Никто из родных не заметил, как она вернулась домой. Очутившись на шоссе у перекрестка, Перл решилась поднять руку. Машина остановилась, сидевшая в ней пожилая пара сочувственно отнеслась к сочиненной ею истории и подвезла ее до самого дома.

Но на следующий день она совсем разболелась. Похоже на грипп: был самый разгар эпидемии и многие болели; а может, причиной ее недомогания явилось то, что она так долго пролежала в канаве. Она сказала Рэйчел, что у нее побаливает горло, но скрыла от нее ободранный локоть, синяки на руках, три царапины на ноге с внутренней стороны. Маленький Божок. От воспоминаний о нем ее тошнило, чуть ли не рвало. Все его вызывающее поведение казалось ей оскорбительным. Она презирала и себя за то, что поддалась на такую дешевую приманку — шикарная (одолженная или украденная) машина и все прочее — просто отвратительно, как она дошла до подобного положения. Дешевая девица какого-то боксера, наверное, вполне заслуживала такого обращения — словно кусок мяса, предназначенный для того, чтобы удовлетворить его аппетит. Она дрожала от омерзения, ежилась в постели и ненавидела его, да и себя заодно. Ну и наивная же она дурочка, что позволила завлечь себя в такую историю: худшего унижения не придумаешь.

Наступило утро, и ее уверенность в том, что он хотел ее изнасиловать, оказалась несколько поколебленной. Девушка, обыкновенная порядочная девушка, воспитанная в Англии, рассматривает себя как личность, которую нельзя осквернить, которую охраняет общество и которая сознает свои права. Каковы ее моральные качества, не имеет в данном случае никакого значения; она все равно «охраняется», если так можно выразиться, пока сама не выберет кого захочет. Перл читала множество сообщений в газетах о «Нападении на медицинскую сестру в поезде» и т. д. и даже получала удовольствие от чтения этих статеек — это вносило в новости какое-то разнообразие, но она не представляла, что подобное может случиться с ней самой. Теперь, при свете дня, она принялась раздумывать над тем, уж не слишком ли она забила себе голову всякими газетными происшествиями, может быть, зря поддалась панике, без надобности поставила себя в глупое положение.

Но сомнения не давали ей покоя. Ее невозмутимость как рукой сняло. Жизнь за какие-то полчаса показалась ей грязной и таящей множество опасностей. И за это короткое время она утратила не только уверенность в своей безопасности, но и в какой-то мере уверенность в себе.

Бог, или Маленький Божок, или Всемогущий Бог, как бы он себя ни именовал, не выходил у нее из головы, и она ничего не могла с этим поделать. Его красивая голова, глубоко сидящие темные глаза — жадные, полные огня, дикие глаза, — его прекрасное тело, в котором так все гармонично и слаженно, покрытые мягкими волосами ноги, гладкая смуглая кожа. И руки, пальцы, сильные, хищные, бесстыдные пальцы, ощупывающие ее тело, с молниеносной быстротой расстегивающие ее одежду, ласкающие ее грудь, сжимающие ей горло.

Твердые, как железо, пальцы опаснее во сто крат, чем железо, потому что они не только наносят рану телу, они ранят нечто и в душе.

Рэйчел была всегда слишком занята домом, слишком погрязла в быте, слишком неорганизованна и слишком привязана к своим детям, чтобы уделять внимание Перл, но вечером пришел с работы отец, посмотрел на дочь и послал за доктором Спуром, который явился часа через два и сказал, что у Перл высокая температура и воспаленное горло, и предписал ей два дня лежать в постели. Это была катастрофа, потому что следовать предписанию врача — значило сорвать полет в Женеву ранним утренним рейсом в субботу.

После ухода врача отец вошел к ней в комнату поговорить. Мистер Фридель был невысокого роста — свой высокий рост Перл унаследовала от матери, — но вся семья считала, что наружность у него внушительная; прекрасный свежий цвет лица, уже начинавшая седеть небольшая бородка клинышком; весь его облик дышал достоинством. Перл считала, что он выглядит крупным финансистом, врачом-хирургом или даже дипломатом. Он всегда во всем отличался аккуратностью, держался спокойно, сдержанно, всегда был тщательно одет. Перл часто видела, как он в летний вечер шел по улице — ладный почтенный мужчина, весь подтянутый, — и всегда с радостью сознавала, что этот видный мужчина ее отец, но при этом недоумевала, почему он всего только помощник бухгалтера.

Выкурив небольшую сигару, мистер Фридель сказал:

— Ты где-то поранила себе шею, Перл?

— Шею? А, это пятно. Похоже на синяк, правда? Не знаю, откуда он у меня.

— С кем ты гуляла вчера вечером?

— С двумя подружками из нашего магазина. Они проезжали на машине и захватили меня с собой.

— Доктор Спур спросил меня, не перенесла ли ты какое-нибудь потрясение?

— Что?.. — Она засмеялась, но от смеха ей стало больно и она замолчала. — Вот если я не улечу на самолете в субботу — это будет для меня самым ужасным потрясением.

— Рэйчел сказала, что твои туфли были в грязи.

