Годфри терзала досада. Он не любил признавать за собой какие-либо недостатки, но теперь со всей очевидностью понял, что выставил себя перед ней круглым дураком. Единственный раз девушка взяла его за живое, и надо же, чтобы все так повернулось. Хорошеньких женщин хоть завались, а он почему-то прицепился к этой одной.

С самого начала, так сказать, с первого удара гонга, все шло не так, как надо, а этот второй раунд окончательно все испортил. Он никогда не был насильником: в этом не было необходимости, от отсутствия выбора он не страдал. Девицы говорили ему, что внешность у него не хуже, чем у кинозвезды, и даже если они его и перехваливали, то во всяком случае не слишком. По части женского пола у него всегда была зеленая улица, обычно даже чаще, чем он в том нуждался.

И надо же было выискать такую, которая разыгрывала из себя недотрогу. Он сразу понял, что она не похожа на других, но поначалу повел дело с прохладцей. Это часто себя оправдывало, потому что девушки не могли понять, нравятся они тебе или нет, но на сей раз этот подход себя не оправдал, во всяком случае его дальнейшее преследование не увенчалось успехом.

В тот раз в поезде он вовсю старался оправдаться перед ней, но оправдываться он никогда не умел. Всему причиной бой, когда у тебя все внутри взбудоражено, когда кровь так и стучит в висках и пульсирует в мускулах. Наверное, такое бывало в старину — убиваешь человека, а потом овладеваешь его девушкой. Поэтому он не придал большого значения тому, что она оказалась из другого теста, чем другие; птица более высокого полета и гордячка, и он оскорбил ее чувства и, может, даже напугал ее — хотя, честно говоря, он считал, что тут она прикинулась; почему ей, собственно, пугаться того, о чем другие девушки только и мечтают?

Но он все слишком затянул, звал и звал ее в лесу, употребил даже несколько крепких словечек. Потому что он всегда получал то, что хотел, — чего трудно ожидать от парня, выросшего в приюте, но между тем именно так оно и было в существенных вещах. Чего бы Маленький Божок ни пожелал, Маленький Божок получал. Но в этот раз он вел себя как последний грубиян. Сначала ему не дали добить Хертца, а потом вдобавок она от него удрала. Он наверняка бы ей показал, если бы смог ее отыскать. И он очень пожалел потом, пожалел, что вел себя как последний хам, и попытался все уладить. Он до сих пор этого хотел. Ужасно хотел. Он должен это сделать. Мысли о ней не давали ему покоя. Чего бы Маленький Божок ни пожелал, Маленький Божок получал. Даже если та, которую он пожелал, не желает его. Но в это он никак не мог поверить. «Агрессивный» — такое слово употребляли в отношении него, так его называли в приюте. «Агрессивный». Это ему нравилось. Он такой и есть. Жаль только, что и с женщинами он такой, не хватает ему тонкости, подхода — это его злило.

В Трэд-холл он отправился по чистой случайности, и причиной всему была его «агрессивность», проявленная им год назад. Как раз, когда его временно дисквалифицировали, в середине срока, он попал в Ньюмаркет, — был напарником в тренировках у одного менеджера, — ну, а когда бывали простои, он понемногу подрабатывал, делал, что подвернется; так он получил работу перевезти кое-что на фургоне для сэра Джорджа Вейленда — не на своем, а от тренировочного зала, он перевозил вещи в его загородный дом, расположенный в двадцати милях от города. Сэру Джорджу, по-видимому, понравился Годфри, — в этом не было ничего необычного, он многим нравился, — и сэр Джордж в юности немного занимался боксом, так он ему сказал; и поэтому по окончании одного матча Годфри остался в его загородном доме, куда хозяин созвал гостей, и Годфри помогал, чем мог, выполняя разного рода поручения.

В тот день, когда гости начинали разъезжаться и Годфри тоже собрался уехать, сэр Джордж вдруг позвал его к себе и сказал:

— С шофером леди Воспер случился удар, его отправили в больницу. Тебе когда-нибудь приходилось водить «дженсен»?

Он ответил, нет, не приходилось, но он может водить любую машину, были бы только четыре колеса; и эта женщина встала с кресла, подошла к нему и посмотрела на него таким взглядом, словно выбирала кусок мяса на рынке. Она была средних лет, с мужской походкой, в юбке, слишком короткой для ее возраста, и она не понравилась ему с первого взгляда. Он подумал, скажу-ка я ей, пусть катится куда подальше со своей вшивой машиной, но в этот момент она спросила:

— Вы ведь боксер, не так ли, Браун? И вас удалили с трека, а? Дисквалифицировали? Выходили в пьяном виде на ринг или что-нибудь в этом роде?

— Я не пью, — ответил он и посмотрел на нее взглядом, способным, казалось, испепелить на месте.

Но она только сказала:

— Я гонщица, Браун. И меня тоже удалили с трека. Временно лишили прав. За езду в нетрезвом состоянии. Так что мы с вами в какой-то мере друзья по несчастью. — И она резко засмеялась.

Он стоял в растерянности, не зная, как к этому отнестись, уйти или сказать в ответ что-нибудь грубое, когда в разговор вмешался сэр Джордж:

— Леди Воспер запретили водить собственную машину, Браун. Не отвезете ли вы ее в ее имение в Суффолке? Примерно пятьдесят миль отсюда. Надеюсь, вас это не затруднит. Это почти по пути в Лондон. Если, конечно, вы туда собираетесь.

— Заработаете пять фунтов, — сказала эта самая Воспер. — Если доставите меня туда в целости и сохранности. Мне утром ехать на охоту. Ну что, повезешь меня, мальчик? Выскажись.

