Многие психологи, психиатры, социологи и иные специалисты пытались разобраться в сложном понятии «застенчивость». Их ответы на вопрос, чем бывает вызвана застенчивость, представляют собой широкий спектр возможных толкований.

Исследователи личностных черт убеждены, что застенчивость представляет собой передаваемую по наследству индивидуальную особенность, как, например, уровень интеллекта или рост.

Бихевиористы полагают, что застенчивые люди просто не овладели определёнными социальными навыками, необходимыми для эффективного общения.

Психоаналитики утверждают, что застенчивость — это симптом, внешнее проявление глубинного бессознательного конфликта.

Социологи и некоторые специалисты по детской психологии считают, что застенчивость следует рассматривать в терминах социального программирования: условия социальной среды многих из нас делают застенчивыми.

Социальные психологи предполагают, что застенчивость начинается не с чего иного, как с навешивания ярлыка. «Я застенчив, потому что считаю себя застенчивым или потому что другие меня таким считают».

Конечно, эти пять подходов не исчерпывают всего многообразия возможных объяснений. Например, у одного писателя есть своеобразная теория, что люди застенчивы в силу безграничного стремления к успеху. Но каждое из приведённых объяснений может способствовать нашему пониманию застенчивости. Вскоре вы увидите, что как не существует единственного определения застенчивости, так нет и единственно верного ответа на вопрос о её причинах.

Врождённая застенчивость

«Все болезненно застенчивые люди обладают весьма возбудимым темпераментом. Они являются выходцами из той среды, в которой часто встречаются невменяемость, эпилепсия, мигрень, ангина, ипохондрия, эксцентричность. Часто можно проследить прямое влияние наследственности: безусловно, застенчивость берет начало в родительской семье».

Согласно этой безнадёжно пессимистической точке зрения, высказанной на рубеже веков лондонским врачом, во всем следует винить именно гены, которые застенчивые родители передают своему ничего не подозревающему потомству.

Современный вариант теории врождённой застенчивости принадлежит психологу Раймонду Кеттелу. Он убеждён, что человеческая личность представляет собой совокупность неких основных черт, которые можно выявить путём математического анализа ответов человека на соответствующий опросник. Каждой личностной черте даётся оценка в баллах. Эти количественные оценки коррелируют таким образом, что можно выделить комплексы черт — «синдромы». Затем проводится их сравнение у родителей и детей, дабы выяснить, является ли черта «наследственной». Кеттел выделяет личностные особенности не путём наблюдения, а методом письменного теста:

Когда Вы оказываетесь на новом месте, то не торопитесь заводить новые знакомства.

Да или нет?

Вы — разговорчивый человек и рады любой возможности высказаться.

Да или нет?

Люди, ответившие «нет» на первый вопрос и «да» — на второй (а также соответственно ответившие на другие аналогичные вопросы), получают высокую оценку по так называемому фактору Н. Этот фактор составляют две черты: Н⁺ (смелость, самоуверенность) и противоположная ей Н^- (чувствительность к угрозе). Люди, являющиеся носителями Н⁺ хладнокровны и устойчивы к ударам судьбы. Тедди Рузвельт и Уинстон Черчилль являют собой примеры типичных носителей черты Н⁺.

В противоположность им, носители Н^- обнаруживают повышенную чувствительность к опасности. То есть это та самая черта, которую мы называем застенчивостью. Физические и социальные потрясения, к которым носители Н⁺ устойчивы или даже безразличны, способны застенчивого человека привести к нервному истощению. Эмили Дикинсон и изобретатель Генри Кэвендиш — примеры этого типа, каковыми, впрочем, согласно Кеттелу, могут быть «министры и священники, редакторы и фермеры и все те, кто стремится расслабиться на отдыхе», то есть кто угодно.

Для нас представляет интерес теория, лежащая в основе различения этих типов. Она гласит, что застенчивые люди (тип Н^- рождаются с более чувствительной, возбудимой нервной системой, нежели бесстрашные носители Н⁺. Эта повышенная чувствительность и приводит к тому, что человек стремится избегать конфликтов и угрожающих ситуаций. Кеттел считает, что поскольку черты Н являются врождёнными, то никакие события, составляющие жизненный опыт человека, не в состоянии их изменить. Он, однако, утверждает, что «чрезмерная застенчивость со временем естественным образом смягчается». Ответа на вопросы «как?» и «почему?» нет, ясно только, что не за счёт «воспитания, направленного на преодоление застенчивости». Так что, согласно этому пессимистическому взгляду, надо оставить надежду победить застенчивость.

Безусловно, в конституции и поведении новорождённых существует широкий спектр индивидуальных различий. Младенцы обладают разной чувствительностью к звуку, свету, боли и температурным изменениям; некоторые много кричат, тогда как другие большую часть времени спят. Но никто, в том числе и Кеттел, ещё не доказал, что из этих различий можно сделать вывод, каким ребёнок вырастет.

