Князь Изяслав въезжал в Киев под колокольный звон. Но был угрюм. Во взглядах бояр, обращенных на него, он читал осуждение и страх. Князь знал:кого боятся, того и ненавидят. Чтобы заглушить укоры совести, он раздувал в себе обиду, думал:"Разве для себя совершил я лиходейство? Неужели лучше было бы затянуть войну, а тем временем степняки с другой стороны ударили бы? Нет, пусть уж лучше я прослыву клятвопреступником, но землю свою не отдам на поругание!"

И уже видел он себя безымянным героем, мучеником за землю свою, жертвы которого никто не понял. Не он был виноват – другие были пред ним виноваты – от этой мысли горько и сладостно становилось на душе.

А бояре думали по-своему:князь преступил священную клятву, ему теперь верить нельзя ни в чем. И уж если он так поступил со своим сыновцом, то с любым из нас разделается еще проще. Кто зря поклялся мечом, все тому нипочем.

Князь Святослав не доехал до Киева. Он отговорился болезнью и свернул в сторону Чернигова. И Всеволоду советовал поостеречься:"Не знал я раньше за братом коварства и пронырства византийского. А в последнее время приметил в нем и властолюбство чрезмерное. Как бы это не обернулось против нас. Опасайся, брате, за свой удел".

Гордо переступал тонкими ногами белый конь под князем Изяславом. Позванивали украшения и оружие, Ярославича окружали Жариславичи. Они улыбались, глядели на князя с благоговением. Но Изяслав не доверял им, как, впрочем, не доверял теперь никому.

И Феодосий, игумен печерский, вглядывающийся из-за спин встречающих в хмурое лицо князя, думал:"Воистину устами людей говорит Бог:властителя-лиходея люд боится, да и лиходей всех страшится".