1

От великой княжны Марии Николаевны никто так и не явился за рукописью пьесы «Маскарад». Может, прав был Краевский, что великосветская дама рассердилась на Лермонтова, видя его увлечение Мусиной-Пушкиной? Но с какой стати? Ревность? Вряд ли. Основание для ревности — это любовь, влюбленность по крайней мере. Но предположить, что дочь императора влюблена в незнатного и странноватого поэта, было трудно. А тогда в чем причина? Михаил терялся в догадках.

Он даже обратился за помощью к родственнику — А. Г. Столыпину, ставшему адъютантом принца Лейхтенбергского, молодого мужа Марии Николаевны (бракосочетание состоялось 2 июля в часовне Зимнего дворца), — мол, напомни при случае ее высочеству. Тот вскоре сообщил:

— Ну, и удружил ты мне, Миша, право слово! Знал бы — не совался.

— Господи, что такое? — изумился поэт.

— Мария Николаевна как услышала твое имя, так прямо изменилась в лице, посуровела и губки поджала. Говорит: «Лермонтов ваш — беспутник и шалопай, я о ним лучшего была мнения, а теперь слушать не желаю». Мне бы промолчать и принять как должное, а меня понесло тебя защищать. Говорю: «Да помилуйте, ваше высочество, чем же он таким провинился?» А она: «Все знают о его поведении в свете. Ни стыда, ни совести. Ибо сказано: „Не желай жены ближнего твоего“. Или заповеди для него не указ?» Я опять: «Это все наветы и слухи, верить им нельзя». А она: «Нет, не слухи. Я сама на трех балах видела, как он увивался за этой греховодницей. И других доказательств мне не надо». А потом добавила: «Да и папенька, кстати, очень не расположен ни к нему, ни к его сочинительству. Стало быть, и мне не к лицу ему покровительствовать». Вот и весь сказ, Мишель.

Лермонтов вначале расстроился, а потом сердито пробурчал:

— Ну и пропади она пропадом. Курица безмозглая.

— Те-те-те, будь поосторожнее на язык, мон ами.

— Что теперь осторожничать? Коли все равно я в опале?

— Ну, в опале — не на Кавказе.

— А если на Кавказе, то что с того? Мы там уже бывали, нас Кавказом не напугаешь.

— Не хочешь думать о себе, так подумай о бабушке.

— Разве что о бабушке…

Август принес еще одно нерадостное событие: умер Александр Иванович Одоевский. Находясь в действующей армии, очищавшей Черноморское побережье Кавказа от мятежников, он заразился малярией; медики стали давать хинин, но лекарство произвело обратное действие — начались покраснение кожи, головокружение, рвота, лихорадка. Бывшего декабриста перевели в лазарет в форте Лазаревский, близ Сочи, где он и скончался в ночь с 15 на 16 августа 1839 года. Там же и был упокоен.

Узнав об этом Лермонтов почувствовал такую острую боль в сердце, что едва не лишился чувств. Мир показался пустыней. Если Россия не ценит своих лучших сынов, то какое будущее ей уготовано? Одоевский мог бы принести столько пользы Отечеству — например, стать министром народного просвещения, или возглавить Академию наук, или войти в комиссию по реформам государственных учреждений. А вместо этого он был сослан в Сибирь, потом на Кавказ, рядовым, бесправным, был оскорблен и раздавлен, низведен до положения риз и фактически уничтожен. Злобным человеком на троне. Возомнившим себя помазанником Божьим. Но Христос учил с сочувствием относиться к своим врагам, ибо они тоже люди. И уметь прощать. Как же можно называть себя христианином, ходить в храм, держать свечку пред ликом Спасителя, если ты не можешь проявить милосердия и доброты к своим подданным, пятерых казнил, сотни сгноил в сибирских рудниках, остальных превратил в бессловесных муравьев, растереть которых не составляет труда? И за что России выпала такая мука?

Бедный Александр Иванович! Впрочем, если исходить из его собственных воззрений, он теперь счастлив на небесах. Так что, бедные мы все, продолжая оставаться на земле.

В результате Михаил выстрадал такие стихи:

И еще пять строф душевной боли о погибшем товарище…

Даже появление в «Отечественных записках» повести «Фаталист» из рассказов о Печорине ненадолго порадовало. Лермонтов словно предчувствовал, что Одоевский зовет его к себе. Скоро они соединятся. В тридцать три — через семь с половиной лет. А может быть, и раньше?

Лето в Царском Селе пролетело быстро — в воинских упражнениях, стрельбах, выездке, джигитовке, смотрах и парадах. Лермонтов заслужил похвалу великого князя Михаила Павловича. Но остался к этому почти равнодушен.

В Петербург он ездил редко — свет переместился на дачи, в деревеньки, в свои поместья, отдыхал на природе. Михаил только навещал бабушку. Самочувствие ее было не ахти: суставы ныли, да и сердце пошаливало, перед глазами часто возникали черные мушки. Она умоляла внука отложить отставку, дослужиться хотя бы до майора; если б не крамольные сочинения, он был бы уже поручиком, как и большинство его однокашников по гвардейской школе, — например, Николай Мартынов. — Тьфу, Мартышка! — раздраженно кривился Михаил. — Он приятный малый, но болван! Именно таким и дают звания.

Отношения с Мусиной-Пушкиной пережили за это лето несколько этапов.

Первый — продолжение романтических встреч. Лермонтов смирился, что она не покинет мужа при любых обстоятельствах, и решил не загадывать вперед, наслаждаясь сегодняшним днем. Встречи происходили у него на квартире при отсутствии Столыпина-Монго (тот часто ездил в Петербург к своей возлюбленной — графине А. К. Воронцовой-Дашковой), были бурные, страстные, головокружительные. Длились май, июнь и июль.

На втором этапе любовники, неожиданно поссорившись, перестали видеться. Причиной сделались слухи, что у Лермонтова якобы роман с княгиней Щербатовой. Он ей действительно симпатизировал, написал несколько стихотворений в альбом, даже в шутку говорил, что готов жениться, но за рамки платонических чувств их отношения никогда не выходили. А Мусина-Пушкина сплетням поверила и однажды спросила напрямик:

— Ты действительно хочешь жениться на княгине Мэри Щербатовой?

Михаил расхохотался.

— Я не исключаю. Дама очаровательная, молодая вдовушка, умная, с состоянием и в меня влюблена, как кошка.

— Не шути, пожалуйста. Я хочу знать правду.

Но поэт не изменил игривого тона.

— Да какие шутки в самом деле? Мне пора устраивать свою жизнь. Выйти в отставку, уехать в Тарханы, заниматься литературой. Вить семейное гнездышко. Я бы с удовольствием сделал это с тобой, но ведь ты не хочешь уходить от супруга. Что же прикажешь мне тогда? Оставаться в девках? Нет, решительно я хочу жениться. И княгиня Мэри — самая подходящая для сего партия.

Мусина-Пушкина приняла эти веселые рассуждения за чистую монету, побледнела и произнесла с дрожью в голосе:

— Значит, ты готов со мною расстаться?

— Ты же не хочешь со мною соединиться!

— Я дарила тебе любовь, нарушая супружескую верность. Этого, по-твоему, мало?

— Нет, конечно, немало, — согласился он. — И тебя мне понять легко. Но пойми и ты меня: я хочу стабильности и семейного счастья. Ты, со мной наигравшись, возвращаешься в свою семью — и ничто в твоей жизни не меняется. А меня бросаешь одного? Разве это честно?

У графини хлынули слезы.

— Ты меня не любишь, — всхлипывала она. — Ты готов променять меня на какую-то светскую пустышку.

— Нет, Щербатова не пустышка, — продолжил игру Лермонтов, хотя и понимал, что они зашли слишком далеко и сейчас поссорятся. — И вообще, какое право ты имеешь ее судить? Я же не говорю ничего дурного о твоем муже, хотя и мог бы. Он далеко не ангел. Говорят, у него в Москве любовница — актриска Малого театра.

— Знаю, доброхоты донесли. Мне все равно. Он отец моих детей. Он меня содержит. Я должна принимать его любым, ибо так предписано.

— Ах, предписано? — Михаил и сам начал заводиться. — Отчего же тогда ты ему не предана, а сделала рогатым, бегая на встречи с молодым офицериком?

Мусина-Пушкина вздохнула.

— Я увлеклась и потеряла голову.

— А теперь жалеешь?

— Очень жалею.

— Так за чем дело стало? Возвращайся к своему ненаглядному, моту и распутнику, но законному мужу. Я женюсь на Щербатовой. И мы навсегда расстанемся.

— Ты, конечно, только этого и желаешь. — Она вытерла слезы и начала обмахиваться платочком.

— Я желаю? Это ты только что сказала, что очень жалеешь о нашей связи.

— Ты меня вынудил так сказать. А на самом деле все наоборот.

— Наоборот это как?

— Ты соблазнил меня, обесчестил, а теперь стремишься под венец с другой.

Лермонтов просто затрясся от бешенства.

— Что за чушь? Ты в своем уме? Я ей предлагаю уйти ко мне — она не хочет. Я ей предлагаю остаться с мужем — она рыдает. Связи со мной стыдится, но ревнует к Щербатовой. Это какое-то сумасшествие.

Однако графиня все истолковала по-своему.

— А-а, так ты считаешь меня сумасшедшей? Спасибо тебе большое за откровение. Наконец-то мне стало понятно твое истинное отношение.

— Прекрати цепляться к моим словам.

— Как же мне не цепляться? Я же сумасшедшая.

— Ты не сумасшедшая. Ты хуже.

— Хуже? Это как?

Михаил отмахнулся.

— Да не все ль равно!

— Нет, закончи, коль начал. Хуже сумасшедшей — это как?

— Отстань, пожалуйста. Не желаю продолжать сей глупейший спор.

— Нет, изволь ответить.

— Милли, перестань.

— Мне очень интересно: разве может быть что-то хуже сумасшедшей?

— Может.

— Вот и скажи.

— Хуже сумасшедшей — ты.

— Чем же?

— Сумасшедшая значит «сошедшая с ума». А тебе сходить не с чего. В голове пусто. — И он демонстративно постучал себя кулаком по лбу.

