Рультабиль был буквально объят ужасом, и, пожалуй, я никогда еще не видел его в таком состоянии. Он нервно ходил по комнате, по временам останавливаясь перед зеркалом и проводя рукой по лбу. Казалось, он вопрошал свое собственное изображение: «Неужели ты можешь это предположить, Рультабиль? Кто бы решился такое подумать!»

Иногда он подходил к окну, вглядывался в темноту ночи и прислушивался к отдаленным звукам, ожидая, быть может, услышать скрип колес маленького шарабана и топот копыт Тоби. Я тоже был невероятно напуган.

Прибой стих, и море совершенно успокоилось. Вдруг бледный луч осветил на востоке темные воды. Наступил рассвет. И почти сразу же старый форт выступил из темноты. Неясный и встревоженный, казалось, он походил на нас: испуганных и невыспавшихся людей.

— Рультабиль, — спросил я осторожно, так как осознавал свою неслыханную дерзость, — ваше свидание с матерью было столь кратким. И вы расстались молча! Скажите, мой друг, она рассказала вам об этом происшествии с револьвером на ночном столике?

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь.

— Совсем ничего не сказала?

— Нет.

— И вы не попросили объяснения по поводу выстрела и ужасного крика, прозвучавшего будто из Необъяснимой галереи? Она же закричала совсем, как в тот день.

— Как вы любопытны, Сэнклер. Еще более любопытны, чем я. Нет, я ничего у нее не спрашивал.

— И вы поклялись ничего не видеть и ничего не слышать еще до того, как она могла бы вам все рассказать?

— Вы должны мне верить, Сэнклер. Я уважаю тайны Дамы в черном. Ей достаточно было призвать меня к молчанию, и я ничего не стал спрашивать. Ей достаточно было сказать: «Мы можем расстаться мой друг, ибо ничто нас больше не разделяет», — и я оставил ее.

— Она вам сказала: «Нас больше ничто не разделяет»?

— Да, Сэнклер. И руки ее были в крови.

Мы замолчали. Я стоял рядом с ним. Вдруг его рука легла на мою, и он указал на фонарь, все еще горевший у входа в кабинет Старого Боба на башне Карла Смелого.

— Вот и заря, — сказал Рультабиль, — а Старый Боб продолжает работать. Он просто неутомим. Не пойти ли нам поглядеть на его работу? Это нас отвлечет, и я перестану наконец перебирать свои мысли, которые просто душат меня, связывают по рукам и ногам и лишают сил.

Затем он добавил с глубоким вздохом:

— Неужели господин Дарзак никогда не вернется?

Через минуту мы пересекли двор и спустились в восьмиугольный зал башни. Она была пуста! Лампа по-прежнему горела на столе, но Старого Боба нигде не было.

— Так-так, — удивленно протянул Рультабиль.

Он поднял лампу и внимательно осмотрелся. Полки и витрины у стен были в полном порядке. Все на своих местах, аккуратно расставлено. Осмотрев все скелеты и кости, мы вернулись к столу. Здесь возлежал «старейший череп», и челюсть его все еще была красной от краски с акварели господина Дарзака. Он оставил ее просушиться на той части стола, которая находилась против окна и освещалась лучами солнца. Я испробовал прочность решеток на окнах, но они были в полном порядке.

— Что вы делаете? — спросил Рультабиль. — До того как предполагать, что он выбрался через окно, надо бы узнать, не вышел ли он через дверь.

Он поставил лампу на пол и принялся рассматривать следы ног.

— Постучите-ка в дверь Четырехугольной башни и спросите Бернье, не вернулся ли Старый Боб. Затем спросите Маттони у арки и дядюшку Жака у железных ворот. Идите же, Сэнклер, идите!

Через пять минут я вернулся. Как мы и предполагали, Старого Боба никто не видел, он нигде не проходил.

Рультабиль продолжал исследовать пол.

— Старик оставил лампу зажженной, чтобы все думали, будто он все еще работает, — сказал мой друг и озабоченно прибавил, — на полу никаких следов борьбы. Я обнаружил только отпечатки ног Артура Ранса и Робера Дарзака, заходивших сюда вчера вечером во время грозы. Они принесли на подошвах немного мокрой земли со двора, но следов Старого Боба нигде не видно. Значит, он пришел еще до дождя. Во всяком случае, если он вышел отсюда во время грозы, то потом уже больше не возвращался.