Исследователи личностных черт лишь предполагают, что психологические различия между Н⁺ и Н^- можно было бы выявить у новорождённых, будь на то соответствующая методика. Основываясь на этом допущении, они утверждают, что застенчивость определяется врождённым типом нервной системы. Это рассуждение не только нелогично, но и вредно, так как лишает многих застенчивых надежды на помощь. Рождённые застенчивыми, эти люди обречены всю жизнь ожидать, когда их застенчивость «естественным образом смягчится». Надёжнее, вероятно, пребывать в ожидании Годо.

Застенчивость как результат научения

Концепция исследователей личностных «черт, согласно которой застенчивость фатально предопределена врождённой конституцией, расходится с основными положениями бихевиористских теорий. Бихевиористы убеждены, что так или иначе каждый из нас представляет собой продукт того, чему он научился. Мы усваиваем те действия, которые вознаграждаются, и воздерживаемся от тех, которые влекут негативные последствия. За счёт такого преобразования! внешней среды, когда вознаграждается лишь «желательное» поведение, бихевиорист считает возможным сформировать прекрасную леди из уличной девчонки или даже трансформировать застенчивого Н^- в энергичного Н⁺.

Джон Б. Уотсон, популяризировавший идеи бихевиоризма в Америке, без тени смущения заявлял, что положительное подкрепление открывает неограниченные возможности для изменения личностных особенностей и темперамента:

Дайте мне дюжину здоровых младенцев и, создав для них соответствующую воспитательную среду, я гарантирую, что любого из них выращу кем угодно, по выбору — врачом, адвокатом, художником, торговцем или, если угодно, вором или нищим, причём независимо от его способностей, склонностей, призвания или расовой принадлежности его предков.

Современные бихевиористы считают, что застенчивость представляет собой приобретённую реакцию страха на социальные стимулы. Она может возникать в силу следующих причин:

— негативного опыта общения с людьми в определённых ситуациях, основанного либо на собственных прямых контактах либо на наблюдении за тем, как другие «погорели»;

— отсутствия «правильных» навыков общения;

— предчувствия неадекватности собственного поведения, и — как следствие — постоянной тревоги по поводу своих действий;

— привычки к самоунижению из-за своей «неадекватности»

(«Я застенчивый», «Я жалкий», «Я неспособный», «Я без мамы не могу!»).

Согласно бихевиористской концепции, застенчивость может формироваться у ребёнка в результате его попыток занять достойное место в том мире, где главенствуют взрослые. Вот что вспоминает одна 49-летняя учительница:

Когда мне было четыре года, со мной произошёл случай, который сильно травмировал меня и в дальнейшем повлиял на моё умение общаться с людьми. Я помню многие детали того дня: какой свет был в комнате, как мы с мамой собирались куда-то идти, — но что я хотела тогда сказать маме, я забыла, а мама, естественно, вообще этого случая не Помнит. Так Или иначе, мне надо было сказать что-то, что было тогда для меня очень важно. Я беспомощно пыталась это объяснить — это было не что-то конкретное, а нечто абстрактное, расплывчатое, и у меня просто не хватало слов, чтобы понятно объяснить. Мама пыталась меня выслушать, пока я заводила речь то так, то эдак. Наконец, минут через пять, она расхохоталась. Я же безутешно заплакала. Мысль была потеряна, но главное — мои представления о маме, обо всех взрослых, о себе самой, — всё это в тот момент покрылось коркой льда на долгие годы.

Я почувствовала себя растоптанной. Я — глупая, неуклюжая, никчёмная. В этом мнении меня утверждала позиция многих взрослых, среди которых я росла: «Детей должно быть видно, но не слышно», а также «Вещи важнее, чем люди». Это ясно означало, что у меня ничего не получится делать правильно. Так я научилась бояться и не доверять.

Можно даже научиться быть неадекватным — если ваша неадекватность привлекает внимание, как вы того желаете. Почти в каждом классе есть ученик, играющий роль шута. Он вечно враждует с Учителем, срывает уроки и будоражит класс. Товарищи могут над ним насмехаться, родители — ругать, учителя — наказывать, но ведь все они обращают на него внимание! Общественное признание — наиболее сильная форма подкрепления, и люди часто идут на всё, чтобы хоть в какой-то степени его ощутить. Одни для этого научаются говорить слишком громко, другие — хныкать; иной футболист стремится привлечь к себе внимание, симулируя травму; бывает, что для этого нужно споткнуться на трапе у президентского самолёта.

В еврейском фольклоре существует богатая традиция высмеивания такой неловкости. Шлёмиель обращает на себя внимание, разлив суп, сев не в тот самолёт, заперев в чемодане ключи от машины. Шлемазл — жертва этой неловкости; это на его костюм проливается суп, его ссаживают с самолёта, ему необходимо достать ключи.

