- Леня... - испуганно пробормотала Алина.
- Что надо? - загораживая собой сестер, строго спросил Ленька, но из-под его руки вдруг выскользнула пушистая голова Динки.
Глядя в упор на стоящего перед ней человека, девочка вдруг увидела смеющиеся глаза молодого железнодорожника. И, прижав к груди руку, боясь назвать вслух дорогое имя и чувствуя испуг оттого, что он может не узнать свою дочку, она неуверенно, двинулась к нему, повторяя с робкой мольбой:
- Я Динка... Динка...
Отец протянул к ней руки и, подняв ее, прижал к своей груди.
- Папа, я не успела исправиться! - прошептала ему на ухо Динка.
В купе все зашевелились. Алина и Мышка бросились к отцу.
Марина вскочила.
- Леня, посторожи... - взволнованно шепнула она. Ленька бросился в коридор.
- Родные мои... Чижики мои... - обнимая всех сразу, шептал отец - Я теперь в России, мы будем часто видеться... Но сейчас у меня три минуты Я должен соскочить на следующем разъезде . Только не плачьте, не скучайте обо мне! Скоро мы все будем вместе! Скоро наступит такая жизнь... такая... - он посмотрел на младшую дочку и, подхватив ее на руки, весело добавил. - что даже моя Динка исправится!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава первая
ВОЛГА, ВОЛЖЕНЬКА..
Киев встретил Арсеньевых холодным осенним дождем. Мокрые улицы казались пустынными и неприветливыми Динка помнила, с каким восторгом мама говорила о цветущих каштанах . Но теперь они стояли почерневшие от дождей, ветер сбивал с них последние листья, под кучами мокрых листьев валялись гладенькие, коричневые, словно полированные каштаны... Динка присаживалась на корточки, пробовала каштаны на вкус, разгрызая твердую корку, но жесткая молочно-белая сердцевина их была горькой и несъедобной. И все же эти "каштанчики" некоторое время утешали девочку, она набивала ими свои карманы, таскала их домой и, играя в них, как в камешки, задумчиво говорила Мышке:
- Здесь все такое хорошее, а я никак не могу привыкнуть... Люди улыбаются, а спросишь что-нибудь и не понимаешь, что они такое говорят... У меня еще ни с кем ни одного разговора не вышло, - шепотом добавила она.
Сестры говорили шепотом, чтоб не обидеть маму, ведь Украина была маминой родиной и мама так мечтала о Киеве.
- Я тоже никак не могу привыкнуть, - соглашалась Мышка. - Но ты молчи...
- Да я молчу... Мне надо скорей Днепр посмотреть... Мне бы увидеть большую воду, такую же, как у Волги...
- Днепр тоже большой, - тихо говорила Мышка.
- Ох, нет, нет, нет...
Динка садилась на пол и, натянув на коленки платье, крепко зажмуривала глаза. В ушах ее с тихим шумом плескалась желтенькая водичка...
- Волга, Волженька, голубочка моя родная, зачем же мы от тебя уехали?..
Динка вспоминала пароход, который вез ее мимо утеса...
Уехали, уехали...
- Днепр тоже очень красивый... Мама нам покажет его... - утешала сестру Мышка.
- Все равно я никогда не обживусь в этом Киеве... Я здесь как чужая хожу... - хныкала Динка.
Марина читала детям "Кобзаря" на украинском языке, объясняла отдельные слова.
- Вот я покажу вам мой; Днепр! - с гордостью обещала она, а перед глазами девочек во всю ширь вставала Волга. И Динка, тоскуя, говорила:
- Мы уже десять дней как приехали, почему же мама не побежала сразу к своему Днепру? Если бы мы вернулись назад, я бы сейчас же помчалась на берег и каталась бы по песку; я бросилась бы в воду, обняла ее обеими руками. И пускай бы я захлебнулась этой водичкой... Бей меня, топи меня, Волга, Волженька, голубушка моя, родненькая...
Динка бросалась ничком на пол, Мышка крепко обнимала ее, и, обнявшись, они вместе плакали...
От сестры Динка шла к Леньке. Леня, на которого в первые дни приезда свалилось много самых разнообразных и неожиданных дел, хмуро смотрел на ее расстроенное лицо:
- Ты что это изревелась вся?
- Да-а... Изревелась, изревелась... А ты не изревелся, ты уже забыл нашу Волгу, ходишь тут как ни в чем не бывало! - с упреком говорила Динка.
- Как это я Волгу могу забыть? - удивлялся мальчик. Динка умоляюще складывала руки.
- Лень, давай скажем маме, что мы не можем жить без Волги? Мы с Мышкой скажем, и ты... Может быть, мама тебя послушает... Давай, Лень!
- Да ты что, с ума сошла? Мать бьется как рыба об лед, кое-как сюда нас всех перетащила, да тут еще пропасть делов на нее навалилось, а они, смотри-ка, с какими фокусами к ней! Вези их назад! И как только не совестно та кое выдумать!
- Ну и пускай мне будет совестно, я все равно буду реветь, реветь и от чахотки умру, вот тогда и оставайся в своем Киеве! - угрожала Динка.