Рультабиль поднялся. Он снова взял в руки лампу и осветил череп, челюсть которого, как нам показалось, улыбалась весьма зловеще. Вокруг находились только скелеты, но они внушали меньшее беспокойство, чем отсутствие Старого Боба. С минуту постояв перед окровавленным черепом, Рультабиль поднял его и устремил взгляд в пустоту темных глазниц. Затем он вытянул руки и принялся рассматривать череп с захватывающим вниманием. Наконец Рультабиль попросил меня поднять череп вверх, как некий драгоценный груз, а сам осветил его лампой снизу.

В этот момент одна мысль пронеслась в моей голове. Я оставил череп на столе и устремился во двор к колодцу. Его по-прежнему закрывала крышка. Если бы кто-нибудь ускользнул через колодец, упал туда или бросился в него, то крышка осталась бы открытой. В еще большей тревоге я возвратился к моему другу.

— Рультабиль, — сказал я, — Старый Боб мог уйти из замка только в мешке!

Я повторил эту фразу, но репортер не слушал меня, и я с удивлением наблюдал за тем, что он делает. Каким образом в этот трагический момент, когда мы только и ждали возвращения господина Дарзака, чтобы «замкнуть круг», в котором умерло Лишнее тело, в тот момент, когда в башне по соседству Дама в черном, как леди Макбет, смывала с рук кровь — след невероятного преступления, — каким образом, повторяю я, Рультабиль мог забавляться, усевшись рисовать при помощи линейки, треугольника, рейсфедера и циркуля? Да, он удобно устроился в кресле ученого, придвинул к себе чертежную доску Робера Дарзака и, в свою очередь, с ужасающим спокойствием чертил план замка, как прилежный помощник архитектора. Он вонзил в лист бумаги острие циркуля и очертил круг, обозначающий башню Карла Смелого, подобно тому, как это выглядело на рисунке Робера Дарзака. Затем он нанес на чертеж еще несколько штрихов, окунул кисточку в чашку с красной краской, которую раньше использовал господин Дарзак, и принялся тщательно раскрашивать круг. Он делал это весьма аккуратно, стремясь, чтобы краска легла на рисунок ровным слоем. Рультабиль наклонял голову вправо и влево, чтобы лучше судить о результате, и даже высунул язык от усердия, что делало его весьма похожим на школьника. Закончив, неподвижный и молчаливый, он устремил глаза на рисунок, разглядывая подсыхающую краску. Неожиданно рот его искривился, и я услышал испуганный возглас. Он выглядел как помешанный и обернулся ко мне так стремительно, что опрокинул огромное кресло:

— Посмотрите на этот красный рисунок, Сэнклер! Смотрите сюда!

Я склонился над столом, затаив дыхание, испуганный возбуждением Рультабиля, но увидел всего лишь аккуратную акварель.

— Красная краска! Красная краска! — продолжал он стонать с широко раскрытыми глазами, как будто наблюдал какое-то ужасное зрелище.

— Да что случилось с этим рисунком? — не выдержал я наконец.

— Как что случилось? Вы разве не видите, что он высох! Вы разве не видите, что это кровь!

Нет, я этого не видел. Я был убежден, что это не кровь, а самая обыкновенная красная краска. Не следовало, конечно, в этот момент противоречить Рультабилю, но его мысль о крови меня заинтересовала.

— Но чья кровь? — спросил я. — Быть может, кровь Ларсана?

— Кто знает кровь Ларсана? — ответил он. — Кто ее когда-нибудь видел? Кто знает, какого она цвета? Чтобы узнать ее, достаточно вскрыть мои вены, Сэнклер. И это единственный способ, так как мой отец не отдает своей крови так просто!

Он снова говорил о своем отце с горечью, гордостью и отчаянием: «Когда мой отец носит парик, этого никто не видит!», «Мой отец не отдает своей крови так просто!»

— Руки Бернье были в крови, и вы видели ее на руках Дамы в черном.

— Да, да, но моего отца так убить невозможно!

Он по-прежнему казался очень взволнованным и не отрывал взгляда от маленькой акварели.

— Боже мой! Боже мой! — проговорил он вдруг с рыданием в голосе. — Сжалься над всеми нами! Это было бы чересчур ужасно! Моя бедная мать не заслужила этого, и я не заслужил, и никто.