Интересно, что пассивность, свойственная застенчивому человеку, может стать шаблоном поведения вследствие воздействия телевидения. Так, молодое поколение, взращённое телевидением, привыкает к тому, что все действия за них предпринимают герои популярных телесериалов. Вот как говорит об этом один молодой человек:

Телевидение было, пожалуй, главным в моем воспитании. Кое-чему меня, конечно, учила мать и немножко — отец, но почти всему я учился у экрана. На протяжении всей своей жизни я проводил перед телевизором в среднем три часа в день. Главное при этом то, что тебе самому ничего не надо делать; когда смотришь на экран, ты пассивен. Я всегда был силен в том, чтобы слушать и воспринимать, а вот говорить самому у меня не получалось. Когда я учился в школе, я избегал ответов у доски. В колледже я всегда сидел на последнем ряду. А поскольку устные ответы определяют на 10% средний балл, то мои оценки всегда были невысоки из-за застенчивости.

Если причиной застенчивости является то, что человек усваивает «неправильные» способы общения с другими людьми, она должна пройти при подкреплении «правильных» форм общения. Согласно этой точке зрения, именно поведение застенчивого человека предопределяет переживание застенчивости. Если же чему-то научился, то можно и переучиться, как это делается с любой дурной привычкой или фобией, например боязнью змей. Во II части нашей книги будет рассказано о формировании социальных навыков на основе этого бихевиористского подхода.

Оптимизм бихевиористов обнадеживающе отличается от фатализма сторонников концепции личностных черт, придерживающихся тезиса о «врождённой неприкаянности». Однако вспомним, что нам уже известно о различных типах застенчивости. Некоторые застенчивые люди вполне владеют необходимыми социальными навыками, но неуверенность в себе мешает им добиваться успеха. В главе 2 было описано, что обучение «молчунов» речевым навыкам далеко не всегда способствовало «излечению» их замкнутости. Иногда это удавалось, но случалось и так, что их застенчивость усиливалась. Параллельно с контролируемой практикой в социальных навыках следует выполнять упражнения по преодолению тревожности, повышению самооценки, а также более углублённому проникновению в некоторые иррациональные истоки застенчивости.

Для некоторых крайне застенчивых людей определённые явления могут представлять скорее символическую, нежели буквальную угрозу. Их застенчивость вызвана отнюдь не собственным горьким опытом столкновения с определёнными людьми и ситуациями. Скорее, они испытывают застенчивость потому, что эти люди и ситуации символизируют некие подавленные внутренние конфликты, возникшие ещё в раннем детстве. Вы, конечно, уже почувствовали фрейдистский оттенок в этих рассуждениях. Так что распрощаемся с бихевиористами и обратимся к психоанализу.

Супер-Эго, то есть застенчивость

Психоаналитические подходы к застенчивости замечательны тем, что все объясняют, но ничего не доказывают. Психоаналитики оперируют сценариями столкновений внутренних сил в терминах механизмов защиты, агрессии, перегруппировки сил, скрытой «партизанской» войны, двойных агентов и секретных шифров. Поскольку вся эта теория опирается на общие абстрактные понятия, то её практически невозможно научно опровергнуть. Она «верна», потому что не может себе позволить выглядеть «неверной».

Фрейд — основатель психоанализа — разработал эту теорию на основе опыта лечения невротиков викторианской эпохи. Психические расстройства Фрейд рассматривал как дисгармонию между Ид (Оно), Эго (Я) и Супер-Эго (Сверх-Я) — тремя основными компонентами личности. Ид — инстинктивная, потребностная сторона человеческой натуры. Эго — та часть личности, которая воспринимает реальность, научается всему, чему возможно, и осуществляет контроль за целесообразностью практических действий. Супер-Эго — это голос разума, ревнитель моральных норм, идеалов и социальных табу.

Задача Эго — уравновешивать влечения Ид и требования Супер- Эго. Когда Эго функционирует нормально, то тенденции поведения избираются таким образом, чтобы удовлетворить потребности Ид, не нарушая моральных норм и социальных условностей Супер-Эго. Но это соотношение, подобно любому договору, едва ли полностью соблюдается. Инстинктивные всплески Ид постоянно прорываются то тут, то там. Наиболее могущественные из потребностей — сексуальность и агрессивность, и для Супер-Эго не существует приемлемого пути удовлетворения этих страстей. Так возникает основной конфликт между потребностью и запретом.

В этих терминах застенчивость расценивается как некоторый симптом. Она представляет собой реакцию на неудовлетворённые первичные потребности Ид. Среди таких потребностей фигурирует Эдипова страсть мальчика, претендующего на любовь матери без остатка, исключив всех конкурентов, в первую очередь отца.