И он высказался. Почему бы не попробовать разок? Но когда он сел в машину, она села с ним рядом на переднее сиденье и стала внимательно следить, как он справляется, особенно с автоматическим переключением скоростей, в чем нужна сноровка, потому что левая нога остается без дела. Но после нескольких ужасных толчков, когда он нажимал на тормоз вместо сцепления, он научился.

Почти всю дорогу к этому месту, Хэндли-Меррик — деревне, где она жила, она болтала. Немного спустя он волей-неволей вынужден был признать, что она была стреляной птицей. Она знала о машинах такие вещи, о которых Годфри и понятия не имел. Она самым настоящим образом участвовала в автомобильных гонках, заявила она, да еще где — в Силверстоуне, и хотя он вначале недоверчиво хмыкнул, но потом подумал, что, может, это и правда. Она знала мотор гоночной машины «астон-мартин» до винтика, так же как любая женщина знает содержимое своего туалетного стола. Она ничего не смыслила в боксе, но по части охоты, автомобильных гонок, стрельбы, альпинизма — тут она всякому готова была дать очко вперед.

И пока они ехали, он стал чувствовать себя с ней все более непринужденно и вскоре начал рассказывать о себе, как он стал членом Ассоциации боксеров-любителей, одновременно подрабатывая в гараже, где перекрашивал краденые машины, был рабочим на стройках, помощником букмекера на собачьих бегах. Она спросила его, и он рассказал ей, как человек по имени Реган заплатил ему 100 фунтов, чтобы он стал профессионалом, и дал ему возможность участвовать в нескольких матчах в легчайшем весе. Так продолжалось недолго, и вскоре он начал выступать как Годфри Браун из Бирмингема, и его перевели в полулегкий вес.

А затем с ним случилась беда, по правде говоря, из-за Регана, но расплачивался он, Годфри, и Британская ассоциация по контролю над боксом сделала ему предупреждение. После чего он перестал ладить с Реганом, и как-то вечером, после матча, единственного матча, когда бой был остановлен, — он выступал против боксера легкого веса по фамилии Кармел, — Реган вошел к нему в раздевальню, когда он еще не остыл после боя, и начал ему выговаривать за то, что он плохо боксировал. И каким-то образом Годфри не совладал с собою и в одно мгновение подбил Регану глаз и пустил кровь из носа. На следующий день Реган его выставил, и им снова занялась Британская ассоциация по контролю над боксом, и на этот раз его оштрафовали на 20 фунтов и дисквалифицировали на год.

Леди Воспер все это показалось очень забавным, и то обстоятельство, что она сочла все это забавным, позволило Годфри увидеть свои беды в другом свете. Она, в свою очередь, рассказала ему, как однажды вечером, возвращаясь домой в Лондон, на большой скорости вела машину и как около Чэлмсфорда машину занесло на обледеневшей дороге и она налетела на грузовик. Повреждение оказалось не таким уж серьезным, но подъехала полиция и у нее взяли пробу на алкоголь и нашли, что она выпила сверх нормы, и ее оштрафовали на 100 фунтов и лишили прав на год — впереди еще оставалось девять месяцев.

— Пьяная? — ответила она на его вопрос. — Нет, пьяной я, конечно, не была. Набитые дураки! Я тогда, правда, немало выпила, А когда я не пила? На вождение это ничуть не влияет, наоборот, я становлюсь осторожнее. Еще девчонкой мне приходилось возить домой отца на «бентли», огромном, словно паровоз, и с мощным мотором. Тогда я еще больше пила, бывало, еле на ногах держалась. Но водила машину ровно по прямой — это у меня в крови. Я, бывало, как сяду за руль, включу первую скорость, так и еду до самого дома. Она много съедала бензина, зато была безопаснее всего. Чертовы идиоты — и к чему им эти пробы на алкоголь! Лучше бы пробовали, какие у кого мозги!

Годфри хотел было сказать ей, что он так никогда и не удосужился получить водительские права, но потом решил, что лучше не стоит в этом признаваться. И хорошо сделал, потому что, когда они подъехали к дому, где она жила, она спросила, не хочет ли он поработать у нее временно шофером, пока ее прежний шофер не вернется из больницы. Он согласился и подумал, если я хоть что-нибудь смыслю, работа эта надолго; он видел, как этого самого шофера вынесли на носилках два санитара к машине «скорой помощи» — тот был без сознания и хрипел. Годфри только раз видел человека в таком состоянии, на ринге, и по дороге в больницу он «сыграл в ящик».

И он остался и оказался прав: прежний шофер так и не вернулся, и временная работа сделалась постоянной, а постоянная — незаменимой.

Леди Воспер имела отличную квартиру в Лондоне и, кроме того, загородное имение Меррик-Хауз в Суффолке и большую часть времени проводила в Лондоне, а не за городом, но Годфри, по-видимому, пришелся ей весьма кстати и там, и здесь. У нее почти не было никакой прислуги ни в Лондоне, ни в Суффолке, только муж с женой в обширном имении в Суффолке и приходящая служанка на Уилтон-Кресчент — да еще Годфри. Годфри был необходим ей постоянно, потому что возил ее повсюду.

Меррик-Хауз в Суффолке был, по мнению Годфри, совсем лишним. Дом был такой же большой, как тот приют, где он вырос, и почти такой же уродливый. Все Восперы, по словам леди Воспер, были людьми военными, за исключением того, кто построил этот дом, он был торговцем и нажил себе состояние во времена королевы Виктории; это он снес старый дом и на его месте построил вот этот. Но если он его и построил, следы пребывания в нем оставили одни военные. Имение было загромождено всякими трофеями, добытыми на поле боя в таком-то сражении, в такой-то войне; чей-то штандарт, добытый в битве при Мальплаке, мушкеты времен Ватерлоо, пушки из Севастополя. Здесь ты вечно на что-нибудь натыкался. Но с тех далеких времен была пережита еще одна война, тогда в доме размещалась школа десантников, и с той поры никто не тратил денег на ремонт дома, поэтому большая его часть была здорово запущена. Небольшое крыло, где обитала леди Воспер, было довольно уютным, но в основном здании гуляли сквозняки, словно на строительной площадке, и по ночам оно напоминало Годфри таинственный замок из детских сказок.