Большая слеза скользнула по его щеке и упала в чашечку с краской.

— Нет, — сказал Рультабиль, — не следует искажать изображение.

С этими словами он осторожно запер чашечку в шкаф, затем взял меня за руку и увлек из комнаты, а я спрашивал себя потихоньку, не сошел ли он и в самом деле с ума.

— Идем, — говорил он, — время пришло, Сэнклер, и отступать больше не следует. Дама в черном должна нам рассказать, что произошло с этим мешком. Ах, если бы господин Дарзак уже вернулся — все было бы гораздо проще. Но я не могу больше ждать!

Чего ждать? И почему он был в таком страхе? Какая мысль делала его взгляд неподвижным? Почему у него стучали зубы?

— Но что вас так беспокоит? — вновь не удержался я. — Разве Ларсан не умер?

И он повторил мне, нервно сжимая руку:

— Говорю вам, что его смерть ужасает меня больше, чем его жизнь! — И он постучал в дверь Четырехугольной башни, перед которой мы остановились.

Я поинтересовался, не желает ли он, чтобы я оставил его один на один с матерью. К моему удивлению, он ответил, что я не должен оставлять его ни за что на свете до тех пор, пока «круг не замкнется».

И мрачно добавил:

— Свершится ли это когда-нибудь?

Дверь Четырехугольной башни оставалась закрытой. Рультабиль постучал вновь. Наконец она распахнулась, и мы увидели расстроенного Бернье. Кажется, он не слишком-то обрадовался, снова увидев нас.

— Что вы еще хотите? Чего вам еще надо? — проворчал он. — И говорите потише. Госпожа находится в гостиной Старого Боба. Старик до сих пор не вернулся.

— Пропустите нас, Бернье, — скомандовал Рультабиль и толкнул дверь.

— Только не говорите госпоже…

Мы вошли в вестибюль, где было почти полностью темно.

— Что госпожа делает в гостиной Старого Боба? — тихо спросил репортер.

— Ожидает. Она ожидает возвращения господина Дарзака и не решается зайти в ТУ комнату. И я тоже боюсь.

— Возвращайтесь к себе, Бернье, — приказал Рультабиль, — и ждите, пока я вас позову.

Рультабиль толкнул дверь в гостиную Старого Боба. Мы тотчас увидели Даму в черном или, скорее, ее тень, так как комната была также погружена в темноту, которую едва освещали первые лучи солнца. Темный силуэт Матильды проступал на фоне окна, выходившего во двор Карла Смелого. Она не пошевелилась, увидев нас, и произнесла таким изменившимся голосом, что я его вначале не узнал:

— Зачем вы пришли? Ведь вы же были во дворе и все знаете. Что вы хотите? — И добавила с бесконечной болью в голосе: — Вы же поклялись мне, что ничего не увидите.

Рультабиль подошел к Даме в черном и почтительно взял ее за руку.

— Пойдем, мама, — сказал он, и эти простые слова прозвучали, как нежная и настойчивая мольба, — пойдем!

Она не сопротивлялась. Казалось, что, взяв ее за руку, он смог управлять ее волей по своему желанию. Однако возле двери роковой комнаты она отшатнулась всем телом.

— Нет, только не туда, — простонала она и оперлась о стену, чтобы не упасть. Дверь была заперта. Рультабиль позвал Бернье, который ее открыл и тотчас исчез.

Мы заглянули в открытую дверь. Какой вид! Комната была в невероятном беспорядке. И кровавая заря, проникающая через гигантские амбразуры, делала этот беспорядок еще более мрачным. Подходящее освещение для комнаты, в которой произошло убийство! Сколько крови на стенах, на полу и на мебели! Кровь восходящего солнца и кровь человека, которого Тоби увез неизвестно куда… в мешке из-под картофеля. Столы, кресла, стулья — все было перевернуто. Простыня, за которую в агонии с отчаянием ухватился умирающий, была наполовину сброшена с кровати, и на полотне виднелся след окровавленной руки.

Рультабиль, поддерживая Даму в черном, почти потерявшую сознание, говорил ей нежным и умоляющим голосом:

— Так надо, мама. Так надо.

Мы вошли, и он начал ее расспрашивать, усадив в кресло, которое я поднял с пола.