В различных работах психоаналитической ориентации застенчивость связывается с отклонениями в развитии личности, когда нарушается гармония Ид, Эго и Супер-Эго. Несколько примеров помогут нам понять, как психоаналитики трактуют происхождение застенчивости. Вот психоаналитический портрет Джона — застенчивого молодого человека, склонного к эксгибиционизму:

Неудовлетворённая потребность в материнской любви в сочетании с Эдиповым комплексом привели к возникновению страха кастрации, усугублявшегося тем, что отец его был фигурой мрачной и пугающей. В подростковом возрасте по мере полового созревания влечения Джона приобрели откровенно кровосмесительный акцент. Как следствие этого, на всякий сексуальный интерес было наложено табу, и в результате такого подавления развилась застенчивость. Акты эксгибиционизма для Джона явились реализацией подавленных склонностей. Его извращённая сексуальность обратилась на замещающий объект — незнакомых женщин — в качестве защиты от недопустимых влечений (по отношению к матери.

Нью-йоркский психоаналитик Дональд Каплан расценивает застенчивость отчасти как результат ориентации Эго на самое себя (так называемый нарциссизм). Оказалось, что один из его пациентов, человек застенчивый и скромный, полон захватывающих фантазий и страхов. Эти переживания искажаются и вытесняются из сознания, поскольку недопустимо их прямое выражение.

…Травмирующее влияние некоторых событий на застенчивого человека определяется перемещением «большой опасности» из той сферы жизнедеятельности пациента, где эта опасность действительно существует, туда, где она субъективно приобретает более мягкие формы. Страх, воплотившийся в симптомы застенчивости, — а именно в опасение быть отвергнутым — также соотносится с некоторыми событиями, в которых он может воплотиться в более смягчённой форме, нежели в связи с реальной опасностью в какой-то иной сфере жизни пациента. Я также нахожу весьма существенным то, что глубоко застенчивые люди склонны к впечатляющим фантазиям, доставляющим им большое удовольствие. Яркие и продолжительные мечтания («сны наяву») — характерная особенность клинически застенчивых пациентов…

Другие авторы акцентируют внимание на процессах психологического обособления ребёнка от матери и становления ощущения собственной индивидуальности. Если такое обособление осуществляется преждевременно, когда мать ещё не удовлетворила свою потребность быть защитницей и опорой, то возникает травма. Это все равно что отправить Эго в плавание на бумажном кораблике, когда горизонт затягивают штормовые тучи. Психоаналитики указывают, что бросить таким образом Эго на произвол судьбы значит в будущем сформировать у человека страх перед неопределённостью жизненных ситуаций. Такого рода страх — отличительная черта глубоко застенчивых.

Следует иметь ч виду, что психоаналитические рассуждения о возникновении застенчивости базируются на примерах «клинической», или «патологической», застенчивости. То есть эти теории основываются на историях болезни тех пациентов, для кого застенчивость является серьёзным отклонением. В некоторых отмеченных случаях застенчивость была столь сильна, что пациенты просто не решались выйти за порог своего дома. Для некоторых пациентов застенчивость, вероятно, и в самом деле является симптомом глубинных психических нарушений, своеобразной дымкой, за которой скрывается психопатология. Естественно, таким людям необходима квалифицированная помощь. Во Я части нашей книги мы более детально рассмотрим эту проблему.

Психоаналитическая ориентация может также помочь нам понять некоторые иррациональные моменты в психологии людей умеренно застенчивых. Я имею в виду связь застенчивости со стремлением к власти, превосходству и половому удовлетворению. Такой подход позволит нам приоткрыть завесу над миром фантазий некоторых застенчивых людей.

Актёр Майкл Йорк так описывает движущую силу своей жизни:

Я был застенчив и в то же время ужасно честолюбив. Помню, как в детском саду ставили «Красную Шапочку». Мне досталось какое-то мелкое поручение за кулисами. Я стоял там и смотрел на мальчишку, который играл волка. Я так завидовал ему, что почти его ненавидел. И знаете, что из этого вышло. Он заболел, и роль досталась мне.

Вот как описывает свои внутренние ощущения превосходства, выявляющиеся по мере того, как проходит застенчивость, один 26-летний молодой человек, представитель среднего класса:

Чем более я приобретаю самоуважение, тем более я теряю уважение к другим. Вместо того чтобы бояться людей, я пришёл к тому, что считаю большинство из них бестолковыми. У меня есть несколько друзей, главным образом моих бывших одноклассников, но мне больше не по душе общаться с ними и разделять их ценности. Они стараются работать там, где побольше платят, а на досуге болтаются по барам, чтобы подцепить девчонку на вечерок. Вся их жизнь — кайф, секс и дешёвые боевики.