— Ого, вот это новость.

— Кушай на здоровье.

— Объяснился как следует.

— Лучше поздно, чем никогда.

Они, надувшись, продолжали сидеть по разным углам. Наконец, Мусина-Пушкина встала, покопавшись в ридикюле, вытащила пудреницу, перед зеркалом привела в порядок щеки, носик, лоб. Лермонтов спросил:

— Ты уходишь?

Она молчала.

— Ты не можешь уйти, не помирившись.

Графиня словно не слышала.

Он поднялся.

— Ну, прости меня, коли я сказал что-то лишнее. Ты меня завела, я не смог сдержаться.

Эмилия Карловна, глядя в сторону, стала вывязывать бантик из тесемок шляпки.

Михаил подошел, взял ее за плечи.

— Я клянусь, у меня к Щербатовой нет никаких чувств. И я не собираюсь на ней жениться. Я люблю тебя.

Сбросив его ладони, она холодно ответила:

— Чепуха. Прощай. — И открыла дверь.

Он схватил ее за руку.

— Подожди. Посмотри мне в глаза.

— Пусти, мне больно.

Лермонтов разжал пальцы.

— Если ты уйдешь, не простив меня, между нами будет все кончено.

— Значит, кончено. — И она ушла, хлопнув дверью у него перед носом.

Он не стал плакать, как тогда в апреле, а только походил взад-вперед по комнате. Затем подошел к зеркалу, причесал волосы и бачки, высунул язык, показал его то ли самому себе, то ли ей, воображаемой. Проговорил философски:

— Баба с возу — кобыле легче. — Немного подумал. — Я по крайней мере вел себя с ней честно, предложив уйти от супруга и соединиться. Но она решила по-своему. Значит, поделом. — Грустно улыбнулся. — Может быть, действительно поухаживать за Щербатовой? Клин клином. Лучшее средство от любви — новая любовь. Или пуля в лоб.

Его размышления прервались появлением Столыпина-Монго. Он ввалился пьяный и расхристанный. Рокотал, прижимая к груди бутылку:

— Мне конец, Маешка. Понимаешь, конец! Я отставлен, изгнан, вышвырнут на улицу пинком под зад. Стыд и позор, страшное унижение!

— Боже мой, о чем ты? Дашкова тебя прогнала?

— Нет, другое. Я имел разговор с ее мужем.

— Неужели?

— Да, представь себе. Он внезапно приехал из деревни и застал нас в столовой, пьющими утренний кофе. Оба, разумеется, неглиже. Что тут говорить? Он все понял. Но и глазом не моргнул. Просто сказал мне: — Не могли бы вы, сударь, переговорить со мной в моем кабинете? Жду вас через десять минут, чтобы вы успели одеться. — Каково?

— Граф — прелестный старикан. В чувстве юмора ему не откажешь.

— Погоди, слушай дальше, то ли еще будет. Я оделся и, готовый провалиться сквозь землю, поднялся к нему. Он сидит на диване, предлагает мне сесть рядом и протягивает сигары. Мы сидим и курим как ни в чем не бывало, словно он не муж, а я не любовник его жены. Потом говорит: — Я не против вашей связи с Шурочкой, ибо понимаю, что она молода, а я стар и уже не в силах сделать ее счастливой как женщину. Просьба одна: чтобы графиня не тяжелела от вас. Воспитывать ваших детей я не намерен. Шура подарила мне мальчика и девочку, этого достаточно.

Лермонтов ударил себя по ляжкам и захохотал.

— Вот молодец! Я зауважал его еще больше.

Монго налил в стакан из бутылки, молча выпил и громко крякнул. Затем продолжил:

— Но ведь это конец, Маешка. Понимаешь, конец всему!

— Отчего? Муж дает тебе карт-бланш и благословляет, при условии, что она не станет беременеть. Разве это плохо?

— Ты не понимаешь, — огорченно вздохнул Столыпин. — Я так не могу. Мне теперь совестно. Потому что он проявляет благородство, а я у него, выходит, краду. Вроде он мне разрешил воровать, только не по-крупному. Это гнусно!

— Уж больно ты совестлив.

— Да вот совестлив, представь. Я аристократ. И имею понятие о чести. Наставлять рога мужу тайно я могу — таковы правила игры, почему бы нет? Но спать с его женой при его согласии и одобрении — совершенно иное дело. Вроде бы меня нанимают для утех ее сиятельства. Не за деньги, а всего лишь по взаимному сговору, но тем не менее. Значит, кончен бал, погасли свечи.

Лермонтов хлопнул его по плечу.

— Будет тебе, погоди, остынь. Утро вечера мудренее. Завтра встанешь и посмотришь на сей конфуз другими глазами. И вернешься в объятия Александры Кирилловны. Вот моя история — совершенно иного свойства. — И он поведал родичу о разрыве с Мусиной-Пушкиной.

Тот разлил остатки вина по стаканам.

— Не грусти, Маешка, вы еще помиритесь.

— Сомневаюсь, Монго.

— Лучше выпьем и зальем наше горе этим вином. И пошлем за новой бутылкой. Погудим вволю и отправимся к Дашеньке.

— Ты неисправимый блядун.

— От такого же блядуна слышу…

Третий этап отношений Лермонтова и Мусиной-Пушкиной продолжился с августа по конец сентября. Формально их помирили Карамзины, но вовлечь в постановку нового спектакля не смогли. Оба сдержанно улыбались друг другу, иногда у Карамзиных играли в лото, сидя не рядом, иногда участвовали в застольях, но других отношений не поддерживали. Михаил успокоился и воспринимал Милли без особой внутренней зажатости, правда, всегда следил — рядом с кем она сидит, разговаривает и с каким выражением лица. А потом вдруг Эмилия Карловна пропала, перестала посещать карамзинские посиделки. Однажды поэт не выдержал и как бы между прочим обратился к Софье Николаевне:

— Что-то Мусиной-Пушкиной давно не видно. Уж не заболела ли?

Та взглянула удивленно.

— Разве вы не знаете? Милли уехала назад, в Петербург.

— Что-нибудь случилось? — подавляя тревогу в голосе, спросил он.

Карамзина отвела глаза.

— Это не моя тайна, и поэтому я не имею права…

— Что-нибудь с ее мужем? — перебил Лермонтов.

— О, избави бог! У Владимира Алексеевича все в порядке, даже, говорят, он сможет выкупить заложенное имение.

— Что тогда? С детьми неприятности?

— Нет, они здоровы.

— Значит, с ней самой?

— Ах, не принуждайте меня, Мишель. — Она ласково взяла его под руку. — Я могу сообщить только одно: эту осень и зиму Милли проведет с сестрой в Веймаре.

— За границей?!

— Ну, поскольку Веймара в России нет, то разумеется…

— Отчего вдруг?

— Обстоятельства принуждают. В Веймаре Аврора Демидова на девятом месяце, вот-вот родит и хочет присутствия кого-то из близких. Павел Николаевич продолжает хворать — кроме денег, помощи от него не дождешься. Словом, Милли отправится к ней. Там же будет вскоре и их младшая сестренка, вышедшая замуж за своего испанца. Словом, все как-нибудь уладится.

— Что уладится? — продолжал выпытывать Михаил.

— Ах, какой вы настырный. Сказала: не раскрою тайны.

— Ну, хоть намекните.

— Даже не просите.

— Ну, хотя бы жестом.

Карамзина, взглянув на него иронически, согнула и расставила ноги, потом описала полукруг перед животом и покачала на руках воображаемого ребенка.

Поэт опешил.

— Вы хотите сказать?..

Софья Николаевна качнула головой.

— Ничего я не хочу сказать. И закончим на этом. — Она повернулась и поспешно ушла.

Лермонтов стоял, словно молнией пораженный. Мусина-Пушкина беременна? Неужели от него?

От растерянности он не знал, плакать или смеяться.

2

Украинка Мария Алексеевна Штерич в 17 лет вышла замуж за князя Щербатова — он был старше ее и намного богаче. Родила сына и готова была терпеть вздорный и неуравновешенный характер супруга, если бы не его скоропостижная смерть. Брак продлился не более года. Таким образом 18-летняя дама превратилась в молодую вдову. Она стала выходить в свет, привлекая внимание окружавших мужчин. В том числе и Лермонтова.

Он писал ей стихи в альбом. Например, такие:

Они поначалу виделись изредка у Карамзиных. Однажды, после чтения Лермонтовым новой редакции «Демона», Мария простодушно призналась: «Мне ваш Демон нравится: я бы хотела с ним опуститься на дно морское и полетать за облака». Это было равнозначно признанию в любви. Михаил сделал вид, будто не понял. Но для себя решил: если что, сделает предложение и женится на ней. А пока поддерживал теплые дружеские отношения. И уже летом 1839 года, после разрыва с Мусиной-Пушкиной, стал ездить к Марии на дачу в Павловск.

От Царского Села до Павловска — пять минут на поезде или четверть часа верхом. Михаил предпочел поехать верхом, с удовольствием вдыхая запахи скошенной травы и яблок в многочисленных фруктовых садах, вдоль которых пролегал путь. По берегу реки Славянки, рядом с резиденцией великого князя Михаила Павловича, растянулись дачные домики. Павловск считался более модной дачной местностью, чем Царское Село, цены здесь были выше.

Мария отдыхала за городом с бабушкой и сыном. Сын капризничал и часто плакал. Бабушка (мать отца), Серафима Ивановна Штерич, управляла хозяйством и командовала внучкой; и хотя внешне представляла собой полную противоположность бабушки Лермонтова — небольшого роста, милая, женственная — в суровости нрава ей нисколько не уступала. Мария ее боялась.

Павловск выглядел веселее Царского Села — на вокзале играл оркестр, по реке дачники катались на лодках. Домик Штеричей-Щербатовых выходил окнами на Славянку, и по деревянным ступенькам можно было спуститься к воде. Лермонтов увидел Марию с удочкой — она стояла на мостках в белой широкополой шляпе, кремовом платье и кожаных калошах, чтобы не промочить ноги. Михаил спешился, привязал к заборчику лошадь (это был уже другой жеребец, купленный им у Хомутова, звавшийся Парадер) и подошел к молодой вдовушке. Произнес игриво:

— Ну и что, клюет?