Леньке становилось жаль ее. Он звал Мышку и убеждал обеих девочек отложить свою тоску по Волге до той поры, когда он, Леня, окончит гимназию, найдет какую-никакую прибыльную работенку и, заплатив самолично за билеты, на самом курьерском поезде доставит их в любое место на Волге...
- Куда захочете, туда и поедем! Хоть в Казань, хоть на курган Стеньки Разина!
Как-то в осенний солнечный день, когда Алина с Леней пошли покупать учебники, Марина неожиданно отложила все свои дела и поехала с младшими детьми на Днепр. По дороге она очень волновалась и говорила:
- Вот сейчас, сейчас вы увидите его... мой Днепр! И они увидели его... Сначала с Владимирской Горки, а потом у самого берега.
Динка с радостью отметила, что на берегу Днепра ноги так же проваливаются в песок, как и на Волге, только волжский песочек, показалось ей, был немного желтее... Марина близко-близко подошла к воде, сняла шляпку и тихо сказала:
- Ох, Днепро!
Динка жадным и ревнивым взглядом окинула волнистую гладь реки, зачерпнула ладонью воду. Вода была чистая, с легкой голубизной...
- Ох, Днепро... - громко повторила вслед за матерью Динка, но голос у нее был пустой и сердце молчало... В смущении она пошла вдоль берега, останавливаясь и убеждая себя, что это - река ее мамы, река Тараса Шевченко, которого она так любит... Но сердце ее молчало, и под равнодушным взглядом осенний, разбавленный дождями, захолодавший на ветру мамин Днепр не пробуждал в ней никаких чувств. Динке стало чего-то жаль... Она оглянулась на мать. Марина все так же неподвижно стояла на берегу и смотрела куда-то на дальний берег. Лицо ее порозовело, ветер трепал длинные распустившиеся косы...
Хто це, хто це на тим боци.
Чеше довги косы...
вспомнилось вдруг Динке.
И снова, как в раннем детстве, когда мама читала эти стихи, Динка ясно увидела, как волны Днепра расступились и на берег вышла русалка... Тихими звенящими струйками сбегала с ее темных волос хрустальная вода... Взгляд Динки вдруг ожил, глаза ее словно прозрели... Издалека неторопливо, перекатываясь с волны на волну и расплескивая на гребне серебряные брызги, в желтой рамке берегов, на Динку шел невиданный до этой минуты сказочный красавец Днепр! Динка уловила шумливую музыку в глубине днепровской воды и, взволнованная, подозвала Мышку.
- Смотри, это перламутровая река... Мышка кивнула головой.
- Мама плачет, - сказала она.
- У этой реки полным-полно рыб, они все время плещутся, и потому волны у ней такие серебряно-чешуйчатые...
- С этого берега наш лапа увез нашу маму... - тихо вздохнула Мышка.
- С этого самого берега? Вот с этого? - радостно взволновалась Динка.
Сестре не хотелось разочаровывать ее.
- Мама привела нас сюда... - уклончиво сказала она.
- С этого самого берега! - в восторге повторила Динка, оглядываясь вокруг. Ей казалось, что она уже ясно различает на песке следы отца... Вот здесь он спрыгнул с коня...
Динка никогда не слышала, чтоб папа скакал на коне, но если сказано "увез", то как же иначе? Вот здесь он спрыгнул с коня и взял маму на руки... Конечно, это было здесь, и Днепр видел, как обрадовалась мама...
Сердце Динки растопилось от умиления. Она зачерпнула пригоршню воды и торжественно, протянула сестре:
- Выпей и умойся! Мышка покорно выпила и умылась. Динка тоже выпила и умылась.
- Теперь мы породнились! - весело сказала она и, подкинув вверх свою матросскую шапку, звонко крикнули:
- Здравствуй, Днепр!
Громкий, счастливый смех Марины с готовностью откликнулся на голос дочки. Сестры возвращались домой примирившиеся с Днепром, но любовь к Волге оставалась незыблемой и огромной, как сама эта река, и каждый раз, когда Динку постигало горе, она жаловалась ей, как жалуются родному, близкому человеку, называя ее голубенькой, Волженькой...
Глава вторая
НА НОВУЮ ЖИЗНЬ!
Марина просто сбилась с ног. Нужно было устроить детей в гимназию, первым долгом старших девочек. Алина нервничала и упрекала мать, что теперь она уже никогда не догонит своих одноклассниц и не будет первой ученицей; Мышка молчала, но ей тоже было страшно отстать от своего класса.
- Бросьте вы ныть, на самом деле! Побегали бы сами по гимназиям! Загоняли мать совсем! - возмущался Леня.
- А ты не вмешивайся! Тебе не надо в гимназию, и молчи! - огрызалась Алина.
Мальчик замолкал. Гимназия была его мечтой, но такой далекой и недосягаемой, что о ней даже страшно было думать. Лене нужен был репетитор, с которым он мог бы учиться и учиться. Об этом они часто говорили с Мариной.
- Да вы не думайте обо мне сейчас. Нам бы их вон скорей к месту пристроить! - кивал на сестер Леня.