Работа шофера вполне его устраивала, поскольку срок его дисквалификации еще не кончился, и Годфри старался всячески услужить леди Воспер, потому что, по его наблюдениям, она была знакома решительно со всеми и в свое время сможет замолвить за него словечко и помочь ему выйти в люди. Прошло более двух месяцев, пока ему, наконец, не стало ясно, куда все дело клонится. Рудольфо Валентино Брауну и в голову не приходило, что Флоре Воспер нравится не только то, как он водит машину. Наивный Маленький Божок.

Но дальше намеков она не шла, и после некоторых колебаний, выжидания и наблюдений, он принял вызов. Из ее слов он догадался, что ей было что-то около сорока шести, но Годфри не вдавался в детали в таких вопросах, где дело пахло для него прямой выгодой. К тому же это что-нибудь да значит — стать любовником настоящей виконтессы. Первый и единственный раз в жизни, когда он волновался. И не только потому, что она годилась ему в матери. Нет, в этом было нечто большее.

И, если разобраться, она не так уж плохо выглядела, особенно при неярком освещении, и ему пришлось признать, что она его даже кое-чему научила. И ей он нравился. Энергии у него было хоть отбавляй, ему не надо было тренироваться. В ней ему особенно нравилась одна вещь: она не любила разводить слюни. Большинство женщин после этого разводят слюни и несут всякую чепуху о любви. Они льнут к тебе так, что от них просто тошнит. Даже после, когда тебе хочется покурить и мысли уже далеко, они обвивают тебя своими потными руками и начинают изливаться о том, как это все удивительно и чудесно. Леди Воспер этого не делала. Ни разу. То, что ей хотелось, она получала, и когда это кончалось, то кончалось и все.

Поэтому было странно и в то же время вполне понятно, что их отношения внешне почти не изменялись. В спальне она называла его Годфри, но за ее порогом он был Браун. И в течение долгого времени он ни разу не называл ее в лицо Флорой. Женщине, когда она глядит в потолок, довольно трудно сохранять командное положение, но во всех остальных случаях командовала всегда она.

Единственной ложкой дегтя в бочке меда, единственным неприятным осложнением во всем этом была Мариам, дочь леди Воспер, лет двадцати шести или что-то вроде этого, с прыщавым постным лицом. Она была замужем за каким-то театральным деятелем, и, как казалось Годфри, леди Воспер содержала их обоих. Поэтому между соперничающими претендентами на великодушие леди Воспер возникла своего рода вражда. Мариам вскоре догадалась, что происходит между матерью и ее шофером, и она изо всех сил старалась навредить Годфри, где только могла. Как-то раз Годфри подслушал у двери, как Мариам ссорилась с матерью из-за бесконечных дорогих рубашек, галстуков и курток, которые та ему покупала. Леди Воспер только рассмеялась в ответ и сказала, что она ему ничего не покупает и что он сам распоряжается своими деньгами, и Мариам сказала, значит, ты, видимо, страшно ему переплачиваешь, и леди Воспер сказала, нет, наоборот, и что у нее никогда еще не было такого прекрасного шофера.

К тому времени, когда кончился срок его дисквалификации, он уже прослужил у леди Воспер четыре месяца, но был вовсе не намерен даже на время отказываться от такого теплого местечка. Мускулы у него ослабли, и ему нужно было заняться серьезной тренировкой, и он заявил леди В., что в свободное от работы время будет тренироваться и одновременно подыщет себе нового менеджера, что было делом отнюдь не легким, ибо Реган звонил всем и каждому о своем подбитом глазе и прочем. Имя Годфри Браун одно время сделалось прямо-таки одиозным. И тогда леди В. сказала:

— Почему бы тебе не поменять свое имя? Люди все скоро забывают.

— Этого-то они не забудут, — ответил он. — В боксе все друг друга знают.

И тут она сказала:

— Да, но тебе будет легче выступать под другим именем, да и, кроме того, «Браун» — скучная фамилия. Ты когда-нибудь знал своего отца?

— Я и мать-то свою никогда не знал, — ответил он. — Эту потаскуху. Фамилию «Браун» мне выдали в приюте.

— Дали, — поправила леди Воспер.

— Верно, дали. Дали мне в приюте.

Они вели этот разговор в машине по дороге в Хендли-Меррик, и он вдруг спросил:

— А что если взять фамилию «Воспер»? Не насовсем, а только для бокса. Боксировать под именем Годфри Воспер. — Он не представлял, как она к этому отнесется, но ей это, по-видимому, понравилось, даже позабавило, пощекотало ее честолюбие, словно в ее честь назвали скаковую лошадь, и таким образом с этим вопросом было решено.

Вскоре он познакомился с Робинсом, который в прошлом сам был боксером, а теперь менеджером двух других парней и который изъявил желание взять к себе и Годфри. Робинс был еще менее разворотливым, чем Реган, и совсем неподходящим человеком для такого напористого парня, как Годфри, но, по крайней мере, он работал в Лондоне, и Годфри подписал с ним контракт, но только на два года вместо обычных трех лет, потому что Робинс не заплатил ему ничего при поступлении. Годфри все еще питал надежду на то, что леди Воспер нажмет на свои тайные пружины или замолвит за него словечко перед своими влиятельными друзьями, однако надежды его оказались напрасными.

Он провел у своего нового менеджера два боя — никчемные первые бои, какими открывают программу, пока публика пробирается на свои места, и леди В. видела, как он выиграл первый из них задолго до окончания, а потом ей пришлось лечь в больницу на пару недель и он был полностью предоставлен самому себе.