Она вздрогнула и растерянно обернулась.

— Боже мой, Михаил Юрьевич, как вы меня напугали.

Он поцеловал ее руку, пахнущую рыбой.

— Миль пардон, это вышло случайно. Я просто не ожидал, что княгини любят ловить рыбу.

Мария покраснела.

— Да, вот представьте, обожаю. С детства. — Она показала ведерко. — Смотрите: три карасика, окунек и ершик. Неплохая выйдет ушица.

— Сами варите?

— Нет, что вы, помилуйте. Отдаю кухарке. Впрочем, при желании и сама могу.

— Можно посидеть рядом с вами?

— Конечно, только я уже ухожу: полдень близко, а какая ловля после полудня. Милости прошу в дом.

— Ничего, что не известил о своем приезде? Бабушка не станет ругаться?

— Пустяки, я же приглашала вас давеча у Карамзиных.

— Но она как будто от меня не в восторге?

— Серафима Ивановна — человек настроения. Если встала с головной болью — все не так, и все глупые. А когда пребывает в веселости — рада каждому гостю.

— Что же нынче — головная боль или веселость?

— Я пока не знаю — вышла из дому затемно.

Они поднялись по ступенькам, Михаил нес ведерко и удочку. В палисаднике на него набросилась собачонка, но Мария прогнала ее, разговаривая, словно с кошкой:

— Брысь отсюда, Пенка, а не то у меня получишь.

— Отчего Пенка? — удивился Лермонтов.

— Оттого что противная, как пенки на молоке. — Мария рассмеялась. — Это не наш песик, а хозяйский.

На веранде увидели Серафиму Ивановну: с девушкой-служанкой она разбирала принесенные из леса грибы. Бабушка не выразила ни особых восторгов, ни особой печали от визита поэта. Сдержанно кивнула.

— Проходите, располагайтесь, мы обедаем в два часа. Дотерпите?

— Я вовсе не голоден.

— Может быть, наливочки? Я сама готовила.

— Разве что рюмочку.

— Больше и не дам.

Девушка принесла на серебряном подносике три рюмки — Марии, бабушке и гостю. Чокнулись и выпили со словами: «Будем здоровы!» Наливка из клюквы оказалась ароматной и сладкой, больше похожей на ликер.

Серафима Ивановна вместе со служанкой удалилась на кухню, а Мария села в легкое плетеное кресло и, немного помявшись, произнесла:

— Я должна вас предупредить… чтоб не вышло никакого конфуза… к двум часам ожидаем еще гостей.

— Вот как? И кого же, если не секрет?

— Несколько молодых французов из посольства.

Лермонтов поморщился.

— Опять этот Барант!

Он имел в виду Эрнеста де Баранта — сына французского посланника в России. Тот на всех балах недвусмысленно ухаживал за княгиней Щербатовой и, по слухам, собирался сделать ей предложение.

— Вы ревнуете, Михаил Юрьевич?

Поэт пожал плечами.

— Нет, пожалуй. Оттого что не вижу в нем соперника.

— В самом деле?

— Вам не может нравиться этот хлыщ. Он фат и позер. Насколько его папаша, господин посланник, образован, умен и приятен в общении, что невольно удивляешься, как это он воспитал такого болвана.

Мария возразила:

— Вы несправедливы к Эрнесту. Просто он еще петушок — кукарекает, хорохорится. Повзрослеет и поумнеет.

— Ну, надейтесь, надейтесь. — Михаил задумался. — Тогда, может, я некстати? Может, мне уехать?

— Глупости какие! Я, наоборот, очень рада вашему визиту, не так скучно будет с этими господами.

— А зачем тогда их позвали?

— Они сами напросились. Отказать было неловко.

— Отказать неловко, а терпеть их присутствие ловко. Впрочем, это не мое дело. Вам виднее.

— Ну, не дуйтесь, Михаил Юрьевич. Вы же знаете, как хорошо я к вам отношусь. Пусть Эрнест завидует. — Она посмотрела на него с некоторым вызовом.

Лермонтов воспрянул духом.

— Хорошо! — Он наклонился и поцеловал ей руку. — Вы меня утешили.

Де Барант появился вместе с приятелями ближе к обеду. Первого друга звали Жюльен — с волосами до плеч и повадками гомосексуалиста, а второго — Марк, его отличала преувеличенная веселость, говорливость, шумливость — было впечатление, что он нанюхался какого-то наркотического вещества. Все трое раскланялись с Лермонтовым. Эрнест сказал по-французски:

— Поэт нас опередил.

Михаил усмехнулся.

— В нашей стране зевать не рекомендуется: только зазевался — или обобрали, или зарезали.

Марк захохотал и захлопал в ладоши от восторга.

— Как точно подмечено! Надо записать.

Де Барант хмыкнул.

— Вы не любите свою родину?

— Отчего же, люблю.

— И при этом отзываетесь о ней так нелестно?

— Просто я знаю все ее пороки. А любовь к родине заключается вовсе не в том, чтобы делать вид, что пороков нет, а наоборот, чтобы прямо говорить о них и стараться преодолевать.

Сдвинув брови, Жюльен обратился к Марку:

— Как-то мудрено. Ты в этой тираде что-нибудь понял?

— Ах, любовь моя, не старайся вникать в философские рассуждения. Ты для них не создан, — Марк погладил друга по ухоженной руке.

— Давайте лучше выпьем? — предложил Лермонтов. — Потому что иначе мы так и будем бессмысленно пикироваться. Есть ли, Мария Алексеевна, в вашем доме водка?

Княгиня кивнула.

— Как не быть? Держим для гостей-мужчин. Я сейчас распоряжусь. — Она вышла.

Глядя вслед вдове, сын французского посланника поцокал языком.

— Прелесть, прелесть. Настоящая русская красавица.

— А по мне, так француженки лучше, — возразил Марк.

— Ты бы вообще молчал со своими вкусами, — бросил Эрнест.

— Ты на что намекаешь?

— Да на то, что все и так знают. А насчет француженок я могу сказать: нет у них русской душевности и открытости, только деньги на уме. Если бы не отец, я сделал бы Мари предложение.

Лермонтов не понял.

— Господин посланник будет возражать?

— Он большой патриот. И считает, что в чужих странах можно крутить романы, но не жениться.

— Значит, вы со Щербатовой крутите роман?

— Так же, как и вы, мсье поэт.

— У меня на нее серьезные виды. И никто мне не запретит на ней жениться.

Де Барант покраснел:

— Я прошу вас не шутить на мой счет…

— И не думал вовсе, — округлил глаза Михаил.

— …и не задевать мою честь. Я сумею за нее постоять.

— Ах, Эрнесто, славный мой, перестань сердиться, — попросил друга Марк. — Злость тебе не идет. Правда, Жюль?

— Не идет, — согласился тот и совсем по-женски поправил волосы. — Потому как от злости разливается желчь. Бывший мой дружок Пьер Фондю — помнишь его, Марк? — умер от разрыва желчного пузыря. Это было ужасно! Я так плакал!

— Кретины, — выругался Эрнест.

В этот момент появилась княгиня в сопровождении девушки, которая несла поднос, где стояли хрустальный графинчик, четыре рюмки и чашка с малосольными корнишонами.

— Поставь, Липочка, и можешь идти.

Как гостеприимная хозяйка Мария разлила сама. Марк спросил по-французски:

— Мадам не составит нам компанию?

Она, улыбнувшись, покачала отрицательно головой.

— Нет, мсье, я не пью водки. За обедом только наливочку как аперитив.

— Что ж, тогда мы выпьем за ваше здоровье. Жюль, ты закусывай, мой хороший. А не то тебя опять развезет, как в прошлый раз.

— Знаю, знаю, не маленький.

Выпив водки, Лермонтов не угомонился, а наоборот, стал цеплять де Баранта и его дружков еще больше. За обедом ехидно сказал:

— Господам из Франции, видимо, наша еда не по нутру. Им, поди, устриц подавай и жаркое из лягушачьих лапок? А от щей и каш с черным хлебом может прошибить несварение, говоря по-русски, понос?

— Как не стыдно, Михаил Юрьевич! — упрекнула Мария.

— Qu’est-ce que c’est «le ponos»?[48] — спросил Жюльен.

Михаил невозмутимо ответил по-русски:

— Это то, что у тебя в голове, дурень, но в России может хлестать с обратной стороны.

Серафима Ивановна, хохоча, умоляла корнета прекратить неприличные шутки. У Эрнеста вытянулось лицо.

— Мсье поэт пользуется тем, что наши познания в русском языке недостаточно глубоки, и, по-видимому, смеется над нами? Это не слишком порядочно с его стороны.

— Что вы, что вы, — нарочито оправдывался Лермонтов по-французски, — я и не думал затрагивать вашу честь. — Затем переходил на русский: — Невозможно затронуть то, чего нет. — И опять по-французски: — Ваши подозрения ни на чем не основаны.

Де Барант не поверил.

— Я подозреваю, что насмешка все же прозвучала. И жалею, что в России запрещены дуэли.

Лермонтов взглянул на него с презрением.

— Неужели мсье меня бы вызвал?

— Несомненно.

— Так попробуйте. Нет в России такого закона, который нельзя было бы нарушить.

— Ах, оставьте эти глупые ссоры, господа, — самым решительным образом заявила Серафима Ивановна. — А тем более у меня в доме. Михаил Юрьевич, очень вас прошу соблюдать приличия.

Молодой человек хмыкнул.

— Я, по-вашему, недостойно себя веду?

— Вы пьяны и поэтому говорите вздор.

— Я, по-вашему, пьян?

— Да, пьяны.

— Это вы, Серафима Ивановна, говорите вздор.

Старушка возмутилась.

— Сударь, вы мой гость и имейте такт не грубить хозяйке.

— Я, по-вашему, не имею такта?

— Ни в малейшей степени.

— По какому праву вы меня оскорбляете, сударыня?

— По такому. Вас вообще сюда никто не звал.

