивал, что молодость — это молодость. Ему было под пятьдесят. Чтобы не идти на фронт, в сорок втором родственники сделали ему «бронь». То есть перевели его на такой завод, где эта самая «бронь» имелась. Родственники есть родственники. Для них в свои двадцать лет он был и остался мальчиком. Они уже заранее видели, как насыпается глиняный холм над ним, над стриженой его головой.

И вот он выжил. И к пятидесяти годам стал детским писателем. Причем хорошим детским писателем. И это не какой-то там парадокс, а факт. Просто факт.

И так как он хорошо знал психологию детей и подростков, он мне советовал:

— Пусть его. Пусть погуляет. Пусть хлебнет воли. Молодость — это как молодое вино.

Еще он сказал, что внешне я ни в коем случае не должен вмешиваться в поступки брата. Но внутренне быть начеку, сопереживать, думать о нем и, если что, тут же и безоговорочно протянуть руку. Это было очень похоже на правду. Даже во рту было кисло, так это было похоже. А главное, втайне я именно таким и хотел быть стражем — никому не видным.

А затем они уехали — моя двоюродная сестра и ее писатель-муж. Ближе к ночи сестра позвонила:

— Что же ты все-таки будешь делать?

— Ничего.

Ее муж уже спал. Моя жена спала. А мы — двое родных — разговаривали о третьем родном.

Я опять разъяснил ей, что брат больше пяти дней не продержится.

— А если он будет экономить? — спросила она шепотом.

— Как это он будет экономить?

— Им же по семнадцать лет!

Но я пояснил ей, что двадцать пять рублей улетят за два дня. А дальше? — а дальше будет голод. День голод. Два голод. На третий, а всего, значит, на пятый день он будет звонить в мою дверь.

— Ой, не знаю, — сказала сестра.

И заплакала. Без этого она никак не могла. Ее муж, знавший детскую психологию, запросто обходился без этого, а вот она никак.

Брат пришел на четырнадцатый день. Это было много. Это было героически много.

Он еле держался на ногах.

— Садись.

Он озирался.

— Садись.

Жена спала. Я дал ему хлеба и колбасы. И еще нашелся плавленый сыр. Я не помню другого случая, чтобы на моих глазах человек ел с такой скоростью. Мы оба молчали, пока он ел.

А теперь он сидел и клевал носом.

— Спать?

— Ага, — сказал он. Ему и в голову не приходило что-то мне рассказать.

Я постелил ему. Когда стелил, спросил:

— Ну теперь-то поедешь домой?

— Поеду.

— А где чемодан?

— В камере хранения.

— Он так и оставался все эти дни?

— Ага.

— Номерок не потерял?

— Нет, что ты!

Я попытался начать разговор. Я сказал так:

— А то еще оставайся. Не спеши. В Москве много интересного.

Но он не ответил, не оценил иронии — он уже спал.

Я сказал жене, что, дескать, все. Финал. Вернулся.

— Это он так ел? Господи! А я-то думаю, что там за шум.

— Он с аппетитом ел.

— Довел. Родной брат, как волк, зубами стучит. Не стыдно?

Она все еще не простила мне того, что я не бегал, не бил тревогу, не суетился, не искал его.

* * *

Я хорошо помнил одно лето. В то лето брат был мальчишкой, а я студентом. Я приехал в родной город на каникулы, а он был в пионерлагере. Когда я прибыл туда, я увидел большой пинг-понг. Девочка играла с мальчиком. Вокруг была толпа. Все болели и вскрикивали. И лишь изредка, в тишине, когда толпа переводила дых, слышались целлулоидные звуки. Цок. Цок. Цок. Цок.

Я дергал за рукава мальчишек и спрашивал, где мой брат. Все смотрели на меня как на ненормального, — о чем можно было сейчас спрашивать? Толпа ревела. Сейчас можно было спрашивать, какой счет и в чью пользу. О том, где брат, мне сказала старая повариха. Она выносила собакам кости.

— К лесу он побег. В ту сторону.