Она отвечала ему односложно, кивками головы или движением рук, и я видел, что с каждым ее ответом Рультабиль становился все более взволнованным, обеспокоенным и испуганным. Он пытался взять себя в руки, но это ему плохо удавалось.

— Мама, мама, — все время повторял он, обращаясь к Даме в черном на ты, чтобы ее успокоить, однако мужество покидало бедную женщину.

Наконец Рультабиль протянул руки, она бросилась к нему в объятия, и это немного ободрило ее. Расплакавшись, она облегчила тот ужасный гнет, который над ней нависал. Я сделал было движение, чтобы уйти, но они задержали меня, и я понял, что им тяжело оставаться вдвоем в этой комнате, забрызганной кровью.

— Мы избавлены от опасности, — тихо произнесла она.

Рультабиль опустился на колени и умоляюще проговорил:

— Чтобы быть уверенным до конца, ты мне должна все сказать. Все, что произошло, все, что ты видела.

Только тогда она смогла наконец заговорить, украдкой посматривая на закрытую дверь. Взгляд ее с ужасом устремлялся на разбросанные вещи, на кровь, которой были забрызганы мебель и пол, и говорила она так тихо, что я принужден был подойти и наклониться, чтобы расслышать. Из этого рассказа мы узнали, что, войдя, господин Дарзак запер дверь на задвижку и подошел к письменному столику. Он остановился посреди комнаты, а Дама в черном, немного левее, собиралась пройти к себе, когда все и случилось. Комнату освещала только свеча на ночном столике слева, недалеко от Матильды. Внезапно в тишине раздался треск мебели, заставивший обоих поднять головы и взглянуть в одном направлении. Чувство страха охватило их сердца — треск исходил из стенного шкафа. Затем все смолкло. Они переглянулись, не осмеливаясь или, быть может, не в силах произнести ни слова. Треск показался им неестественным, и раньше они его не слышали. Господин Дарзак двинулся было к шкафу, находившемуся в глубине комнаты справа, но был пригвожден к месту новым треском, еще более сильным, чем первый. На этот раз Матильде даже показалось, что шкаф движется. Дама в черном хотела крикнуть, но не смогла и в безумном страхе нечаянным движением руки опрокинула на пол свечу именно в тот момент, когда из шкафа появился какой-то темный силуэт, и Робер Дарзак, издав отчаянный крик, бросился на него.

— А лицо этот силуэт имел? — перебил ее Рультабиль. — Ах, мама, почему ты не разглядела его! Вы же убили тень! И кто мне докажет, что эта тень была Ларсаном? Ведь ты не видела его лица. Вы, может быть, не убили даже и тени Ларсана!

— Нет, — сказала она глухо и просто, — он умер.

«Но кого же они тогда убили, если не его?» — спросил я себя, глядя на Рультабиля.

Если Матильда не видела его лица, то она слышала его голос. Он и сейчас еще звучит у нее в памяти. И Бернье тоже слышал этот голос и узнал его — ужасный голос Ларсана, голос Бальмейера, который во время безжалостной борьбы угрожал своему сопернику: «Сейчас я до тебя доберусь!» И голос Робера Дарзака, простонавший едва слышно: «Матильда!»

Ах, как он звал ее из глубины ночи, будучи уже почти побежденным! А она? Она могла только звать на помощь, которой не могла оказать и которой ждать было неоткуда. И тут раздался револьверный выстрел, заставивший Матильду дико закричать, как будто он поразил именно ее. Кто умер? Кто остался жив? Кто сейчас заговорит? Чей голос она услышит? И вот заговорил Робер!

Рультабиль еще раз сжал Даму в черном в своих объятиях и почти отнес к дверям ее комнаты.

— Иди, мама, отдохни, — сказал он, — оставь меня Мне предстоит хорошо потрудиться. Для тебя, для господина Дарзака и для меня самого.

— Не покидайте меня. Я не хочу оставаться одна до возвращения Робера! — воскликнула она, полная ужаса.

Рультабиль обещал, уговорил ее отдохнуть и собрался уже покинуть ее комнату, как вдруг кто-то постучал в дверь, выходившую в коридор, и мы услышали голос господина Дарзака.

— Наконец-то, — сказал Рультабиль и открыл дверь.

Нам показалось, что вошел мертвец. Никогда еще я не видел, чтобы лицо человека было более бледным, более обескровленным и безжизненным.

— Итак, все кончено, — сказал он и опустился в кресло, которое перед этим занимала Дама в черном.