Итак, обретя полную свободу, он начал брать зеленую машину и предпринимать небольшие увеселительные поездки и после ссоры со своей очередной девочкой закончил один из вечеров в Трэд-холле в Редгейте в поисках новой кандидатки, и надо же было такому случиться, что он познакомился там не с кем-нибудь, а именно с Перл.

Она, по правде говоря, была для него чересчур высока и совсем не в его духе — он любил более ярких. И к тому же она не желала иметь с ним дела. Поэтому он попытался выкинуть ее из головы.

Он усиленно пытался выкинуть ее из головы.

В Ярмуте на ярмарке была одна женщина, которая торговала любовным зельем, и Годфри подумал, а что если кто подсыпал этого самого зелья ему в жареную картошку вместо перца. Слово «любовь» было ему чуждо, он и мысли о ней не допускал. Это было не по его части. Но он хотел Перл, как никого прежде, и чувствовал, что хотел ее насовсем. В том-то и была вся загвоздка. А уж если Маленький Божок что-то желает, Маленький Божок это получает.

Попытавшись дружески объясниться с ней в поезде и потерпев вторично провал, он некоторое время ничего больше не предпринимал. Флора Воспер вернулась из больницы и была сильно не в духе, с ней было трудно ладить. Он догадывался, что это от всяких там исследований и анализов, и, когда он ее заставал без косметики, вид у нее был мертвенно-бледный, такой, словно ей нанесли удар в солнечное сплетение, и она старалась в таком виде ему не показываться. Обычно ему всегда удавалось ее рассмешить — она любила смеяться, — но теперь это стало не так-то просто.

Как-то раз он впервые поймал Мариам на месте преступления. В лондонскую квартиру ежедневно приходила прислуга миссис Ходдер, готовила обед и в четыре часа уходила. Почти каждый вечер леди Воспер ужинала в гостях, но время от времени она оставалась дома и что-нибудь готовила себе, часто просто салат, бокал или два шампанского. Они всегда ели порознь, даже тогда, когда оставались в доме одни, — она в столовой, а он на кухне, но после, если она звала его к себе выпить брэнди, он отлично понимал, что это значит. Он приходил к ней, садился рядом, разговаривал и смешил ее, и она выпивала в два раза больше брэнди, чем он, и через некоторое время они, естественно, отправлялись к ней в спальню. Все шло как по-писаному: он входил в ее гостиную как Браун, ее шофер, а через час переходил к ней в спальню как Годфри, ее любовник. А затем, после того как они «побратались», он выскальзывал из постели и шел в свою комнатку — Браун, шофер, обратно на свое место.

На кухне были столовые приборы, но, кроме того, еще и разрозненные старые приборы, привезенные из Меррик-Хауза, например: неуклюжие и тяжелые ложки и вилки с тремя зубцами вместо четырех; и как-то вечером, когда Мариам пришла навестить мать, Годфри неожиданно вошел на кухню и заметил, как дочь засовывала кое-что из этих вещичек к себе в сумку. Он сделал вид, будто не заметил, но на следующий день спросил леди Воспер, что это за приборы такие, и она сказала, что эти приборы времен короля Якова и принадлежали сэру Генри Восперу, жившему давным-давно, еще до того, как они получили титул виконтов. Годфри тогда догадался, что они, видимо, немало стоят, и он сказал ей, что видел, как Мариам прятала кое-что себе в сумку.

Это всегда было довольно щекотливой темой. Стоило ему завести разговор о Мариам, как леди Воспер становилась надменно холодной и он обычно так же надменно ей отвечал, и весь следующий день уходил на то, чтобы как-то наладить с ней дружеские отношения. Но через неделю она вдруг сказала:

— Я поговорила об этом с миссис Мак-Ноутон. Она собирала серебро, чтобы отдать его почистить и отполировать. А потом оно будет положено в банк, поскольку это слишком ценные предметы, чтобы им здесь валяться. — Но он ни слову не поверил, помня, как вела себя Мариам.

Сразу после этого разговора леди Воспер решила поехать в Канны и выразила желание, чтобы Годфри повез ее туда на машине. Это было совсем некстати, потому что как раз в это время он тренировался перед боем — бой должен был состояться в Рединге, далековато, но бой предстоял, пожалуй, самый интересный из всех, что он провел у Робинса, да и сезон уже шел к концу — и Робинс рассвирепеет, если он как следует не подготовится.

Поэтому он сказал Флоре Воспер, что не может ехать. Она опять расклеилась, но все-таки, видно, сильно нуждалась в нем и в его услугах. И вместо того, чтобы уволить его, как он ожидал, она без его ведома пригласила к себе Робинса, напоила его прекрасными винами и попросила разрешить ее шоферу тренироваться в Каннах, и Робинс был под таким впечатлением от разговора с настоящей графиней — как он ее впоследствии называл, — что разрешил Годфри поехать.

Все было готово к отъезду, назначенному на пятницу утром, и в четверг Годфри спросил, не может ли он на часок-другой взять машину. Ему хотелось до отъезда еще раз повидать Перл. Это было безумием, чистым безумием. Но он хотел снова ее повидать. Он должен ее добиться любым путем. Такого вызова ему еще никто не бросал — даже на ринге.

Итак, он поехал в Селсдон, раздумывая о том, позвонить ли ему в дверь дома номер 12 по Севеноукс-авеню и не окинет ли его злобным взглядом та иностранка, которая открыла ему дверь в прошлый раз, а может, ему лучше подождать на улице, в надежде, что Перл не усидит дома в такой шикарный вечер. Он все еще находился в нерешительности и уже дважды заворачивал на Бэджер-драйв-авеню, параллельное Севеноукс, когда вдруг, кого бы вы думали, он увидел — Перл собственной персоной, быстрой походкой идущую к своему дому.