А вот откровения одной молодой женщины, посещавшей наш семинар:

Ванная комната была для меня островком фантазии. Я там сидела, глядя в зеркало и переживая тысячу разных ролей. Я могла этим заниматься часами. Но я понимала, что это дело недостойное и я, вероятно, просто никчёмное создание. Это меня огорчало. Тогда я представила себе, что за зеркалом установлена скрытая камера и Джимми — парень, который мне нравился, — может меня видеть. Он может смотреть на меня или нет — как захочет, но всегда есть вероятность того, что он смотрит. Я спросила себя, как же я буду себя при этом чувствовать и понравится ли Джимми то, что он увидит, если я не смогу оторваться от зеркала. Ради Джимми решила изменить своё поведение. Это меня успокоило, и теперь я не чувствую себя виноватой, когда, оставшись дома одна, все-таки порой возвращаюсь в свой мир фантазии.

Эгоцентрическая природа застенчивости также выступает в рассказе одной женщины, с которой я работал. Она сама стремилась избежать внимания, которое в то же время постоянно желала к себе привлечь:

Я всегда очень нерешительна на танцах. Однако стоит мне только преодолеть свою скованность и начать танцевать, как я чувствую себя великолепно. Сначала я ощущаю себя скованной и неуклюжей и чувствую, что могу стать объектом насмешливых взглядов, но когда я танцую, мне кажется, что я делаю это лучше всех и достойна восхищения. Мой психиатр сказал, что это скорее продиктовано не чувством неполноценности и униженности, как мне всегда казалось, а стремлением превзойти всех остальных.

Социальное программирование

Недавно заведующий главной студенческой медицинской службой рассказал мне, что ежегодно около 500 студентов (а это 5% от общего количества обучающихся) обращаются за помощью в связи со своей особой проблемой. Они чувствуют себя одинокими. Каждый получает индивидуальную психотерапевтическую помощь в соответствии с тем, симптомом чего, по мнению психотерапевта, является это ощущение. Заведующий полагал, что традиционный фрейдовский психоанализ едва ли мог бы помочь хоть в одном из этих случаев. Сталкиваться, как правило, приходилось с вполне осознанными житейскими проблемами, с которыми Эго должно каждодневно справляться в жизни каждого человека.

«А представьте себе, что все пятьсот студентов явились к вам в один день, — сказал я.— Каков тогда будет диагноз и какие методы изберёт психотерапевт?»

«Мы позовём декана или директора общежития и спросим, что у них там происходит, что вызывает такую массовую реакцию», — был ответ.

«А когда студенты к вам приходят поодиночке, то вы каждого спрашиваете, что с ним не в порядке, а не что там у них происходит?»

«В общем, да».

Из сказанного ясно, что корни застенчивости следует также искать в экологии социального Я. Ошибка моего собеседника сродни той, которую допускают психиатры, психологи, терапевты, криминалисты — все те, кто анализирует, расследует, лечит и судит человека, недооценивая силу обстоятельств. Ниже мы рассмотрим вопрос о влиянии некоторых внешних сил, не подвластных человеку.

Мобильность и одиночество

Вэнс Паккард в книге «Нация незнакомцев» утверждает, что географическая мобильность стала типичной особенностью американской семьи. «Средний американец примерно 14 раз в своей жизни меняет место жительства, — пишет Паккард. — Каждый год примерно 40 млн. американцев переезжают на новое место». Более половины из 32 млн. человек, живших в сельской местности в 1940 г., в последующие два десятилетия снялись с насиженных мест. Для многих мест (университетские городки, посёлки при предприятиях) и многих профессий (лётчики, стюардессы, кочующие сезонные рабочие) переезд — естественное перманентное состояние.

Следствие этого, согласно Паккарду, — «значительный рост числа граждан, утративших ощущения общности, идентичности и преемственности. Результат этой утраты — потеря ощущения благополучия как отдельными людьми, так и всем обществом». А как же дети? Что ощущают миллионы несовершеннолетних, вынужденных путешествовать, когда никто на это даже не спрашивает их согласия? Какую цену платят они за оборвавшуюся дружбу, смену знакомых мест и столкновение с неизвестностью? И потом, кто заменит бабушку, от которой пришлось уехать?

Школьница, с рассказа которой началась глава 1, — та самая, что ото всех пряталась, — одна из жертв мобильности.

…Когда я выросла, дела стали ещё хуже. Каждый год мне приходилось идти в новую школу. Наша семья была бедная, и по мне это было видно. Так что большинство ребят игнорировали меня, пока им от меня чего-то не требовалось. Получив своё, они оставляли меня ожидать, когда я снова понадоблюсь. Я чувствовала себя футбольным мячом в разгар баскетбольного сезона. Я закрылась в свою скорлупу, и щёлочка в ней становилась все уже с переходом в каждую новую школу, пока в девятом классе не захлопнулась намертво.

Драматические последствия мобильности изучал Роберт Циллер. Он сравнивал три группы восьмиклассников из штата Делавер. Группа наивысшей мобильности включала 83 ребёнка, чьи родители служили в ВВС США. Эти ребята за свою короткую жизнь успели сменить семь мест жительства. Другая группа состояла из 60 детей, чьи родители бы и гражданскими лицами. Эти дети пережили по 3 переезда или около того. Третью группу составили 76 школьников, всю жизнь проживших на одном месте.