Я нашел его на опушке — здесь кончался лес и начинался луг. Луг был с травой по колено. Брат тоже увидел меня издали и застыл. Был закат, трава была исполосована лучами. Брат стоял, чуть ослабив одну коленку, в белой рубашке, в красном галстуке с металлическим зажимом, — как бы навсегда застывший в моменте своего мальчишества.

Я подходил, пересекая луг. Я улыбался ему издали — брат брату, — и даже с очень хорошим воображением трудно было в ту минуту представить, что через несколько лет он вымахает как корабельная сосна. И что я найду его однажды в шкафу в комнате женского общежития.

Я подошел, щурясь от солнца, и спросил, что он здесь, на лугу, делает. Он ответил:

— Шмелей ловлю.

Если бы он в свои восемнадцать не сбежал от меня на Курском вокзале, а стал гением, скажем гениальным ученым, как Галуа, я бы очень часто вспоминал этот момент со шмелями. Я всем бы говорил, что гениальность-то можно было предвидеть. Что уже в детстве он искал свой путь. Был сам по себе. Был вдали от шумной толпы. Ну и так далее.

* * *

В ту минуту, когда я ушел из общежития, брат, конечно же, не вылез из шкафа — там его не было, это я проверил. Но, скажем, он вылез из-под кровати, вытер пот с лица и подошел к Вике.

— Живой? — спросила она с улыбкой.

— Уф!

И, стоя рядышком, бок о бок, они смотрели в окно, вниз — а я величавым шагом неудачника, медленно-медленно пересекал площадь. Шел к автобусу под их взглядами. Я несколько раз представлял себе это.

Я представлял, как тут же (на радостях, что меня оставили в дураках) он целует ее, она — его. Он ее — и так далее. Но я вспомнил о деньгах и как бы прервал картину — сначала брат, пока не закрыт магазин, захочет купить вина, и только позже будет «и так далее». Он говорил ей: «Я схожу и куплю». А она: «Денег-то фью!» — «Ничего». — «А может, не надо?» — «Надо. Я быстро», — и он убегал, тратил последнее и прибегал. И очень скоро они лежали вместе, и он рассказывал ей, как он сбежал от меня на Курском вокзале.

Он рассказывал ей, что там были цыгане и люди косились на них. Люди были с чемоданами, а цыгане с узлами. А он прошел другой стороной. Потому что ищущий, как он ни ищи, все равно задержит свой взгляд на цыганах и на тех, кто на них косится.

И вот он удрал и был сейчас в Москве сам себе хозяин. Сумел, не растерялся.

И если Вика спрашивала:

— Не боишься? — Она спрашивала и всматривалась.

Он отвечал:

— Чего?..

И смеялся:

— Ведь если что, у меня здесь брат. Страж мой.

И, быть может, он говорил ей о том, как разумно и как тонко я его опекаю. Ненавязчиво. Без шума. Он удрал, а я вот не затеял суеты, только раз и зашел, чтоб спросить. Не бегаю, не караулю, не подглядываю в окна. И тем сильнее он чувствует, что он не один и что я где-то рядом. Здесь, недалеко, в городе. Его брат.

* * *

Их денежный вопрос меня особенно мучил. Тут было две возможности. Брат и Вика живут единым хозяйством, стараясь продержаться как можно дольше. Это было бы терпимо. Это разумно. Муж и жена, в сущности…

Но для такого они были слишком зеленые — денежный вопрос для них вопрос романтичный. У них даже речи не зайдет. Каждый будет сам по себе. От постоянного недоеданья у брата будут дрожать колени и руки. И значит, он будет с Викой столько, сколько продержится.

Когда он на четырнадцатый день вернулся, я все ждал рассказа. Как оно было на самом деле. И что он думал обо мне — о своем страже. Но он не завел разговора, даже не заикнулся. Даже не соврал ничего.

* * *

С утра я и брат опять поехали на вокзал. Мы купили ему билет. При этом я опять вынул двадцать пять рублей — я протянул ему, он взял.

Он не улыбнулся, не отметил совпадения. Он хотел спать, больше ничего.