Вытащив салфетку у себя из-за ворота, Лермонтов с досадой швырнул ее на стол.

— Меня приглашала госпожа княгиня. Это к слову. Но гневить вас более не намерен. И поэтому покидаю ваш не слишком гостеприимный дом. Наслаждайтесь обществом галльских педерастов.

— Михаил Юрьевич! — вырвалось у Марии. — Как вам не совестно?

— Совестно? Мне? — усмехнулся он. — Им не совестно, а мне совестно? Значит, у нас разные понятия о совести, уважаемая Мария Алексеевна. — Коротко кивнув, Лермонтов покинул веранду и пошел по ступенькам вниз к своей лошади.

— Подождите! — послышалось у него за спиной. — Да остановитесь же, наконец! Пожалуйста!

Мария догнала его и взяла за руку. Он угрюмо взглянул на нее.

— Некрасиво бросать гостей, мадам. А тем более таких именитых.

Но, увидев слезы у нее на глазах, осекся.

— Прекратите же свои зубоскальства, — с болью прошептала княгиня. — Я хочу сказать… я хочу сказать, что ценю вас намного больше этих французов… Не сердитесь на меня и на бабушку. Умоляю, не обижайтесь.

Михаил смягчился.

— Хорошо, не стану. Все забыто.

— Может быть, вернетесь?

— Нет, и не просите. А то действительно все кончится дуэлью. Лучше мы увидимся с вами у Карамзиных.

— Я собиралась к ним послезавтра к вечеру.

— Постараюсь не опоздать.

Он склонился и поцеловал ей руку. А она провела ладонью по его волосам и тихо проговорила:

— Берегите себя, пожалуйста. Вы мне очень, очень дороги.

На лице у поэта расцвела улыбка.

— Вы мне тоже очень, очень.

Он вскочил в седло и, махнув рукой, ускакал.

3

В октябре у великого князя Михаила Павловича поднялась температура, он постоянно чихал и кашлял. Его супруга — великая княгиня Елена Павловна (до замужества принцесса Вюртенбергская Фредерика Шарлотта Мария) — по совету лейб-медика его величества заставляла мужа пить горячий чай с лимоном и медом и дышать над кастрюлей свежесваренного картофеля. Михаил Павлович спорил, говорил, что все это ерунда, надо выпить водки с хреном и солью, курить табак покрепче, и хворобу как рукой снимет, но скрепя сердце выполнял предписания доктора. Впрочем, соблюдать постельный режим он наотрез отказался и ходил по Михайловскому дворцу в ночном колпаке и ночной рубашке, на которую была надета дубленая меховая безрукавка. В этом виде и застал его старший брат — император Николай Павлович, приехавший проведать захворавшего Мишу. Тот сконфузился, велел принести ему мундир с сапогами, но брат только посмеялся.

— Полно, дорогой, что ты смущаешься, будто я не родич тебе. Сядем, поболтаем по-дружески.

— Весьма рад и польщен… Может, чаю? Или чего покрепче?

— Не хочу, не беспокойся.

Разница у братьев была всего лишь в два года. Прежний монарх, Александр I, годился им в отцы, старше на целых двадцать лет. Тем не менее Николай казался намного взрослее Михаила, на висках пробивалась седина, под глазами собирались мешки. У младшего же на лице — ни морщинки, словно ему не исполнилось сорок.

— Напугал меня лейб-медик — мол, великий князь очень плох. Я приехал, а гляжу — ничего серьезного. Просто просквозило, с кем не бывает по осени.

— Все врачи — шарлатаны, — отозвался младший брат. — Я, когда лечился в позапрошлом году в Карлсбаде, кроме вод никаких лекарств и не принимал. Надо лечиться лишь природными средствами, здоровее будешь.

Николай Павлович согласился.

— Да, врачи нужны только женщинам. Вечно у них то мигрень, то стреляет где-нибудь, то нервы. Да еще и роды. А мужчина, тем более военный, должен не болеть и не думать о болячках. Чуть задумался — сразу хоть святых выноси.

— Сущая правда, Николя.

— К именинам должен поправиться.

— К именинам непременно поправлюсь.

— Получил я твои бумаги о награждении офицеров и повышении в званиях. Нескольких вычеркнул.

Михаил Павлович удивился.

— Отчего так? Я не представлял недостойных.

— Да? А Трубецкой? Шалопай, повеса. Место его на Кавказе, а не в наградных.

— Ну, допустим. А еще?

— Лермонтов. Ты забыл историю с детской саблей?

— Не забыл, конечно, но с тех пор он служит исправно и о нем я слышал только хвалебные отзывы.

— Говорят, обрюхатил Мусину-Пушкину.

— Кто говорит?

— Александр Христофорович. Сведения его точные. Муж отправил неверную жену за границу — там ее сестра, Аврора Демидова, родила мальчика. И Эмилия тоже рожать будет вдалеке от светских сплетен Петербурга.

— Да откуда же Александр Христофорович знает, что ребенок от Лермонтова? Нешто свечку при сем держал? — усмехнулся великий князь.

Николай Павлович хохотнул.

— Может, и держал — у него работа такая, наблюдать за всеми.

Младший брат продолжил:

— Даже если и от Лермонтова — что сие меняет? Он гусар, мужчина холостой. Мы с тобой женатые, а и то бывает…

Император насупился.

— Те-те-те, братец, говори, да не заговаривайся.

— Миль пардон, ваше императорское величество. Только я считаю, что Лермонтов достоин звания поручика.

Старший брат отступил.

— Хорошо, я еще подумаю.

Перешли на другие темы. Разговор продолжался часа полтора. Собираясь уезжать, император еще раз пожелал брату скорейшего выздоровления, а тот напомнил:

— Я прошу не вычеркивать Лермонтова из списков.

Николай Павлович огрызнулся незлобно:

— Дался тебе этот щелкопер! Если бы писал что хорошее, а то ведь так — подражания лорду Байрону, не более.

— Нет, его прозаические вещи очень недурны.

— А по-моему, чрезвычайно дурны — не по стилю, а по сути. Философия глупая, и герои скверные.

— Просто ты не хочешь простить ему те стишки по поводу смерти Пушкина.

Но монарх только отмахнулся.

— Вот еще, придумал! Стану я помнить о всяких мелких пакостях.

Но в конце концов он не пошел на обострение отношений с братом и своим высочайшим указом присвоил Лермонтову следующее звание.

4

Осень в Веймаре была тихая, безмятежная, теплая. Неширокая речка Ильм огибала городской парк, по преданию, спланированный самим Гете. В Веймаре он жил и работал, здесь и умер. Под ногами Мусиной-Пушкиной шуршали желтые листья. Так же, как она, тут гуляли Гете и Шиллер. Гете заведовал местным театром, Шиллер писал для него пьесы. В замке Бельведер и особняке фон Штейна жила великая княжна Мария Павловна — старшая сестра императора Николая I, вышедшая замуж за местного герцога. Иногда она гуляла с внуками в парке и однажды подошла к Эмилии Карловне: та сидела на лавочке и читала книгу. Обратилась по-русски:

— Добрый день. Вы сестра Авроры Демидовой?

Мусина-Пушкина поклонилась.

— Совершенно верно, ваше высочество.

— Я узнала вас — мы когда-то виделись в Баден-Бадене. Как себя чувствует Аврора Карловна?

— Хорошо, спасибо. Новорожденный слабенький, но врачи говорят, что опасности для жизни нет.

— А здоровье Павла Николаевича не лучше?

— К сожалению, похвастаться нечем. Вероятно, зиму проведем в Майнце — доктора советуют ему продолжать лечение в Висбадене.

— Понимаю. Но пока вы не уехали — приходите в нашу домовую церковь Марии Магдалины. Протоиерей Никита Ясновский очень проникновенно читает проповеди. Он у меня и библиотекарь. Захотите что-нибудь почитать — милости прошу.

— С превеликим удовольствием.

— Не стесняйтесь, я всегда рада соотечественникам. Чтобы окончательно не онемечиться. И хочу, чтобы внуки понимали по-русски. — Она посмотрела изучающе. — Вы ведь тоже ждете ребенка?

— Да, я на пятом месяце, — покраснела Эмилия Карловна.

— Значит, роды в марте?

— Нет, предположительно в начале апреля.

— Это все равно. Если возвратитесь из Майнца в Веймар, я вам посоветую хорошего акушера. Он хотя и старик, ему около семидесяти лет, принимал еще моих дочерей и сына, но успешно практикует до сих пор. Прославился тем, что у него ни одна из рожениц не умерла.

— Ваша доброта безгранична.

— Я люблю Аврору и Павла Николаевича и готова оказать знаки внимания также вам. Заходите по-свойски.

— Обязательно зайду.

К сожалению, дружба продлилась недолго — в первых числах декабря семейство Демидовых переехало в Майнц. Вот что писала Эмилия Карловна своей младшей сестре Алине в Стокгольм, где та жила с мужем — послом Испании в Швеции:

«Милая сестренка!

Я надеюсь, ты и твой супруг пребываете в здравии. Жаль, что не смогли навестить нас в Веймаре — славном городке, приютившем наше семейство с чудной теплотой. Вспоминаю о нем с неизбывной нежностью.

Майнц мне нравится много меньше. Он какой-то средневеково-скучный, хмурый, весь в себе. А Висбаден — наоборот, чересчур разгульный, шумный, от него болит голова. Впрочем, это субъективное ощущение.

Мне теперь все немило. Эту беременность я переношу крайне тяжело. Чувствую себя скверно и впадаю в крайности — то все время хочется пить и есть, то наоборот — аппетита нет, от всего мутит. Выхожу из дома нечасто — неприлично большой живот, я боялась даже, уж не двойня ли, но меня слушал местный доктор и сказал: бьется только одно сердечко.

Павлу Николаевичу не становится лучше, страшная одышка, еле ходит сам и, пройдя несколько шагов, весь в испарине. Мы с Аврорушкой готовимся к худшему. А зато Паша-маленький подокреп и поздоровел, улыбается и агукает весело. Мы ему не нарадуемся, дай Бог ему здоровья!