Каждый ребёнок был обследован с помощью различных тестов, выявлявших чувство идентичности с детьми и взрослыми, ощущение социальной изоляции, а также самооценку. Как вы, наверное, догадались, дети, пережившие много переездов, оказались наиболее социально изолированными. Дети военных лётчиков показали самые крайние результаты. Собственное Я выступало для них главной точкой отсчёта. Такая сосредоточенность на себе объяснима: это реакция на постоянно меняющуюся среду, однако она формирует у ребёнка чувство отчуждённости. Эти дети обычно называли себя «не такими, как все», «необычными», «странными» и «одинокими». Они были более склонны к идентификации со взрослыми, нежели со сверстниками.

Чувство одиночества — испытывает ли его ребёнок, взрослый, или старик — становится все более распространённым по мере того, как люди всё чаще живут одни или в малой семье. Американцы теперь позже обзаводятся семьёй, имеют меньше детей, чаще разводятся и дальше уезжают от «дома».

Сегодня среднее количество людей, проживающих под одной крышей, — меньше трёх. Мы быстро превращаемся не просто в нацию незнакомцев, а в нацию одиноких незнакомцев.

Человек, застигнутый такими обстоятельствами, может стать застенчивым хотя бы потому, что просто подойти к другому человеку — затруднительно. Всё реже можно встретить тёплые, доверительные и бескорыстные отношения в семье или между соседями. Просто-напросто человеку не остаётся возможности завести разговор, почувствовать отклик собеседника, сделать и получить комплимент.

Пожалуй, самую тоскливую картину я наблюдал однажды в субботу в большом магазине. Группа детей, собравшихся у фонтана, пока родители делали покупки, сидела поодиночке — каждый со своим куском пиццы или бутербродом. Их лица были озабочены и невыразительны. А потом — домой, в свой замкнутый мирок, где каждый изолирован от соседа.

В городах страх перед преступностью превращает домовладельцев в добровольных затворников. Дом превращается в тюрьму с металлическими ставнями, тройными замками и засовами. Некоторые женщины не выходят за порог, пока муж не вернётся с работы и не отвезёт их в магазин. Для одиноких стариков опасности городской жизни ещё более серьёзны.

Есть и менее явные факторы, также превращающие наше общество в генератор застенчивости. Супермаркеты вытесняют менее экономически эффективные семейные магазинчики, а мы с вами платим за это невидимую мзду. Вам уже нигде больше не попадётся на глаза табличка: «Отпускаем в долг». И это не просто утрата кредита, это утрата индивидуальности. Дружеская беседа с продавцом или аптекарем — удел прошлого. Такова наша жертва «прогрессу» — утрата возможности понять, что мы значим для других, а они — для нас.

Детство я провёл в Бронксе. Тогда мало у кого был телефон. Кондитерская лавочка в нашем квартале служила телефонным центром. Когда мой дядя Норман хотел поговорить со своей подругой Сильвией, он звонил в кондитерскую Чарли. Чарли подзывал кого-нибудь из мальчишек и предлагал заработать пару центов, отправившись к Сильвии и передав ей кое-что. Довольная Сильвия, конечно же, награждала гонца монеткой, которую тот немедленно тратил на конфеты или стакан сельтерской (в кондитерской Чарли, разумеется). Цепочка замыкалась. Чтобы наладить контакт между двумя людьми, требовалось объединение усилий по крайней мере двух посредников. Этот процесс был медленным и неэффективным по сравнению с тем, как легко сегодня Норм может дозвониться Сил (конечно, если он помнит номер телефона и не нуждается в услугах справочной службы).

А теперь что-то утеряно. Нет надобности полагаться на других, не нужно просить об одолжении. Сильвии больше не нужны мальчишки, Норману незачем звонить Чарли в кондитерскую. Да это и невозможно. Кондитерской той давно нет, а нынешние мальчишки сидят в супермаркете у фонтана, каждый со своим бутербродом.

Синдром первенства

Американская система ценностей с акцентом на конкуренцию и личные достижения также обусловливает распространённость застенчивости. Говоря словами Джеймса Добсона, в нашей стране человеческая красота — это золотая монета, ум — серебряная; застенчивость же при этом идёт по статье «убытки». Вот что одна 84-летняя женщина, уже прабабушка, вспоминает об истоках своей застенчивости:

Думаю, мне не хватало уверенности в себе отчасти потому, что у меня были две очаровательные сестры. У одной — она на полтора года старше меня — были прекрасные карие глаза. Другая — младше меня на три года — была синеглазой, с золотыми волосами и прекрасной фигурой. А у меня глаза были серые. Я чувствовала себя гадким утёнком меж двух лебедей. А они-то застенчивыми не были!