Он медленно повел машину за ней следом. На ней было легкое летнее платье, настолько короткое, что позволяло разглядеть ее красивые ноги, в руке она несла плащ и зеленую сумочку под змеиную кожу, а ее золотистые волосы были распущены по плечам, и во время ходьбы они тяжелой волной раскачивались из стороны в сторону. Немногие женщины в коротких юбках выглядят так красиво со спины. Она выглядела прекрасно. Он сказал самому себе, спокойнее, Божок, будь поласковей, не спугни ее.

Но как тут быть поласковей, когда ловишь ее вот так неожиданно? Если он не придумает сейчас, что сказать…

И он придумал. Он сказал:

— Привет, Перл! Могу я тебя подвезти?

Да, подход, видимо, был снова не тот, он и на этот раз промахнулся, потому что она вздрогнула, словно ее кто иголкой уколол, и уставилась на него круглыми от испуга глазами: казалось, она готова бросить плащ и пуститься наутек.

— Спокойнее, — сказал он. — Я просто проезжал мимо и увидел тебя. И решил остановиться — спросить, как ты поживаешь.

Испуг в ее глазах сменился холодом. Она отвернулась и, не говоря ни слова, пошла вперед. Он последовал за нею, медленно ползя вдоль тротуара и стараясь не отставать.

— Послушай, — сказал он. — Я ведь не прокаженный и не сифилитик. Я же попросил у тебя прощения. Неужели не можешь просто постоять и поговорить?

Она продолжала идти вперед. Авеню было длинным, и, слава богу, у тротуара не стояло машин.

Он сказал:

— Я завтра уезжаю. Меня некоторое время не будет. Еду во Францию.

— Прошу вас, отстаньте, — сказала она. — Отстаньте от меня. — У нее словно перехватило дыхание.

И как раз в этот момент появилась машина и громко загудела, потому что Годфри ехал против движения. Чей-то голос крикнул: «Идиот проклятый», и машина, огибая их, проехала мимо. Годфри прибавил скорость и пронесся вперед, а потом выключил мотор, вылез из машины и вернулся назад к ней.

Она шла ему навстречу и вдруг остановилась. Солнце уже село, но было еще совсем светло и улица пустовала. Откуда-то доносился шум газонокосилки, да где-то лаяла собака, вот и все. Она снова пошла вперед, и расстояние между ними начало сокращаться. Она сделалась белее полотна. И тут она посмотрела на дом, с которым почти поравнялась, и в одно мгновение шмыгнула и открыла калитку.

— Устричка! — крикнул он. — Ради бога! — Одним прыжком он догнал ее и ухватил за локоть. Он почувствовал тепло ее руки, но она вырвалась, рукав треснул, и она бегом помчалась по дорожке и стала барабанить в дверь дома.

Друзья часто говорили Годфри, что на ринге он не умеет вовремя остановиться. Но теперь-то он сумел. Дело решил разорванный рукав. Потому что из любой заварушки можно выкрутиться, если иметь голову на плечах, но при разорванном рукаве шутки плохи. Им только стоило снять трубку, набрать номер. И тогда его песенка будет спета.

Поэтому до того, как дверь отворилась, он бросился назад к машине, завел мотор, на всей скорости повернул за угол, надеясь, что никто не заметил его номера, — в противном случае ему грозила неприятность и от леди Воспер.

Они провели в Каннах в общей сложности три недели, а что касается тренировок перед боем с Бобом Сандерсом, то он не делал ничего, решительно ничего. Половину времени Флора больная пролежала в постели, поэтому он нашел себе девочку по имени Франсуаза и, проводя таким образом время, оказался неподготовленным перед предстоящим боем из шести раундов по три минуты каждый против проворного южанина из Рединга, подающего большие надежды. И Годфри надеялся, что сумеет окончательно выкинуть Перл из головы, а его дружки из команды Роба Робинса говорили, что, хотя Сандерс и умеет боксировать, ни его левая, ни его правая не настолько уж опасны.

Приближался день матча, и у него оставалась всего неделя усиленной тренировки, но он был вполне в себе уверен — он никогда окончательно не терял формы, до такого в жизни не доходило, и он весьма энергично принялся за Сандерса. Но если его дружки по боксу считали, что у Сандерса слабый удар, они просто никогда не встречались с ним на ринге. К четвертому раунду, вместо того чтобы загнать Сандерса в угол, он сам там очутился, и старый шрам над бровью начал кровоточить, а губы вспухли и стали как у негра. Под конец победу присудили ему, что было на руку леди В., которая сидела в первом ряду и поставила на него 100 фунтов, но победа была столь неубедительной, что зрители шикали и кричали, выражая свои симпатии противнику Годфри.

На следующий день он чувствовал себя совершенно измотанным впервые с тех пор, как он дрался с Кармелом, его так разукрасили, что он проклинал себя за неосторожность и с тревогой ощупывал лицо, желая убедиться, не поможет ли легкий массаж вернуть ему прежний вид. Больше всего его бесило, что ему попортили лицо, и в какой-то мере он винил в этом леди В.: это она соблазнила его поездкой, и он недостаточно тренировался. Они несколько раз повздорили не по поводу его изувеченного лица, конечно, ссоры всегда возникали по совсем незначительной причине — но, к своему удивлению, он обнаружил, что она стерпела от него такую дерзость, за которую несколько месяцев назад выгнала бы его тут же, без недельного предупреждения, Явное свидетельство перемены: она нуждалась в нем и не могла больше этого скрывать. Они поехали на три недели в Меррик-Хауз — и нельзя сказать, чтобы против его желания, потому что он и думать не хотел о свидании с Перл, пока не придет в себя, но, когда они туда приехали, Флора снова разболелась, и он волей-неволей оказался у нее на положении сиделки.