- Всех надо устроить, и самой мне на службу поступить скорей, - озабоченно говорила Марина, с беспокойством заглядывая в свою сумочку. - Эти проклятые деньги как вода...
- А вы каждый день считайте, чтоб лишку не тратить, - волновался Леня.
- Нет уж! Лучше не пересчитывать... Все равно - что осталось, то осталось, больше не сделаешь. Надо бы на квартиру скорей переехать, - задумчиво оглядывая грязные обои дешевой гостиницы, где на первое время остановились Арсеньевы, говорила Марина.
- А я про что говорю! Вон сколько наклеек у меня! - Леня вытаскивал из кармана кучу смятых бумажек. Это были объявления о сдаче внаем квартир.
- Ах, боже мой! Где ты их берешь? - ужасалась Марина. - Нельзя же так делать? Люди вешали, а ты сдираешь. Да еще дворник какой-нибудь поймает...
- Не в дворнике дело... А вот пойдемте, поглядите, да и переедем отсюда. Тут вон, я посчитал, сколько один день стоит! И обед дорогой. А Мышка с Алиной поковыряют, поковыряют да и встанут ни с чем... Вы тоже за неделю истаяли совсем, - хмуро говорит Леня.
- Конечно, я целый день бегаю по делам. Некогда и квартиру посмотреть... Только ведь мебель наша тоже не скоро придет, что мы будем делать в пустой квартире?
- Хоть и в пустой, пересидим как-нибудь. Никич мебель следом выслал, может, ждать-то каких два-три дня.
Леню беспокоила еще Макака. Ей было строго-настрого запрещено уходить куда-нибудь из гостиницы и гулять по незнакомым улицам. Тем более, что рядом был шумный вокзал...
Скучая, Динка лазила по всей гостинице, заводила разговор с коридорным пожилым плутоватым человеком в сером фартуке.
- Скажите, пожалуйста, у вас есть тут такое место, где всякие баржи стоят... Ну, пристань, что ли. И какой-нибудь "Букет", а может, он тут иначе называется... Там грузчики едят... Есть у вас такое место?
Коридорный пожимал плечами.
- Есть, почему нет... Это всё больше на Подоле да на базарах тоже... Самая босота собирается...
- Какая босота? - с трепещущим сердцем спрашивала Динка.
- Ну, босяки, иначе сказать. Шмыгают промеж людей - где что украсть, где выпросить. Ох и вредный народ!
Перед глазами Динки вставал волжский берег, залитый утренним солнцем; он неудержимо манил ее к себе, как широкая, доброжелательная улыбка на усыпанном веснушками лице...
Издалека, перебирая, как струны, бегущие волны, разливалась волжская песня, ее перебивал длинный гудок парохода, мальчишки, опережая друг друга, бежали к берегу, и на бревнах сидели грузчики, закусывающие воблой.
И с затаенной надеждой снова вернуться в эти родные края и в это избранное ею общество Динка лихорадочно выспрашивала:
- Эти люди ходят босиком?
- Кто босиком, а кто в обувке. Ну, а зачем она вам, тая босота? удивлялся коридорный. Динка глубоко вздыхала:
- Так... перевидаться...
- И с кем?! - сморщив лоб и даже подскакивая от неожиданности, пугался коридорный. В глазах Динки потухал интерес.
- С кем, с кем... - безнадежно говорила она и, махнув рукой, удалялась в свой номер.
Коридорный смотрел ей вслед.
"И что вона за дивчина?" - думал он, потирая двумя Пальцами лоб.
Один раз Леня спросил:
- Ты что, Макака, этому дураку в фартуке наговорила?
- Ничего не наговорила.
Леня недоверчиво сдвинул брови:
- А что же это он меня спросил: не малохольная ли у вас барышня?
- Не знаю. Это, может, про Алину...
- Ну-ну! Со мной не хитри! Про Алину этого никто не скажет!
- А ты тоже в Киеве какой-то вредный стал! Никуда меня не пускаешь и с собой не берешь! А мне тут одни эти обои в клетку так надоели, что я скоро начну в них плевать - вот и все!
Леня пугался.
- Погоди плевать, скоро мы съедем отсюда! Ты что распустилась как, я за тебя прямо огнем горю! Хорошо, матерь не знает!
Но Марина все знала и видела. Она понимала, что переезд и неустроенная жизнь, четыре стены грязного номера и запрещение выходить со двора раздражали девочку и выбили ее из обычной колеи.
- Диночка, - один раз сказала она, - мне кажется, ты стала какой-то неприятной девочкой.
- Я? - испугалась Динка.
- Ну да! Ты знаешь, есть такие противные дети, которые не обращают внимания, что взрослым трудно, а все что-то требуют для себя, лезут во всякие дела, угрожают, выкрикивают что-то... Ты бы сама последила за собой, Дина!
- Я послежу, мама! - согласилась притихшая Динка.
На ее счастье, Лёне наконец повезло, и он нашел на Владимирской улице чистенькую, уютную и недорогую квартирку.
Неподалеку был Николаевский сквер, в котором, как мечтал Ленька, будет безопасно гулять его Макака, с обручем или с мячиком, как все приличные дети, которых он видел, проходя мимо.