То, что многие из нас не достигают своего идеала, есть скорее недостаток самого идеала, нежели отражение нашей неспособности и никчёмности. В какой момент вы сочтёте, что добились в жизни успеха? Достаточно ли для этого иметь «среднюю» внешность, ум, рост, вес, доход? Лучше, если б выше среднего. А лучше всего — быть наилучшим! Бизнес, образование, спорт — всюду необходимо добиваться первенства.

Мать известного бейсболиста Нолана Райана из команды «Калифорнийские ангелы» после одного из матчей сказала журналистам, что она не слишком довольна сыном. Игра была «не блестящей» (то есть Нолан был не единственным, кто набирал очки). Если под успехом подразумевать превосходство над всеми, то тогда «быть как все» — значит потерпеть неудачу?

Национальная страсть к личному успеху ставит человека в ситуацию соревнования со всеми и каждым. Наше общество стремится обогатиться за счёт достижений тех немногих, кто преуспел, и готово списать в убыток поражения неудачников.

То значение, которое придаётся доказательству личной значимости, материальному успеху, общественному статусу, ощутимым достижениям, — всё это чувствуют дети. Чтобы быть любимыми, ценимыми и желанными, они должны демонстрировать требуемые достижения. Признание значимости человека зависит от того, чего он добился, а не от того, что он сам собою представляет. Когда наши отношения с людьми сугубо утилитарны, то естественно думать лишь о том, сколько стоит то, что мы можем дать. И не надо удивляться, что вас уценят, когда вы станете больше не нужны.

Определения и ярлыки

До сих пор мы говорили о застенчивости как о чем-то вроде зубной боли. Мы описывали её как неприятное переживание, вызванное нарушениями в генах, в сознании, в организме, в обществе. Давайте посмотрим с другой стороны: может быть, определение «застенчивый» возникает раньше, чем сама застенчивость. В пользу такой точки зрения говорит рассказ одной 57-летней женщины:

Я считаю себя застенчивой. Я так не думала, пока в седьмом классе учитель не назвал меня «тихой». С того времени я почувствовала, что мои способности к общению ниже средних. У меня появилась боязнь, что меня будут отвергать.

Мы постоянно навешиваем ярлыки на других людей, на наши собственные чувства и на самих себя. Эти ярлыки — удобное резюме житейского опыта: «Он норвежец», «Она нерешительна», «Они невыносимы», «Я гадкий мальчишка», «Мы честные». Однако подобные ярлыки часто определяются системой ценностей того, кто их навешивает, а не объективной информацией. Получить ярлык «коммуниста из уст сенатора Джозефа Маккарти в 50-х гг. означало быть обвинённым в том, что ты являешься орудием злых сил русского тоталитаризма. В Москве нечто подобное, но наоборот, означало определение «буржуазный».

Важно понять, что ярлык может не опираться на конкретную информацию, а проистекать из чьего-то предубеждения. Более того, информация может быть просеяна сквозь субъективный фильтр. «Психическая болезнь» — ярлык, детально описанный в учебниках по психиатрии. Но что такое психическая болезнь? Некто психически болен, если кто-то другой, обладающий большей властью и авторитетом, считает его больным. Ни анализ крови, ни рентген, ни какие-либо иные объективные данные не определяют субъективного диагноза.

Чтобы продемонстрировать такое положение, мой коллега Дэвид Розенхэн добровольно ложился в психиатрические клиники в разных концах страны. То же самое делали несколько его студентов, каждый из них являлся к психиатру и жаловался, что слышит какие-то голоса и таинственные шумы. И всё! Этого было достаточно, чтобы оказаться запертым в палате. Тогда каждый из этих фальшивых больных начинал вести себя абсолютно нормально. Требовалось ответить на вопрос, когда же их разоблачат и как «нормальных» выдворят из больницы. Ответ: «Никогда». Не было случая, чтобы ярлык психопат» был заменён на «нормальный». Чтобы выбраться на волю, требовалась помощь друзей, жён, адвокатов.

Силу ярлыков демонстрируют и другие исследования. Негативные реакции по отношению к человеку усиливаются, если тем, кто с им общается, предварительно сообщить, что он когда-то лежал в психиатрической больнице или что он безработный. Если участникам экспериментальной группы говорили, что один из них, находятся вне поля их зрения, — «из таких», то они начинали игнорировать его, а также если и обращались к нему, то громче, чем обычно, в замедленном темпе.

Бывает, что человек соглашается принять навешенный на него ярлык, ничем его не подтверждая. Таким образом ярлык приклеивается независимо от того, что человек реально собою представляет.