И тем не менее он стал проникаться к ней невольным восхищением. Больная или здоровая, она все равно была славным товарищем и нуждалась в его поддержке. Он мог рассмешить ее, когда ей было вовсе не до смеха, а ему нравилось, что ее смешат его шутки. Частенько ему удавалось заставить ее поесть, когда у нее не было аппетита. Местный врач не раз, навещая ее, безнадежно качал головой, а она продолжала пить, вливая в себя спиртное, как в бочку, и дымить сигаретами, как электростанция в Баттерси; а чуть ей становилось получше, она сейчас же отправлялась в ту или иную увеселительную поездку.

Он знал, что без него она станет тосковать.

В Меррик-Хаузе он поймал Мариам в один из ее визитов за тем же занятием. На этот раз она снимала со стены в оружейной комнате две небольшие картины. Он застал ее за этим делом чисто случайно и притворился, будто не заметил, но, немного поразмыслив, решил не рассказывать леди Воспер.

Флора выздоровела, и они вернулись в Лондон. Лето — не сезон для бокса, во всяком случае для такой мелкой сошки, поэтому Годфри держался за свое тепленькое местечко и потихоньку убеждал Флору помочь ему осенью. Порой у него являлось подозрение, что она ведет с ним хитрую игру, прикидывается, что поможет, а на самом деле заботится лишь о том, как бы не потерять своего шофера.

За это время он много передумал о Перл. Никак не мог успокоиться, будоражил себя думами о том, какой она может оказаться.

И вот в один из жарких вечеров, отвезя Флору на партию в бридж и имея в своем распоряжении три свободных часа, он вернулся обратно в квартиру и переоделся в свой новый лимонно-желтый твидовый пиджак и темно-синюю рубашку, надел светлый шелковый галстук. Остановившись у светофора на пути в Селсдон, он подумал, что вид у него о'кей, да и многие женщины бросали на него взгляды, подтверждая, что вид у него о'кей. Следы, оставленные боем с Сандерсом, исчезли: все прекрасно зажило, остался лишь тот шрам над бровью после боя с Кармелом, но и его он научился скрывать — брал у леди Воспер карандаш для бровей и закрашивал шрам так, что он становился еле заметным.

По пути он купил большую коробку шоколада. Конфеты — хорошее извинение за лобовую атаку, и уж, конечно, прошло столько времени…

Дверь открыл мальчик лет четырнадцати, с любопытством высунул свой нос, словно ждал кого-то другого. Годфри явился для него разочарованием.

— Перл дома? — Он был сама вежливость.

Мальчик уставился на него, курчавые волосы были чернее дегтя. — Она здесь больше не живет.

— Что?

— Перл здесь больше не живет, она вышла замуж.

Годфри смотрел на него, открыв рот, словно рыба, выброшенная на берег. Пока еще не нокаут, держись на ногах, но жди удара гонга, чтобы передохнуть.

— Вышла замуж? Не может быть.

— Две недели назад, во вторник.

— Не может быть. За кого же?

— За мужчину. — Мальчик хихикнул.

— Ясное дело. Как его зовут?

— Энджелл.

— Энджелл[6]?

— Ну да, как те, что летают по небу.

— Лесли! — позвал голос. Голос той женщины, мачехи Перл. — Кто это там?

— Мужчина. Спрашивает Перл.

— Ее здесь нет.

— Я ему сказал. — Дверь стала закрываться. Лесли сейчас исчезнет.

— Подожди, — сказал Годфри и, порывшись в кармане, выудил полкроны. — У тебя есть ее адрес?

Мальчик посмотрел на полкроны, а затем на стоящую у тротуара машину. — Скажу за пять шиллингов.

Годфри с удовольствием бы стукнул паршивца головой об дверь, но та женщина могла появиться в любую минуту.

— Ладно.

Мальчик протянул руку.

— Сначала заплатите.

Вне себя от бешенства Годфри вынул два шиллинга и шестипенсовик и подал мальчишке.

— В Лондоне, — сказал мальчик.

— Что? Не пойдет. Где в Лондоне?

— Кадоган-Мьюз. Номер забыл. На углу. В самом Вест-энде. Шикарный дом.

— Какой номер?

— Лесли!

— Иду…

Словно уклоняясь от удара, парень быстро втянул голову в дверь и захлопнул ее перед самым носом у Годфри.

Маленький Божок так и замер на месте, раздумывая над тем, не вышибить ли дверь. Но он бы попортил ботинки, самые лучшие, из мягкой кожи, которые Флора купила ему на Бонд-стрит. Оглянулся — никого вокруг не было. В соседнем палисаднике он приметил цветочный горшок с попорченным мошкарой папоротником. Перегнувшись через изгородь, он схватил горшок, а затем измерил на глаз расстояние, отделявшее его от тротуара. Быстро нырнул в машину, завел мотор, вылез из машины и с размаху залепил горшком в окно, выходящее на улицу. Страшный грохот нарушил тишину летнего вечера, и, прежде чем все окно разлетелось на мелкие кусочки, он уже сел в машину и, дав полный газ, умчался прочь.

Он чувствовал себя скверно, как чувствовал себя часто только на ринге. Он готов был налететь на первую встречную машину и разбить ее к чертовой бабушке. У него так и чесались руки вылезти из машины в Перли и затеять драку с любым полицейским. Или пошляться с тем парнем, как он шлялся в Бирмингеме, ломая киоски и разбивая окна в автобусах. Или подцепить где-нибудь девку. Он гнал машину домой и получал от водителей встречных машин вслед столько крепких словечек, сколько никогда прежде не получал, и специально держал открытым окно, чтобы отводить душу, ругаясь в ответ. К счастью, аварии не произошло, ни единой царапины или помятого бампера. Он остановился на Уилтон-Кресчент, но все места, черт бы их побрал, были заняты — поэтому ему пришлось припарковаться метрах в двухстах от дома и идти обратно пешком. Ввалившись в квартиру, он так хлопнул дверью, что чуть не рухнула дымовая труба. Вошел в гостиную, зажег все огни и, упав на диван, задрал ноги в дорогих ботинках из мягкой кожи и вытер их о шелковую подушку, взглянул на опостылевший ему потолок и пожелал, чтобы он на него сейчас обрушился.