До отправления поезда было четыре часа. Возвращаться, чтоб посидеть час в квартире, смысла не имело. Значит, торчать здесь. На четыре часа мы как бы зависали в воздухе.

— Хочешь в кино?

— Нет.

— А что так?

— Лучше в столовую.

Он опять хотел есть. А мы только что плотно позавтракали.

В столовой он ел вяло и скучно. Хотел спать.

— Наелся?

— Вроде наелся.

Теперь мы сидели в палисаднике. Это был обычный крохотный московский палисадник с четырьмя скамейками по сторонам. На одной из них сидели мы. Палисадник имел форму квадрата. В центре была цементная чаша, и в ней намек на фонтан. Он, понятно, не действовал.

Брат позевывал. Я спросил. Я очень хотел это узнать, но спросил так, будто хотел не очень:

— Ну и как у вас?

— Что?

— Я про Вику.

— А-а.

— На чем порешили?

— Да так…

И я, конечно, кивнул: дескать, понятно. Дескать, ясно.

Если бы я был педантичным и тупым стражем, каких тысячи, он, хочешь не хочешь, сказал бы, что Вика, она такая, техникум кончила, а теперь в институте. А родители ее такие. А договорились с ней так: письма писать. Или, скажем, встретиться на каникулах… Но я не хотел быть таким, каких тысячи. И не узнал ничего. Ноль.

Солнце припекало. Палисадник постепенно наполнялся зноем. Меня вдруг тоже сморило. Я прикрыл глаза.

* * *

Когда я очнулся — брата рядом со мной не было. Но я тут же увидел его. На скамейке напротив сидели три девушки. Все три ели мороженое и смеялись. Они были в фирменных платьях продавцов. Где-то поблизости был крупный магазин.

Брат что-то им говорил, они хохотали. От его вялости не осталось и следа. Во мне что-то екнуло: вдруг он опять убежит с одной из этих? Мысль была нелепая, но достаточная, чтоб окончательно стряхнуть дремоту.

Девушки как раз встали — они уходили, потому что их обеденный перерыв кончился. Брат уходил с ними.

И я не окликнул его. Сдержался. Я все так же сидел, и глаза были закрыты, будто я спал. При выходе из палисадника брат обхватил двух девушек за плечи. Они смеялись — на самом выходе был коротышка столбик, видимо остаток когда-то существовавшей вертушки, — и вот брат, по-прежнему крепко прижимая девушек, будто бы не знал: обойти этот столбик справа или слева?.. В конце концов он уперся в этот столбик. Вся троица застряла. Прохожие, в основном бабуси с детскими колясками, подняли шум. Они не могли пробраться в палисадник. А эти все хохотали.

— Подремал немного? — спросил он, вернувшись.

— Подремал.

— Еще час до поезда. А я у них адреса взял.

— У этих девчонок?

— Ага.

— Письма писать будешь?

— Не обязательно. Может, и буду.

И он доверительно улыбнулся:

— Одна из них некрасивая. Так себе. Но я у нее тоже взял.

Мы помолчали.

А затем он обнял меня за плечо и сказал, что до поезда всего час. Стало ясно, что пора прощаться.

— Ты же мальчишка, — сказал я ему, — тебе же всего восемнадцать. Как же ты не оробел? В те дни.

— Чего мне робеть?

— Мало ли. Первый раз в Москве, один в огромном городе.

И тогда он сказал примерно так. У него в этом огромном городе был страж. Который не навязывался, не лез в душу и в то же время оставался стражем.

— Ладно тебе. Перестань, — сказал я.

— Честное слово, — сказал он восторженно, — честное слово, это так и было!

Мне стало тепло на душе. Я почувствовал, что краснею. И быстренько сменил тему разговора. Лишь лет пять спустя, уже в другом разговоре, выяснилось, что тогда он имел в виду голубоглазую Вику. Не меня.

А в ту минуту я сидел рядом с братом как человек, который честно выполнил свой долг. Как старший. Как страж в лучшем и человечнейшем смысле этого слова. До поезда было целых сорок минут. Я сидел расслабившийся и счастливый.