Хуже того, мы часто проявляем поразительную склонность навешивать на себя ярлык, не удостоверившись в его справедливости, типичный пример: допустим, я замечаю, что потею, читая лекцию. Из этого я заключаю, что нервничаю. Если это случается часто, я могу сделать вывод, что я — «человек нервный». Ярлык навешен, далее следует вопрос: «Почему я нервный?» Начинаю искать подходящее объяснение. При этом бросается в глаза, что некоторые студенты слушают невнимательно, а кое-кто вообще уходит с лекции. Значит, я нервничаю потому, что плохо читаю лекцию. Это заставляет меня переживать ещё больше. Я, наверное, скучный, никуда не годный преподаватель. Может, мне вообще всё бросить и открыть кулинарный магазинчик? И тут один из студентов говорит: «До чего же жарко! Я весь вспотел и не могу сосредоточиться на лекции». И я сразу перестаю быть «нервным». А если в аудитории — одни застенчивые и нет ни одного раскованного человека? Чем это кончится для меня?

Часто для навешивания ярлыка достаточно пустякового основания. А поиск объяснения всегда предвзят: мы принимаем любые доводы в пользу ярлыка и отвергаем всё, что с ним не согласуется.

Ярлык может быть фальшивым изначально, как в приведённом мной примере. В таком случае он отвлекает внимание от реальных причин явления и приводит к неверному представлению о свах недостатках. Ошибки такого рода типичны, когда дело касается ярлыка «застенчивый». Вот как это описывает актриса Энджи Дикинсон:

Мне кажется, что люди, которые считают вас «застенчивым», не понимают, что этим словом они называют нечто иное — чувствительность. Они не понимают или не хотят понять ваших чувств. Я поверила в себя, когда научилась игнорировать людей, нечувствительных ко мне. Чувствительность, а она характерна для многих детей и даже взрослых, — прекрасное качество. Так что я не позволяю себе идти на поводу у тех, кто чувствительность называет застенчивостью.

Вспомним о том, как человек реагирует на застенчивость (см. главу 2), и мы увидим, как функционирует механизм навешивания ярлыков. Те, кто считал себя застенчивыми, и те, кто себя такими не считал, ничем не отличались друг от друга в отношении того, какого рода люди и ситуации заставляют их испытывать застенчивость. Их ощущения и реакции были одни и те же. Причины и следствия для тех и других сопоставимы, но лишь некоторые уверены, что им свойственна застенчивость. Почему?

Объективно их опыт один и тот же, разница в том, принимает или нет человек ярлык «застенчивого». Застенчивые винят себя, незастенчивые — обстоятельства. «Разве кому-нибудь нравится выступать на людях или встречаться с незнакомцами?» — скажет незастенчивый человек, объясняя свой внутренний дискомфорт в подобных ситуациях. «Я так реагирую, потому что застенчив; всё дело во мне, от этого никуда не деться», — скажет застенчивый. Первый обращён вовне, хотя и может реагировать так, как это свойственно застенчивому. Но он способен изменить ситуацию, например включить кондиционер, если в комнате жарко.

Иные точки зрения

К пониманию застенчивости нас могут также приблизить наблюдения философов, писателей и психологов за человеческой природой.

К примеру, мы ещё не упомянули о противоборстве тенденций к индивидуализации и деиндивидуализации, составляющем основу древнегреческой трагедии. Человек стремится быть единственным, уникальным, хочет, чтобы его воспринимали как индивидуальность, однако личная безопасность и возможность нарушить моральные запреты связаны с анонимностью, которую обеспечивает состояние частички природного круговорота, члена хора, но никак не героя трагедии, выступающего на передний план. Подобный конфликт на психологическом уровне можно наблюдать, когда застенчивый человек страстно желает привлечь к себе внимание и в то же время старается быть незаметным.

В рамках экзистенциального подхода, которого, например, придерживается психиатр Р. Д. Лэйинг, рассматривается чувство личной незащищённости, которым страдают застенчивые люди. Если опустить, что наша индивидуальность зависит от признания другими людьми, то, следовательно, само наше существование зависит от 'их оценки и оказывается под угрозой, если они нас и знать не хотят.

Теории подобны огромным пылесосам, всасывающим всё на своём пути. Каждая из упомянутых теорий имеет рекламных агентов, расхваливающих свой пылесос как лучший на рынке. Когда мы подойдём к вопросу о средствах преодоления застенчивости, мы позаимствуем понемногу от каждой теории. Теория черт поможет нам понять, как выявляется застенчивость, как она становится ярлыком «что человек сам думает по поводу своей застенчивости. У бихевиористов мы позаимствуем идею изменения порочного стиля поведения. Психоаналитические теории подтолкнут нас к необходимости глубинного анализа внутренних конфликтов, симптомом которых может быть застенчивость. Теории темперамента представляют для нас ограниченный интерес, за исключением, пожалуй, проблемы индивидуальных различий чувствительности у детей; исходя из этого мы рассмотрим пути создания оптимальных условий развития личности. В конце концов мы обратимся к анализу тех социальных и культурных ценностей, из-за которых застенчивость превратилась в национальную эпидемию.

А пока давайте навестим кое-кого из застенчивых детей дома и в школе и посмотрим, как некоторые родители и учителя провоцируют застенчивость у детей, в то время как другие помогают им её преодолеть.