Не так-то просто было Маленькому Божку дать выход своим чувствам. Рядом с ним, только руку протяни, стояла полная бутылка виски, стакан и два сифона, но Маленький Божок не пил. К его услугам были и сигареты, и чего только не было, но Маленький Божок не курил, разве что только после любви; когда Маленький Божок приходил в бешенство, у него руки чесались что-нибудь разбить.

Спустя немного он встал с дивана и начал листать телефонную книгу. Он насчитал в ней тридцать четыре Энджелла — целая свита небесных ангелов, но лишь один из этих тридцати четырех проживал на Кадоган-Мьюз. Кадоган-Мьюз, 26, Юго-восточный район, У. Дж. Энджелл, телефон 331-9031. Годфри уставился в книгу, казалось, его взгляд готов был испепелить ее, а затем разыскал путеводитель по Лондону. Кадоган-Мьюз совсем близко отсюда, всего в десяти минутах ходьбы. Десять минут ходьбы, и он может разнести в щепы этот дом. Разрушить его до основания. Войти, силой ворваться в дверь, увидеть ее и затем разнести к черту этот счастливый очаг. Мистер и миссис Энджелл, отправить их обоих прямым сообщением в рай. Оставить на ковре два окровавленных трупа, а затем заехать за Флорой и отвезти ее домой после бриджа.

Но тут и в самом деле было пора за ней отправляться, и у него не осталось времени даже на то, чтобы во всех деталях насладиться этой драматической картиной. Машинально, перед тем как покинуть гостиную, он снова взял телефонную книгу и набрал номер 331-9031. Раздалось четыре гудка, прежде чем ответил мужской голос. Годфри повесил трубку и пошел заводить машину.

На следующий день он повез Флору в Брайтон, так что прошла целая неделя, прежде чем у него снова нашлось свободное время. Это была суббота, и он отправился пешком посмотреть на Кадоган-Мьюз. Район был довольно шикарный, примерно такой же, как Уилтон-Кресчент, и дом 26 стоял на углу, как ему и сказал мальчишка. Может, здесь когда и находились конюшни[7], но это было в те времена, когда с лошадьми обращались лучше, чем с людьми. И дом № 26 был побольше других. Она не вышла замуж за первого попавшегося, вроде того краснорожего типа, что был с ней на танцах. Она вышла замуж за деньги, за какого-нибудь тонконогого педика с визгливым, как пружины матраса, голосом.

Годфри оперся о стену дома напротив и сунул в рот жевательную резинку. Он жевал целых полчаса, но так и не увидел никакого движения в доме № 26. Вся шикарная публика разъехалась на уик-энд по своим загородным коттеджам. Лишь изредка появлялся одинокий прохожий или кто-нибудь выходил из соседнего дома и укатывал на своем сверкающем лимузине. Но в интересующем его доме не было заметно никакого движения.

Он выплюнул жевательную резинку и вложил новую. Он уже с возмущением готов был оставить свою затею и уйти, когда из дома № 26 вышел пожилой толстяк в необъятном пиджаке и двинулся в сторону Кадоган-сквера. Только и всего, но это вселило надежду, и Годфри решил подождать еще немного. Действительно, через полчаса толстяк вернулся обратно, и на этот раз Годфри получше разглядел его лицо и понял, что где-то с ним уже встречался. То ли его портрет был в газетах, то ли его показывали по телеку, а может, он видел его на каком-нибудь боксерском матче. И пока Годфри шел обратно к Уилтон-Кресчент, имя Энджелл казалось ему все более знакомым.

В понедельник к вечеру он предпринял новую попытку. На Кадоган-Мьюз не было ни одного магазина, где можно было бы что-нибудь разузнать, и поэтому он направился прямо к дому № 24, позвонил в дверь и спросил мистера Энджелла.

Одетый по последней моде, словно из магазина на Кингс-роуд, парнишка открыл ему дверь.

— Мистер Энджелл? — переспросил он и посмотрел на Годфри таким взглядом, будто перед ним был не человек, а грязь. — Следующий дом.

— Понимаете, мне нужен молодой мистер Энджелл. Не старик.

— Следующий дом, — повторил тот. — Номер 26. — И захлопнул дверь.

Годфри сплюнул на порог и попробовал позвонить в дом № 22. В доме № 22 и слыхом о таком не слыхали. Поэтому, обдумав ситуацию, он пошел к дому на противоположном углу, № 37.

Женщина. Костлявая, подкрашенная, из кожи вон лезет, чтобы выглядеть молодой, хотя с молодой ее теперь спутает разве что слепой.

— Мистер Энджелл? Это напротив. Вон тот белый дом.

— Мне нужен молодой мистер Энджелл. Не старик.

— Молодого там нет — и старого тоже. Там живет мистер Уилфред Энджелл.

— Такой… полный джентльмен?

— Да.

— А я думал, там живет еще и молодой.

— Нет, там живет только он сам и его жена. Он совсем недавно женился.

Годфри в изумлении уставился на нее и что-то пробормотал сквозь жвачку. А потом в тот момент, когда он повернулся уходить, у женщины вдруг родилась мысль.

— Вы, наверное, ищете его слугу, не так ли?

— Простите?

— У него был раньше слуга по имени Алекс Джонс. Три месяца назад он его рассчитал. Высокий такой парень с темной шевелюрой и женообразной походкой.