Все, заканчиваю писать — так устала, что перо валится из рук. Отвечай мне скорее, мне так одиноко бывает, и Владимир Алексеевич пишет из России чрезвычайно редко, только сообщая о здоровье детей. И других вестей не имею из Петербурга. А Карамзина и Додо куда-то пропали, им не до меня, видимо. Так хочу домой — просто выть готова!

5

Новый, 1840 год, Лермонтов вначале встретил у Карамзиных, где хотел увидеться со Щербатовой, но она не приехала. Затем вместе с Вяземским перебрался к Одоевским (Федор Сергеевич приходился двоюродным братом Александру Ивановичу, декабристу, умершему на Кавказе), у них традиционно собиралась пишущая братия — журналисты и писатели: пили пунш и перемывали косточки светским львам и львицам. Федор Сергеевич сообщил Михаилу, что сегодня вечером он собирается на прием во французское посольство и уж там-то Щербатова будет наверняка.

— Да, но ведь я к французам не приглашен, — отозвался новоиспеченный поручик.

— Это дело решаемое, — уверенно ответил Вяземский. — Я сейчас напишу барону де Баранту, и тебя пригласят.

— Сомневаюсь. Он наверняка знает о моих скверных отношениях с его сыном Эрнестом.

— Ничего. Своего сына барон считает пустым мальчишкой и вертопрахом и не станет прислушиваться к его мнению. А тебя знает и не раз выражал восхищение твоей поэзией.

— Хорошо, попытаться можно.

И действительно: не успел поэт заявиться под утро к себе домой, как Андрей Иванович подал ему конверт с напечатанным на нем гербом Франции. Господин посол имел честь пригласить поручика Лермонтова на торжественный прием по случаю наступления Нового года. Михаил вздохнул.

— Эх, не избежать мне стычки с этим фалалеем. Впрочем, может быть, под боком у папочки он будет вести себя поскромнее.

У поэта слипались глаза, и, велев слуге разбудить его после полудня, а за это время привести в порядок парадный мундир, завалился спать.

Добираться до здания, где располагалось французское посольство (Миллионная улица, 25), было недалеко — по Большой Морской в сторону Марсова поля. У парадного подъезда сменяли друг друга позолоченные сани: высшая знать удостаивала вниманием представителей великой державы; многие покупали виллы в Ницце и Каннах. Не имея богатых саней для выезда, Лермонтов приехал на скромных со своим кучером, но оставил их раньше на квартал, чтобы не позориться, и пошел пешком. Предъявил приглашение, и его впустили. Скинул шинель и фуражку, постоял, пока лакей веничком сметал снег с сапог, дал ему на чай. По широкой лестнице, устланной ковром, не спеша поднялся в зеркальную залу. Народу было видимо-невидимо. Музыканты играли, сидя на балкончике, но никто не танцевал — это был прием, а не бал. Подавали шампанское, канапе на шпажках, фрукты и мороженое. Михаил прошелся по зале взад-вперед, затем по кругу, но Щербатовой не увидел. Он направился в диванную, где курили мужчины. Сразу столкнулся с Эрнестом де Барантом. Француз очень удивился.

— Как, вы тоже здесь?

— Коли вы верите своим глазам, сударь.

— Понимаю: отец восхищается вашей поэзией. Я не столь силен в русском языке и оценить ее по достоинству не могу. Но скажите, правда ли, что в стихотворении на смерть Пушкина вы уничижительно отзываетесь о французской нации?

— Ничего подобного. С чего вы взяли?

— Мне перевели. Вроде бы французы, по-вашему, совершенно не понимают русской культуры и убили русского гения.

— Вам перевели извращенно. Эти слова у меня относятся только к одному человеку — Дантесу. Именно он не знал, на что руку поднимал.

— Если так, то другое дело. Впрочем, согласитесь, Дантеса тоже можно понять. Предположим, вы живете в Париже, служите в русской миссии. И влюбляетесь в жену какого-нибудь француза. Он вас вызывает стреляться. Вы его убиваете. А потом выясняется, что убитый — гений Франции. Но для вас он просто соперник в жизни и на дуэли. Или я не прав?

Михаил усмехнулся.

— Просто вы рассуждаете как француз, а я как русский.

Эрнест продолжил:

— Или, скажем, мадам Щербатова. И вы, и я в нее влюблены. Чтобы разрешить этот спор, мы стреляемся. Я вас убиваю. Должен ли я думать, что вы тоже русский гений и поэтому вне законов чести?

Лермонтов перестал улыбаться и ответил хмуро:

— Я не гений и не выше законов чести. Так что если между нами случится ссора, а потом дуэль, можете стрелять не задумываясь. Как и я в вас. А уж там посмотрим, кто кого убьет.

Не покурив, Михаил коротко кивнул и покинул диванную комнату.

Без Щербатовой ему было скучно. Даже встреча с Вяземским не развеселила. Петр Андреевич, сидя в кресле, чистил серебряным ножичком яблоко. С некоторым самодовольством произнес:

— Ну, вот видите, шер ами, вас пригласили по моей просьбе, как я и обещал.

— К сожалению, Марии Алексеевны здесь нет.

— А, сие уж не в моей власти, голубчик. Да и на что сдалась вам эта хохлушка? Красива, не спорю, образованна и умна — несомненно, но уж очень молода и потому легкомысленна. Этим напоминает Наталью Николаевну Гончарову в юности. Получала удовольствие от любезностей светских хлыщей, плохо понимая, чем опасен свет. Это же клоака! Вот и получилось то, что получилось, обвинили бедняжку в супружеской неверности, высмеяли Пушкина. Гений защищался, как простой смертный. И погиб во цвете лет. Вы повторяете эти глупости. Слава богу, что Щербатова — не ваша жена. А не то назрела бы новая дуэль — ваша и Эрнеста.

— Может, и назреет еще, — зло бросил Лермонтов.

Вяземский едва не выронил яблоко.

— Вы с ума сошли! Не шутите так. Второй подобной смерти мы не переживем.

Михаил взял бокал шампанского, пригубил и задумчиво сказал:

— Переживете. Только бабушку жалко.

Петр Андреевич уставился на него сквозь очки.

— И не думайте даже. Заклинаю вас. Обещайте мне: никаких дуэлей.

Бывший корнет улыбнулся.

— Обещаю, что сегодня дуэли не будет. Все же Новый год и какие-то надежды на будущее. Но на большее время не могу зарекаться.

Вяземский с горечью покачал головой.

— Вы мальчишка! Как не совестно так себя вести при большом таланте? И трагический пример Пушкина ничему вас не учит.

— А кого вообще учат чужие примеры? Каждому нравится набивать шишки самому.

Лермонтов покинул Вяземского и почти сразу наткнулся на Ростопчину. Чокнулись бокалами, поздравили друг друга с наступившим Новым годом. Поэтесса затараторила: она собрала все свои лучшие стихи и на днях отнесет цензору на предмет издания книжки. А когда будет книжка у Лермонтова?

Он сказал рассеянно:

— Обещают в новом году… Вы не знаете, отчего не приехала Мэри?

От такой перемены темы у Додо появилось на лице недоумение.

— Я не знаю. У нее хворал Миша — может быть, поэтому? Неужели вы влюбились в Щербатову? Не успела Милли уехать…

Поэт насупился.

— Не упоминайте. Слишком тяжело. Я стараюсь клин выбить клином.

Ростопчина вздохнула.

— Ах, вы несчастный! И когда вы только угомонитесь?

— При жизни никогда. — Он комически сморщил нос. — А до смерти совсем немного осталось. Думаю, лет семь, не больше.

— Отчего вы так решили?

— У меня свои счеты.

— Вы несносный меланхолик!

Прогулявшись по зале и уже решив уезжать, Лермонтов неожиданно столкнулся с Валуевым — тот стоял около жены, кушавшей мороженое.

— О, Мишель! Как я рад встретиться с тобой. Хоть одно умное лицо среди этой серой массы.

— Ты мне льстишь: у меня сегодня лицо тоже не подарок.

— Неприятности?

— Мелкие. Это неважно. Как твои дела?

— Слава богу, неплохо. Жду очередной поездки с поручениями в Европу.

— Собираешься ехать с Машей?

— Разумеется. Как я без нее?

Поэт поцеловал руку дочери Вяземского. Она сказала:

— Приходите к нам завтра. Многих гостей не ожидаем, будут только свои. — И помолчав, добавила: — Щербатова тоже обещала.

У него вспыхнул огонек в глазах.

— Неужели?

— Да, она кстати спрашивала про вас. Я ответила, что пошлю вам записку, но теперь приглашаю лично.

— Буду обязательно.

Михаил повеселел и решил на радостях выкурить трубку. Сел в диванной комнате, запалил табак и погрузился в клубы ароматного дыма. Как все хорошо обернулось: у Валуевых не будет этого француза, и никто не сможет помешать его общению с молодой княгиней. И неплохо бы прямо там объясниться в любви. А почему бы и нет? Если объявить их женихом и невестой, де Барант отступится несолоно хлебавши. Конечно, главное препятствие будет в бабушках — и ее, и его. К сожалению, он пока без бабушки, по сути, беден. А откуда же получить средства и на свадьбу, и на квартиру, и вообще на семейную жизнь? Нет, увы, видно свадьбе не бывать. Придется ограничиться исключительно флиртом, в лучшем случае — нумерами на углу Невского и Лиговки, у любезного Франца Ивановича. Но поедет ли туда Мэри? Ведь она не Милли, совершенно иной склад характера…

Его размышления прервал Краевский, заглянувший в курительную комнату.

— Ну, конечно, где еще можно найти гения российской словесности, как не тут, в байроновском одиночестве? У меня для тебя хорошая новость: перед самым Рождеством цензор пропустил твою «Тамань». Поздравляю! Будет во второй книжке «Отечественных записок».

Лермонтов просиял.

— Слава богу! Это превосходно. А «Казачья колыбельная»?

— Тоже. И подпишем обе вещицы твоей фамилией, а не псевдонимами или инициалами.

— Делай, как хочешь.

— За такой успех надо выпить. И вообще за все твои успехи в новом году.

— За мои и твои успехи. Я пишу, ты меня печатаешь, мы работаем вместе.