Затем поднял глаза на свою жену.

— Ваше желание выполнено. Он там, где вы и хотели.

— Вы видели его лицо? — тотчас же спросил Рультабиль.

— Конечно, нет, — ответил Робер Дарзак, — неужели вы думаете, что я стал бы заглядывать в мешок?

Я решил, что Рультабиль придет в отчаяние, однако вместо этого он горячо пожал ему руку.

— Не видели? Это прекрасно. Сейчас самое важное не в этом. Необходимо замкнуть круг, и вы сможете нам помочь, господин Дарзак. Подождите немного.

Почти с радостью он опустился на четвереньки и принялся осматривать комнаты. Рультабиль напоминал мне теперь большую охотничью собаку. Он ползал под мебелью и под кроватью, заглянул во все углы, ну, точь-в-точь, как в Желтой комнате. Время от времени он поднимал голову и говорил:

— Да, кое-что я все-таки найду. И это кое-что спасет нас!

— А разве мы уже не спасены? — спросил я, глядя на Робера Дарзака.

— И спасет нас разум, — заключил Рультабиль, не слушая меня.

— Он прав, — сказал господин Дарзак, — просто необходимо установить, как этот человек сюда попал.

В этот момент Рультабиль поднялся. Он держал в руке револьвер, который обнаружил под шкафом.

— Прекрасно, — обрадовался господин Дарзак, — вы нашли его револьвер. К счастью, он не успел им воспользоваться.

С этими словами Робер Дарзак извлек из кармана пиджака свой собственный револьвер и протянул его молодому человеку.

— Вот отличное оружие, — сказал он.

Рультабиль взял револьвер Дарзака, повернул барабан и извлек гильзу от смертоносного патрона. Затем он сравнил револьвер Дарзака с тем, который нашел под шкафом — то был небольшой «бульдог» с лондонским фабричным клеймом, абсолютно новый, полностью заряженный. Рультабиль заявил, что этим оружием никогда не пользовались.

— Ларсан применяет огнестрельное оружие лишь в крайнем случае, — заметил он, — шум внушает ему отвращение. Будьте уверены, он хотел только напугать вас своим револьвером, иначе бы сразу выстрелил.

Рультабиль вернул Роберу Дарзаку его револьвер, а «бульдог» Ларсана положил себе в карман.

— Зачем он теперь? — пожал плечами господин Дарзак. — Клянусь вам — с ним можно расстаться.

— Вы так думаете? — спросил Рультабиль.

— Я в этом уверен.

Рультабиль сделал несколько шагов по комнате.

— С Ларсаном никогда нельзя быть ни в чем уверенным, — сказал он, — где труп?

— Спросите у моей жены, — ответил господин Дарзак. — Я же хочу все забыть и больше ничего не слышать об этом ужасном деле. Если мне вновь привидится эта поездка в шарабане с умирающим в агонии человеком у моих ног, я скажу себе только одно: «Это кошмар», — и постараюсь прогнать его поскорее. Никогда мне больше об этом не напоминайте. Только госпожа Дарзак знает, где находится труп, и скажет вам, если захочет.

— И я тоже забыла, — сказала госпожа Дарзак, — забыла навсегда, так будет лучше.

— И все-таки, — ответил Рультабиль, покачав головой, — вы говорили, что он был в агонии. А сейчас вы уверены, что он умер?

— Уверен, — коротко ответил господин Дарзак.

— О, все кончено! Все кончено! Не правда ли, все кончено? — простонала Матильда.

Она подошла к окну.

— Посмотрите, вот солнце. Эта ужасная ночь позади и прошла навсегда! Все кончено!

Бедная Дама в черном! Все ее душевное состояние вылилось в этих словах. Она старалась забыть ужасную драму, разыгравшуюся в этой комнате. Казалось, результат страшной ночи налицо — Ларсана больше нет, он погребен. Погребен в мешке из-под картофеля.

И тут мы в смятении поднялись, так как Дама в черном внезапно разразилась неистовым смехом, который так же неожиданно и оборвался. Воцарилась ужасная тишина. Мы не решались посмотреть ни на нее, ни друг на друга. Она же первая и нарушила молчание.

— Это прошло, — сказала она, — все кончено.

Тогда мы услышали тихий голос Рультабиля:

— Это будет кончено в тот момент, когда мы узнаем, как он сюда попал.