К счастью, она не расслышала ответ Годфри, но вид у него, по-видимому, был не слишком любезный, потому что она поспешно захлопнула дверь. Маленький Божок остался в одиночестве, один со своими мыслями на раскаленном тротуаре под палящими лучами солнца.

Да, это многое меняло. Это меняло его представление о ней. Ее замужество с этим толстым богатым стариком. Он едва поверил своим ушам. Правда, выйди она замуж за богатого и молодого, это было бы намного хуже.

Он-то думал, что она не такая, как все, более недосягаемая, цветок среди сорной травы. А она оказалась ничуть не лучше других. Она отвергла его из-за тощего кармана и продалась жирному торговцу со здоровой мошной. Когда он представил себе, как этот толстяк ее лапает, у него мурашки забегали по коже и перед глазами поплыли красные круга.

Но, с одной стороны, уж лучше такой, чем молодой. Несколько месяцев назад она чуть не стала подружкой Маленького Божка. Он подцепил ее на танцах и подвез домой. Потом она пошла с ним в Мэнор-Плейс Батс на правах его знакомой девушки, сидела там и наблюдала, как он боксирует.

Но она не пожелала Маленького Божка, несмотря на всю его мужественность, огонь, сжигавший его; нет, она предпочла выйти за старого тяжеловеса, который мог покупать ей драгоценности и манто из норки. Сучка. Разбогатевшая, зазнавшаяся сучка.

Спустя несколько дней Годфри рассеянно разглядывал картину с изображением Венеции, висевшую в холле в Уилтон-Кресчент, и вдруг припомнил, где он раньше видел этого толстого господина. Несколько месяцев назад этот толстый господин заходил к леди Воспер, остановился перед этой самой картиной и долго ее разглядывал. Годфри открыл ему дверь; толстяк был в костюме, напоминавшем шахматную доску, и с букетом красных роз в руках. В тот день Флора как раз вышла из клиники.

И вот в один из вечеров, когда они играли вдвоем с Флорой в карты, он окольным путем заговорил с ней об этом, и она объяснила, кто такой мистер Энджелл.

— Тот парень, с которым я был, — беспечно сказал Годфри, хотя на душе у него кошки скребли, — говорил мне, будто мистер Энджелл женился на молодой девушке, которая ему в дочери годится. Неужели правда?

— Правда. На какой-то провинциалочке, неожиданно ее где-то подцепил. Седина в бороду, бес в ребро. В прошлом месяце я была приглашена на прием, где он представлял друзьям свою застенчивую невесту.

— Когда это было? Я вас туда не возил!

— Нет, это случилось после нашего возвращения из Канн. Я поехала на такси, а ты в это время был в своем тренировочном зале. Твой ход! Бью валетом и выхожу из игры.

Годфри подсчитал оставшиеся на руках карты. — А сколько, по-вашему, ему лет?

— Кому?

— Этому Энджеллу.

— Да, должно быть, что-нибудь под пятьдесят. Конечно, она довольно хорошенькая, приятная, скромная такая. Очень робела на этом приеме. Интересно, на что она польстилась? Все его знакомые были просто потрясены, уверяю тебя.

— А раньше он был женат?

— Кто, Уилфред? Господи, конечно нет. Все считали его педерастом.

Маленький Божок наблюдал, как Флора снова начала сдавать колоду. Каждому по семь карт. Сдавая, она била каждой картой по столу. Руки у нее были сильные с тонкими длинными пальцами, а ногти покрыты оранжевым лаком.

— Представь, это случалось и раньше, — сказала она.

— Что?

— Старому педерасту все приелось, и он дает отставку своим мальчикам и женится, чтобы остаток дней прожить, как все остальные.

— Вы думаете, этот Энджелл тоже такой?

— Кто знает. Возможно, он всю жизнь был Дон-Жуаном и действовал втихую… Хотя я едва могу в это поверить, при его-то комплекции. Да и, кроме того, слишком он дрожит над своими деньгами.

Впоследствии Годфри думал, надо же такому получиться. Два года назад он был напарником на тренировках у Элфа Мэнтона, до тех пор пока Элф не добился крупной победы, а в сентябре Элф собирался ехать в Бостон, чтобы встретиться с Джо О'Коннором, и он думал, что ему удастся уговорить Бингхэма, своего менеджера, взять для трехдневной тренировки одного из своих напарников. Дело было очень заманчивым, и, если бы выбор пал на Годфри, он бы навсегда оставил Флору и, возможно, выкинул бы из головы Устричку и мысль о том, что у нее там внутри, нет ли в самом деле жемчужины.

Но Бингхэм поводил его за нос, не сдержал слова, и в конце концов дело не выгорело. Годфри еще больше пал духом. Робинс был человеком бесполезным, и деваться ему было некуда, а он уже приближается — совсем недолго осталось — к самому своему расцвету и ждать до бесконечности не может. Ему нужен такой менеджер, который бы пользовался авторитетом, настоящий антрепренер, а не какой-то там толкач, который торчит у себя в конторе и ждет, когда ему все преподнесут на блюдце, а сам ни с места.

Итак, он остался при Флоре В., и у него не намечалось никаких боев, разве что в октябре, когда Робинс пытался — и до сих пор неудачно — что-нибудь организовать. И тогда он стал все больше задумываться об Устричке и о жемчужине внутри раковины. Думал он также и о У. Дж. Энджелле, эсквайре, который увел у него из-под носа девушку. И об адвокатской конторе «Кэри, Энджелл и Кингстон», где тот работал. И о доме № 26 по Кадоган-Мьюз, находящемся совсем поблизости от квартиры Флоры. И ломал себе голову над тем, как ему туда проникнуть. Как бы вмешаться в их жизнь, сделать так, чтобы содержимое в котле бурлило или хотя бы подогревалось на медленном огне, с тем чтобы рано или поздно Маленький Божок смог бы насладиться его вкусом.