— Значит, за наши с тобой общие успехи…

Кучер был отпущен сразу по приезде и не ждал барина, поэтому Михаил, выйдя из посольства, пошел пешком. И не пожалел: ночь стояла тихая, ясная, морозная, снег поскрипывал, фонари горели, а холодный воздух прочищал легкие и голову. За Невой, на Васильевском, запускали новогодние петарды, и они освещали небо серебристыми искрами.

— Завтра я ее увижу, — с удовольствием думал поэт. — Завтра все решится. Милли пожалеет о нашем разрыве. Я пошлю ей книжку моих стихов с ернической надписью. Или нет, не пошлю. Пусть сама купит, а потом разрыдается. Ждет ли она ребенка? Если да, то от кого? От меня? Вряд ли. Если жить с мужем и с любовником одновременно, можно ли сказать с точностью, от кого ребенок? Она сама сделала свой выбор. Как там в «Горе от ума» сказано: «А вы! о Боже мой! кого себе избрали? Когда подумаю, кого вы предпочли! Зачем меня надеждой завлекали? Зачем мне прямо не сказали, что все прошедшее вы обратили в смех?!» Ничего, ничего: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Я еще посмеюсь над тобой, Милли!

Подойдя к парадному, Михаил увидел свет в окнах своей квартиры. Бабушка не спала. Бросив шинель и фуражку на руки Андрею Ивановичу, он вошел в гостиную. Елизавета Алексеевна в кружевном чепце и очках сидела за столом и гадала на картах. Она подняла на внука встревоженные глаза.

— Карты говорят о скором расставании. Выпадут тебе и казенный дом, и дальняя дорога.

Лермонтов весело спросил:

— А марьяжный интерес?

Старушка не почувствовала иронии и ответила серьезно:

— Интереса не вижу. Хлопоты есть пустые. А внизу — одна чернота, посредине туз пик. Это очень скверно.

Он махнул рукой.

— Ах, оставьте, бабушка, ваши глупости. Вы ведь не гадалка, а карты врут.

— Нет, не говори, — она смешала расклад. — Год-то начался високосный. Да еще и в среду. А среда — день гаданий и вещих снов. Что-то сердце у меня заболело.

— Я накапаю вам ландышевых капель.

— Возьми в левой створке буфета. Ох, как тяжело! Я предчувствую что-то нехорошее.

— Что может быть нехорошего? — Он принялся считать капли: — Раз, два, три, четыре, пять…

— Или провинишься по службе, или женишься.

— …семь, восемь… вот последнее — не исключено… девять, десять.

— Так я и знала! Неужели Щербатова?

Протянув ей рюмку с лекарством, он повторил:

— Не исключено.

— Миша, умоляю тебя: только не Щербатова! Ты с ней намучаешься, она тебя до могилы доведет!

— Пейте и успокойтесь. Объяснений не было. Может, завтра, у Валуевых… Там посмотрим.

Выпив капли, Елизавета Алексеевна с горечью заключила:

— Эх! Не зря сердце ноет — високосный год!..

6

У Валуевых не только праздновали встречу Нового года, но и провожали Сержа Трубецкого на Кавказ. Он не унывал, хорохорился, говорил, что коль скоро не убьют, то вернется в чине майора и тогда уж уйдет в отставку. За него пили многие из «кружка шестнадцати» — Лермонтов, Монго, братья Шуваловы, князь Васильчиков… О последнем надо сказать особо: тайный осведомитель Бенкендорфа, доводился он сыном председателю Государственного совета и тем самым стоял выше остальных членов «кружка», но не задавался и не строил из себя человека особой касты. В 1839 году, завершив учебу в университете, сделался кандидатом права; именитый отец присмотрел для него неплохую должность в Министерстве юстиции, но наследника эта скучная работа в Петербурге не особенно вдохновляла — 22-летний, пылкий, он хотел реальных дел.

— Скоро встретимся, — говорил Васильчиков, чокаясь с Трубецким. — Еду на Кавказ вместе с бароном Ганом — будем создавать весь административный аппарат на очищенных территориях. Поднимать край до уровня остальной Российской империи. Приучать дикарей к цивилизации.

— Дай-то Бог, конечно, — ответил Валуев, — только вряд ли у вас получится. Русских на Кавказе не любят и считают врагами. Не одно поколение сменится, прежде чем кавказцы примут наши порядки. Если вообще примут.

— На Кавказе опасно, — поежилась Ростопчина. — Саша и Серж, вы только не лезьте под пули нарочно.

— Да какие пули! — усмехнулся Васильчиков. — Я сидеть буду в Ставрополе, вдалеке от военных действий. А в другие городки выезжать под солидным конвоем.

Лермонтов вздохнул.

— Я отчасти вам завидую, потому что Кавказ — моя слабость. Если бы не война, был бы лучший край на свете. Горы, воздух, реки, виноград… В идеале — жениться на горянке и прожить весь остаток жизни в этом раю земном.

— На горянке — понимаю, — согласился Монго. — На такой, как Бэла из твоей повести.

— Бэла, да…

— А сознайтесь, Мишель: ваша Бэла была навеяна личным опытом? — поинтересовалась Валуева.

Тот, помедлив, кивнул.

— Да, отчасти.

Его тут же забросали вопросами: кто она в реальности, как все происходило на самом деле? Поэт отнекивался, утверждал, что как таковой Бэлы не было, это собирательный образ.

— Говорят, что она напоминает Катю Нечволодову, ныне Федотову, — заявил Монго. — Мне рассказывали общие знакомые. Да, Маешка?

У Михаила на лице не дрогнул ни один мускул.

— В том числе и Катю… Господа, бросьте на меня наседать, все равно не скажу вам полной правды. Лучше объясните, отчего нет княгини Щербатовой?

— Написала, что нездорова, — отозвался Валуев. — Но, по-моему, просто опасается новых встреч с тобою.

— Да неужто? Я такой ужасный?

— Ей сказали, что ты имеешь намерение просить у нее руки. А она пока не желает выходить замуж за кого бы то ни было.

Лермонтов с досадой проговорил:

— Ерунда. Ничего такого у меня и в мыслях не было. Вы знаете, кого я люблю.

Общество многозначительно замолчало. Тишину прервала Додо:

— Кстати, я недавно получила письмо из Германии.

— Интересно! — воскликнула Маша Валуева. — От Милли?

— От нее. Живет в Майнце с сестрой и зятем. Лечатся водами Висбадена. Процедуры очень помогают. Павел Демидов начал самостоятельно ходить, а Эмилия избавилась от головокружений и дурноты, свойственной беременным.

— Значит, она действительно в положении? — задал вопрос один из Шуваловых.

— В том-то и интрига, — улыбнулся Васильчиков. — Оттого что беременна не от мужа.

— Ты-то почем знаешь? — исподлобья глянул на него Лермонтов.

— Слухами земля полнится. Муж узнал и вначале хотел отослать ее в деревню, в Ярославскую губернию, но она упросила его разрешить ей уехать к сестре в Германию. Возвратится ли — бог весть.

— Отчего же не возвратится?

— Если возвратится с ребенком на руках, то Владимир Алексеевич будет вынужден признать его своим, чтоб не делать скандала. А ему, согласитесь, совершать сие не слишком приятно.

— Нет, она возвратится, но без ребенка, — сообщила Ростопчина. — Мы с ней говорили накануне ее отъезда.

— Как так? — удивилась Маша.

— Либо оставит старшей сестре Авроре, либо младшей Алине — та живет в Стокгольме и пока своих детей не имеет.

— А кто на самом деле отец ребенка? — снова спросил Шувалов.

Все посмотрели на Михаила, но вслух никто ничего не произнес.

— Ты, Шувалов, слишком любопытен, — заметил Монго. — А ведь любопытной Варваре, между прочим, нос оторвали.

— Уж не ты ли был любовником Мусиной-Пушкиной? — продолжал упорствовать Шувалов.

— Может быть, может быть. Видишь, я нахожусь в меланхолии? Так что перестань действовать мне на нервы. Лучше выпьем за здоровье Эмилии Карловны с пожеланием благополучно разрешиться от бремени.

— Выпьем, выпьем!

Все сдвинули бокалы и рюмки, затем начали просить Лермонтова почитать новые стихи. Он поднялся, немного постоял, вроде размышляя о чем-то, но потом сел и сказал:

— Нет, простите, господа, чувствую я себя скверно. В голове полный ералаш. Не могу сосредоточиться. И вообще, пожалуй, я поеду. Надобно прилечь.

Общество набросилось на него, стало тормошить, уговаривать остаться, мол, гусары не должны подвергаться унынию и апатии. Но тот не уступал, согласился только выпить со всеми «на посошок» и удалился.

— Как это понять? — с недоумением спросил Шувалов. — Что с ним сделалось?

Васильчиков только покачал головой.

— Разве ты не знаешь, что Мишель без ума от Мусиной-Пушкиной?

— Боже мой, когда это было!

— Да не так давно, коль Эмилия еще на сносях.

— Ты хочешь сказать…

Их разговор прервала Мария Валуева:

— Господа, перестаньте сплетничать. Мы подробностей все равно никогда не узнаем. Разве что Додо разболтает. Но она, надеюсь, сохранит тайну своей подруги?

— Тайна — она и есть тайна, — подтвердила Ростопчина. — Если бы и знала, не сказала бы. Но на самом деле она даже мне не открыла, кто отец ребенка.

— Будто бы? — съехидничал Монго.

Поэтесса перекрестилась.

— Клянусь Матерью Небесной.

— Ну если Матерью, то конечно…

7

«Милостивая государыня Мария Алексеевна.

До меня дошли слухи, будто Вы нарочно манкируете вечерами, где я должен присутствовать, ибо меня чураетесь. Так ли это? Если так, то позвольте диву даться: чем я заслужил сии немилости? Не обидел ли? Если нет, обещайте мне, что увидимся на одном из ближайших балов.

* * *

«Досточтимый Михаил Юрьевич.