— Для чего? — ответила Дама в черном. — Это тайна, которую ОН унес с собой навсегда. Только он и мог бы дать нам ответ, но он умер.

— Он будет действительно мертв, когда мы проникнем в его секрет, — настаивал Рультабиль.

— Конечно, — сказал господин Дарзак, — мы непременно захотим это узнать. И он постоянно будет присутствовать в наших воспоминаниях. Необходимо его прогнать!

— Так прогоним же, — ответил Рультабиль.

Он поднялся и вновь попытался увести Даму в черном в соседнюю комнату, умоляя ее отдохнуть. Но Матильда заявила, что не уйдет.

— Вы хотите изгнать воспоминание о Ларсане, а меня здесь не будет!

Нам показалось, что она опять на грани своего ужасного смеха, и мы сделали Рультабилю знак не настаивать.

Рультабиль открыл дверь и позвал супругов Бернье. Они вошли только потому, что мы заставили их это сделать. Произошла общая очная ставка, после чего мы окончательно установили следующее:

1. Рультабиль посетил комнату в пять часов, обшарил шкаф и установил, что в комнате никого не было.

2. После пяти часов дверь комнаты лишь дважды открывал Бернье, который только один и мог ее открывать в отсутствие господина и госпожи Дарзак. Сперва — в пять часов с минутами, чтобы впустить господина Дарзака. Затем — в половине двенадцатого — для господина и госпожи Дарзак вместе.

3. Бернье запер дверь комнаты, когда господин Дарзак вышел из нее вместе с нами между четвертью и половиной седьмого.

4. Дверь тотчас же была закрыта господином Дарзаком на задвижку. Это повторилось оба раза — и после обеда и вечером.

5. Бернье оставался на посту перед дверью комнаты с пяти до половины двенадцатого, с двухминутным перерывом около шести часов.

Рультабиль записал за столом господина Дарзака все эти подробности.

— Что ж, — сказал он, — все очень просто. Возможно только одно решение: оно заключается в краткосрочной отлучке Бернье около шести часов. В этот момент перед дверью никого не было. Но ведь некто находился за дверью. Это вы, господин Дарзак. Можете ли вы подтвердить, призвав на помощь всю вашу память, что, войдя в комнату, вы немедленно закрыли дверь и заперли задвижку?

Господин Дарзак ответил, не усомнившись ни на мгновение.

— Я подтверждаю это, — сказал он и добавил, — и я открыл дверь только после того, как вы с господином Сэнклером в нее постучали.

И этот человек говорил правду, как было установлено позже.

Рультабиль поблагодарил Бернье, которые возвратились в свою комнату.

— Итак, господин Дарзак, — сказал мой друг дрогнувшим голосом, — вы замкнули круг! Комната в Четырехугольной башне заперта теперь так же, как была заперта Желтая комната, закрытая, как несгораемый шкаф. Так же, как и Необъяснимая галерея.

— Можно сразу сказать, что имеешь дело с Ларсаном, — заметил я, — одни и те же приемы.

— Да, господин Сэнклер, — сказала Матильда, — это одни и те же приемы.

Она развязала на шее своего мужа галстук, прикрывавший несколько глубоких царапин.

— Видите, — добавила она, — это следы тех же пальцев. Увы, я их слишком хорошо знаю.

Наступило горестное молчание. Господин Дарзак, не перестававший думать об этой странной загадке, так напоминающей преступление в Гландье, повторил то же, что говорилось некогда и о Желтой комнате:

— В полу или в стенах должно быть какое-то отверстие.

— Его нет, — ответил Рультабиль.

— Тогда остается только разбить голову о стены, чтобы его проделать, — продолжал господин Дарзак.

— Зачем? — спросил Рультабиль. — Разве в Желтой комнате имелись отверстия?

— Это не одно и то же, — заметил я, — эта комната еще лучше закрыта, чем Желтая комната, так как сюда никто не мог проникнуть ни до, ни после преступления.

— Да, здесь другое дело, — согласился Рультабиль, — даже наоборот: в Желтой комнате одного тела не хватало, здесь же мы имеем одно лишнее.

Он слегка пошатнулся и оперся на мою руку, чтобы не упасть. Дама в черном бросилась было к нему, но Рультабиль остановил ее жестом.

— Не стоит волноваться, — сказал он, — я немного устал.