Как могли Вы поверить сплетням, будто я избегаю Вас? Каждое общение с Вами для меня бесценно. Дорожу Вашими стихами в моем альбоме и храню журналы с Вашими опусами. Много лет пройдет, мы умрем, и потомки вспомнят о нас только потому, что звезда российской словесности Лермонтов благосклонно дарил нам свою дружбу. Так и будет, поверьте. А балы часто пропускаю только потому, что на них чрезвычайно скучно; глупые поклонники раздражают меня, умных же раз-два и обчелся. А еще Мишенька хворает — как его продуло с прошлой осени, так простуды преследуют одна за другой. С непременным жаром, красным горлышком, а затем и кашлем. Доктора рекомендуют смену климата, увезти из Петербурга в теплые края, например в Малороссию. Видимо, весной так и сделаем — а теперь, по морозам, в путешествие пускаться еще опаснее.

На обед к себе Вас не приглашаю: бабушка не любит Ваши посещения, и к тому же остается опасность вновь столкнуться с де Барантом — он захаживает нередко, набиваясь сам, а решиться отказать ему не хватает смелости. Чаще всего я бываю в доме у Лавалей. Там, конечно, общество тоже разношерстное, тот же де Барант и его скверные дружки, но увидеться можно, поболтать мило. Приходите, коли выкроите несколько часов.

8

Весь конец января и почти половину февраля Лермонтов безвылазно находился в Царском Селе. Только пару раз навещал бабушку и срывался к Краевскому на полдня по вопросам новых публикаций, в том числе о выходе отдельной книжкой «Героя нашего времени», неизменно вечером возвращаясь в полк. Ни к Карамзиным, ни к Валуевым не заглядывал. Только в пятницу, 16 февраля, получил разрешение отсутствовать трое суток кряду.

Утренним поездом он прикатил в Петербург. На дворе была оттепель — около нуля, падал мокрый снег, по обочинам тротуаров кисли сугробы. Промочил ногу — видно, сапог где-то прохудился. Забежал к Елизавете Алексеевне, поцеловал в одутловатую дряблую щеку. Выслушал очередную порцию постоянных упреков — в легкомыслии и нежелании стать серьезным человеком, жалобы на здоровье и на скудные поступления из имений.

— Ты надолго в город?

— На три дня, бабулечка.

— Я надеюсь, этот вечер проведем вместе?

— Не сегодня. Завтра — обещаю. А сегодня я приглашен к Лавалям на бал.

— Ну, конечно: надеешься увидеться со Щербатовой.

— Как вы догадались?

— Я давно не видела тебя таким возбужденным.

— Просто я отвык от столичной жизни. Царское Село — все-таки провинция. Жизнь размеренная и неспешная. Один день похож на другой. В Петербурге же все иначе. Жизнь бурлит и все время преподносит сюрпризы.

— Ох, боюсь я твоих сюрпризов, Мишенька.

— Обещаю вести себя чинно-благородно. И высоконравственно.

— Вот болтун. Ну, ступай, балаболка. — Елизавета Алексеевна проводила внука грустным взглядом старого и больного человека.

Днем Михаил заехал к Краевскому, получил второй том «Отечественных записок», вышедший накануне, и просмотрел корректуру «Героя нашего времени». По дороге домой заглянул к Браницкому-Корчаку, тоже поручику лейб-гвардии Гусарского полка и участнику «кружка шестнадцати», попросил одолжить сто рублей до начала марта — времени, когда пришлют деньги из Тархан. Тот ответил, что сам находится в затруднении, но пятьдесят ссудил.

Вечером он отправился на бал к Лавалям. И, едва войдя, сразу увидел Марию Щербатову — на диване, стоявшем между двух вытянутых кверху окон. На княгине был изящный шелковый кринолин, узкий в талии и пышный возле щиколоток, рукава с буфами и открытые плечи, на запястьях — золотые браслеты, на шее — тонкое золотое ожерелье; волосы зачесаны гладко, сзади образуют толстые букли, сверху пришпилены три искусственные розы. Портили ее лишь румяна — немного перестаралась.

Лермонтов приблизился, шаркнул ножкой, поцеловал даме ручку. Мария благосклонно улыбнулась:

— Наконец-то мы встретились. Я уж не чаяла.

— Отчего же?

— Я посещала балы, а вас нет и нет.

— Пропадал на службе. Сегодня вырвался ненароком.

— Слава богу. Ваше присутствие, может быть, избавит меня от де Баранта.

— Надоел?

— О, не то слово. Ходит по пятам — и канючит о милости. Прямо хоть в Москву уезжай.

— Не тревожьтесь, я его осажу.

— Только, пожалуйста, никаких дуэлей.

— Нет охоты мараться.

Вместе прошли в буфетную, попросили принести чаю и бисквитов. Пили и смеялись от удовольствия.

— Я так рад с вами поболтать, Мэри. Вы единственный человек, кто удерживает меня в Петербурге, — так и подмывает написать прошение, чтобы перейти служить на Кавказ.

— Этого еще не хватало! Добровольная ссылка?

— Или избавление от многих проблем. Там мои друзья — Трубецкой, Раевский, Васильчиков и Мартынов; собираются ехать Серж Долгорукий, Фредерикс, Жерве. Даже Монго. Мне ли быть в стороне?

— Вы и так в стороне — ни один из них не имеет таких талантов, как ваши. Божий дар надо сохранять.

Он сказал нарочито небрежно:

— Для чего, коли я не могу жениться на той, кого люблю?

Мария опустила глаза.

— Кто же сия счастливица?

— Вы хотите сказать несчастная?

— Та, которую выбрал Лермонтов, самая счастливая.

— Та, которую выбрал Лермонтов, самая несчастная.

— Отчего?

— Оттого, что несу на плечах проклятие моих предков. Я, как Демон, не могу найти покоя — никогда, ни в чем и ни в ком. Приношу несчастья.

— Потому что не знаете радостей простой и мирной жизни в семье.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают.

— Вы рискните.

— Как?

— Предложите своей избраннице руку и сердце — и посмотри́те, что будет.

— Вы так считаете?

— Я уверена.

Михаил задумчиво помешал ложечкой в чашке. Затем проговорил:

— Что ж, извольте. Драгоценная Мария Алексеевна, выходите за меня, коли пожелаете. — И взглянул на нее в упор.

Княгиня залилась краской, но просияла. Розовые губки сложились сердечком. Еле слышно ответила:

— Я согласна, Михаил Юрьевич.

Он оцепенел.

— Извините, не понял?

Она повторила громче:

— Я согласна выйти за вас и стать законной супругой.

— Вы не шутите? — произнес поручик испуганно.

— Нет, нисколько. А вы?

— Я, признаться, сказал это, чтобы испытать вас.

— Испытали. И что же?

— Вас не смущает отношение ко мне вашей бабушки?

— Нет, нимало. Я — вдова, независима, сама решаю свою судьбу.

— А где же мы будем жить?

— Где хотите. Можно снять квартиру, чтобы не зависеть от родичей. Можно уехать ко мне в Малороссию, если вы выйдете в отставку. Там и Мише-маленькому будет лучше.

Лермонтов какое-то время молчал, не зная, что сказать. Затем горестно спросил:

— Значит, вы согласны разделять все мои напасти? Мой несносный характер, вздорный нрав, муки творчества?

Щербатова ответила твердо:

— Да.

И посмотрела на него с умилением.

— Я тебя люблю, Миша.

Он схватил ее за руку.

— Я тебя обожаю, Мэри!

Михаил хотел поцеловать ее, но в этот момент рядом прозвучал голос:

— Что вы позволяете себе, сударь?

Это было сказано по-французски.

Оба вздрогнули и оглянулись: рядом с их столом стоял де Барант. Сын французского посланника продолжил:

— Уберите руки от мадам.

Михаил, продолжая сжимать ладонь Щербатовой, медленно поднялся.

— Кто вы такой, сударь, чтобы мне указывать?

— Я — ваш счастливый соперник.

— Мой счастливый соперник? — поэт рассмеялся. — Перед вашим приходом мы с княгиней объяснились и решили сочетаться узами законного брака.

— Вот как? — усмехнулся француз. — Но вчера Мария обещала выйти за меня.

Лермонтов взглянул на Щербатову. Та пролепетала:

— Это ложь. Ничего подобного не было и в помине.

Отпустив ее руку, он проговорил:

— Сударь, вы лжец и негодяй.

Де Барант насмешливо ответил:

— Если вы не трус и рискнете нарушить запрет царя на дуэли, можете принять мой вызов.

— Я его принимаю.

— В таком случае ждите моего секунданта.

— А вы — моего.

Они коротко раскланялись, и Эрнест удалился. Поэт с пылающими щеками медленно опустился на стул.

Мария прошептала:

— Боже, что вы наделали?

Глядя мимо нее, он отрезал:

— Ничего. Просто защитил вашу честь.

— Честь моя не запятнана, и ее защищать не надо. Поединок не должен состояться.

— Нет, теперь непременно состоится. Я не упущу случая, чтобы продырявить этого мерзавца.

— Я вам не позволю.

— Как сие возможно?

— Заявлю властям, и вас обоих арестуют.

— Донесете?

— Да.

— В результате его вышлют из России, а меня сошлют на Кавказ. Вы хотите этого?

— Нет, конечно.

— Тогда вы обязаны хранить молчание.

— Господи, да как же? — Она заломила руки. — Знать, что вы стреляетесь и, возможно, в итоге кто-то будет убит? Да еще из-за меня?!

Михаил криво улыбнулся.

— Вы за кого тревожитесь больше — за него, за меня или за себя?

— За всех.

— Хорошо, я обещаю, что буду стрелять в воздух. Если вы убедите в том же де Баранта, то никто не умрет.

— Клянусь.

— Что ж, договорились.

Он поднялся — совершенно спокойный и благодушный, словно сложившаяся ситуация ему нравилась. Вежливо кивнул, щелкнув каблуками, и спросил беззаботно:

— Я надеюсь, вы подарите мне тур вальса?

— Вальса? — она тоже поднялась и смотрела на него изумленно. — Вы способны танцевать после происшедшего?

— А что такое случилось? Мэри, бросьте переживать: мне еще отмерено, думаю, лет шесть. Так что все в порядке. Будем сегодня веселиться.

Щербатова прижала пальцы к вискам, словно пытаясь справиться с головной болью.

— Нет, не могу. У меня сердце не на месте.

— Ничего не будет, поверьте. Пойдемте, музыка играет.

— Нет, нет, Михаил Юрьевич. Я поеду домой.

— Вы меня бросаете?

— Я вас не бросаю, но и быть здесь сегодня более не могу.

— А еще говорили, что любите меня.

— Да, люблю, люблю, к сожалению.

— Отчего же «к сожалению»?

— Оттого, что это невыносимо! — И провожаемая любопытными взглядами, она вышла из буфетной.

Лермонтов постоял, покачался с каблука на носок и обратно, крякнул, подошел к стойке и спросил у буфетчика:

— А что, любезный, водка у тебя есть?

— Никак нет, ваше высокородие, крепче лафита ничего не велено подавать.

— Ну, налей лафиту, черт с тобой.

Он выпил рюмку, отщипнул виноградинку и пошел пригласить кого-нибудь на танец. Никакого волнения не испытывал. Ощущал себя человеком, после долгих размышлений и сомнений принявшим, наконец, единственно правильное решение.

9

Своим секундантом Лермонтов, разумеется, выбрал Монго. А кого же еще? Родственник, самый близкий друг. На него можно положиться и в бою, и в делах амурных. Тот, узнав причину дуэли, поддержал поэта по всем пунктам: а) Щербатова — хорошая партия, станет верной женой и отличной матерью будущим детишкам; б) де Барант — подлец, и его надо если не убить, то примерно постращать, пусть обделается во время дуэли.

Встретились с секундантом Эрнеста — им оказался виконт д’Англес: испанец, но французский подданный, он приехал в Россию с биологической экспедицией (изучение редких растений и насекомых). Виконт заявил, что поскольку его подопечный — обиженная сторона, то ему и следует выбирать оружие; таковым должны быть шпаги. Монго вступил в пререкания, но поручик осадил друга — шпаги так шпаги, это все равно, впрочем, пистолеты тоже надо взять.

— Назначайте время и место, — предложил д’Англес.

— Завтра в полдень, на Парголовской дороге за Черной речкой, — сказал Лермонтов.

У Столыпина вытянулось лицо.

— Ты сошел с ума?

— Что тебя смущает?

— Черная речка — там убили Пушкина.

— Именно поэтому. Отомщу французам.

Но приятель не согласился.

— Роковое место. Я бы не стал рисковать.

— Ерунда, оставим мистику. — Он кивнул виконту. — Вы не против, Рауль?

Тот пожал плечами.

— Мне, признаться, все равно. Я вообще не люблю дуэлей. Но коль скоро сын моего старинного друга де Баранта попросил меня об этой услуге, я не мог ему отказать. Будем ждать вас завтра там, где вы сказали.

— Мы не опоздаем.

Когда испано-француз удалился, друзья заказали шампанского и поехали к девочкам…

Утром следующего дня Михаил растолкал приятеля со словами:

— Поднимайся, давай, нам уже пора.

— Что, куда? — разлепил глаза еще не совсем протрезвевший Монго.

— Как — «куда»? На Черную речку.

— Для чего?

— У меня дуэль нынче.

Выругавшись по матушке, друг вскочил и начал торопливо одеваться. Посмотрел встревоженными глазами.

— Может, не поедем, Маешка? Черт с ним, с Барантом. Тоже мне, велика́ птица — честь ему оказывать!

— Едем, едем. Я давно решил.

— Так перерешай.

— Не подумаю.

Утро выдалось сырое, хмурое, под ногами чавкал раскисающий снег. На Столыпина было жалко смотреть — толком не проснувшийся, плохо выбритый, он нес в одной руке шпаги в ножнах, а в другой — коробку с дуэльными пистолетами-кухенрейтерами. Кучер запряг жеребца, и друзья в коляске покатили на Парголовскую дорогу. Лермонтов был спокоен, только непривычно серьезен, погружен в свои мысли. Монго снова начал:

— Передумай, прошу тебя. Время есть. Повернем оглобли — и поедем выпьем. У меня во рту и в желудке ужас что, самому противно. Ну, зачем жизнь свою ломать из-за этой французской сволочи? Право слово!

Поэт не отвечал.

— Ты слышишь меня, Маешка?

— Слышу, слышу.

— Ну, так повернем?

— Отстань. Я же говорю: ничего плохого не будет. По моим расчетам, мне на небеса еще рано.

Друг не унимался, продолжал ворчать:

— Может быть, тебе еще рано, а ему? Вдруг ты его убьешь? Ведь что получится — русский офицер заколол сына французского посланника! Мы с тобой в Сибири сгнием.

— Успокойся ты. Я Щербатовой обещал, что стрелять стану в воздух. А на шпагах — царапну не сильно. И она обещала, что уговорит де Баранта действовать так же.

— Ну, не знаю, не знаю, Миша, — мрачно бубнил Столыпин. — Все это ни к чему, и гораздо лучше возвратиться теперь домой.

Наконец приехали. Де Барант и д’Англес уже ждали. Сухо поздоровались, осмотрели оружие. Выбрали площадку — более-менее ровную, но покрытую серым снегом. Лермонтов почувствовал, что в сапог проникает талая вода и нога становится мокрой.

Верхнюю одежду скинули, чтобы она не мешала движениям. Секунданты поставили дуэлянтов друг против друга и скомандовали сходиться. Поначалу схватка не удавалась: де Барант осторожничал, нападал без рвения, Лермонтов отбивал удары и не наступал. После нескольких минут этой канители у Столыпина лопнуло терпение. Громко выругавшись, он проговорил:

— Господа, вы деретесь или нет? Я совсем озяб. Не хотите ли помириться?

Неожиданно француз сделал выпад, Михаил не отбил, и клинок оцарапал ему руку чуть ниже локтя. Разозлившись, поэт перешел в атаку, но его шпага попала в рукоятку шпаги де Баранта и переломилась. Секунданты сделали отмашку.

— Может, хватит? — по-французски спросил Монго.

— Я не против, — согласился д’Англес.

— Нет, продолжим, — возразил де Барант.

— Продолжаем, — зло поддержал Лермонтов.

Вынули дуэльные пистолеты. Секунданты осмотрели их и зарядили. Отсчитали положенные шаги и опять поставили соперников друг против друга. Правая нога Лермонтова стала совсем мокрой. Он повернулся боком и слегка прикрылся рукой, чтобы пуля противника не попала в сердце.

— Сходитесь!

Мокрый снег хлюпал под подошвами сапог.

Первым выстрелил де Барант и промахнулся.

Лермонтов криво улыбнулся и выпалил в воздух.

Монго прямо-таки подпрыгнул от удовольствия:

— Все, все, поединок закончен! Не угодно ли господам обменяться рукопожатием?

На лице француза не было ни радости, ни печали, лишь тонкие усики чуть подрагивали от нервного тика. Михаил же не скрывал веселости: схватка состоялась, правила соблюдены, и никто не умер. После сдержанных реверансов обе стороны разъехались.

По дороге домой Столыпин вел себя как ребенок: хохотал, крестился и толкал друга в бок.

— Надо это дело отметить. Ох, сейчас я налакаюсь! Просто до поросячьего визга. Пошалим, Маешка?

— Пошалим, пошалим, но позже. Вначале переоденемся, а то я весь мокрый. А затем мне надобно заехать к Краевскому и узнать насчет книжки. Он вчера отдавал в цензуру, и сегодня, несмотря на воскресный день, обещали уже вернуть.

Монго посмотрел на племянника с нескрываемым изумлением.

— Ну и выдержка у тебя, Мишель! Пережить такой страх Господен, совладать со своими нервами и думать о житейских делах! Восхищаюсь.

— Да какая там выдержка? Перестань, пожалуйста. Просто книжка для меня намного важнее этой идиотской дуэли.

— Ясно, что важнее. Но, с другой стороны, тебя на дуэли могли убить. Тоже мне — «неважно»!

— Да, могли, но ведь не убили. Я заранее знал, что не убьют, говорил тебе сразу. Разве это дуэль? Чепуха на постном масле.

— Пушкин тоже, наверное, так считал, а его убили.

— Нет, у Пушкина все было намного серьезнее.

Дядька Андрей Иванович, увидав молодого барина грязного и в мокрых сапогах, только ахнул.

— Да откуда ж вы такие, Михаил Юрьевич, Алексей Аркадьевич, заявилися? Места нету на вас сухого.

Лермонтов отмахнулся.

— А, стрелялись за городом.

— Господи Иисусе, как — стрелялися?

— Как стреляются? Пиф-паф. Только не сболтни бабушке. И вообще молчи, а то вдруг дойдет до начальства.

— Господи Иисусе, не дай Бог! — продолжал причитать слуга. — Буду нем, как рыба, вы не сумлевайтеся.

Но у Краевского Михаил не выдержал и сам поведал приятелю о дуэли. Тот ужаснулся.

— Что ты делаешь с собой, Миша? Для чего тебе эти приключения? Станешь ли ты когда-нибудь хоть немного благоразумнее?

— Может быть, и стану, — улыбнулся поэт. — Ежели успею.

Цензор книжку вернул с разрешением печатать. Михаил на радостях выпил с друзьями шампанского. А потом со Столыпиным в кабаке добавил, но немного: вечером предстояло возвращаться в Царское Село.

Конец февраля и начало марта прошли спокойно. Обе стороны хранили молчание, и дуэль оставалась в тайне. Но, в конце концов, кто-то, видимо, проболтался. Потому что утром 11 марта в квартиру Лермонтова в Царском Селе заявились двое офицеров во главе с новым командиром полка — генерал-майором Плаутиным[49]. Он весь кипел от негодования, еле сдерживая себя.

— Господин поручик, вы арестованы.

Вытянувшись по струнке, тот спросил:

— Разрешите полюбопытствовать — за что?

— Ах, «за что»? — закричал Плаутин: — Он еще спрашивает, «за что»! Мальчишка! Пострелять охота? Так ужо на Кавказе постреляешь! — вздохнул и добавил тихо: — Миша, Миша, что же ты наделал, сынок?..