— Мы поужинали в ресторане в Челси, а потом поехали прокатиться через Кестон. Там мы немного прошлись. Вечер был чудесный.

Он сложил на груди руки и внимательно посмотрел на дочь.

— Я не хочу быть излишне любопытным, но, думаю, ты меня простишь. Тебе еще только девятнадцать, и так как матери твоей нет в живых… Порой приходится за тебя волноваться.

— Все в порядке, папочка. Не беспокойся.

Он прищурился и своими старчески-близорукими глазами обвел комнату.

— Как жаль, что у тебя нет брата такого же возраста, кого-нибудь, кто бы мог за тобой присматривать в компании. Была бы жива твоя мать…

Они помолчали. Он сказал:

— Порой мне кажется, у нас тут неподходящее соседство.

— Соседство? А что в нем плохого?

— Так, ничего. В своем роде даже неплохое. Почтенные люди. Только тут тебе не с кем встречаться. Взять хотя бы эту твою поездку — в Зерматт. Молодые клерки, электротехники и прочий народ. Хотелось бы кого-нибудь получше.

Интересно, что бы он сказал, если бы увидел меня вчера вечером, подумала Перл.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего. А что?

— Ты вдруг покраснела.

— Это, наверное, из-за температуры. Нет, серьезно, папа, ты должен уговорить доктора Спура позволить мне лететь! Ничего со мной не случится. В конце концов, это ерунда — красное горло и жар. Вот доберусь до Зерматта, и все как рукой снимет. А если я не улечу этим рейсом — это будет хуже всякого бедствия.

— А вдруг ты совсем разболеешься — вот уж действительно будет бедствие. — Он встал, потеребил бородку и снова взглянул на дочь. — Посмотрим. Лыжи требуют усилий, можно и перегреться, и промерзнуть. Ну, посмотрим. Может, завтра тебе станет лучше.

К ее досаде, в пятницу ей не стало лучше. Температура по-прежнему оставалась высокой, и доктор Спур даже мысли не допускал, чтобы она встала с постели. В совершенной панике она советовалась с Хэйзел, и в последнюю минуту отъезд пришлось отложить. А в субботу, когда уже было поздно, температура вдруг упала, и Перл, еле передвигая ноги, бродила по квартире, с нетерпением ожидая прихода отца. Вернувшись домой, он сказал, что достал ей билет туристского класса на ночной рейс в понедельник. Обошлось дороже, чем лететь с группой в пятницу, но он шепотом сообщил ей, что оплатит разницу, если она скроет все от Рэйчел.

Но на этом ее неприятности не кончились, потому что самолет попал в туман и его повернули на Цюрих, в Женеву он прилетел с опозданием на четыре часа, и она боялась, что и вторник тоже пропадет для лыж. В самолете она сидела с полным пожилым джентльменом, который пришел, по-видимому, в панику от мысли, что самолет может потерпеть аварию. От возбуждения он стал с ней разговаривать, а она, тоже в возбуждении, отвечала ему. Нельзя сказать, чтобы причина их волнений была одинаковой, но когда у тебя отпуск всего раз в году и три дня из этого отпуска оказались потерянными и когда, если не считать одной недели летом — срок слишком короткий, чтобы по-настоящему отдохнуть, — ты знаешь, что отпуска у тебя не будет еще целых двенадцать месяцев, — вот тут-то страх потерять из отпуска еще лишний день становится ничуть не меньшим, чем страх потерпеть аварию.

В конце концов она добралась до Зерматта во вторник вовремя — можно было еще успеть походить на лыжах, и Хэйзел с Крисом встретили ее так, словно между ними никогда и не было никакой ссоры, к тому же все воскресенье и часть понедельника валил сильный снег, погода прояснилась во вторник лишь с утра, и она провела десять превосходных дней и взбиралась на самые высокие склоны и впервые научилась как следует подниматься на гору елочкой. Она приглянулась инструктору, и он давал ей дополнительные уроки по горнолыжному спорту, и при этом бесплатно, а по вечерам они ужинали, пили и танцевали, и время проходило так прекрасно, что она позабыла о доме и за все время написала всего три открытки. И лишь в самый последний день она с тоской задумалась о каждодневной рутине и однообразии своей жизни, о своей скучной, ничего не дающей ни уму ни сердцу работе.

Но порой в душу ей закрадывался страх, он глодал ее, словно червь. Страх при мысли о том, что Маленький Божок, возможно, будет поджидать ее, когда она вернется домой.

Но он ее не поджидал, и, разумеется, она снова погрузилась в свою ежедневную рутину, как это происходит с каждым после чудесно проведенного отпуска.

Но отдых каким-то образом лишил ее душевного равновесия. Работа, которая была не лучше и не хуже многих других, стала казаться ей теперь скучной и надоедливой. Долгие часы стояния на ногах, вынужденная вежливость с придирчивыми пожилыми покупательницами, выбирающими дорогие духи, общение с остальными девушками-продавщицами, которые, казалось, ничем от нее не отличались, — молодые, в чем-то счастливые, в чем-то несчастные, поочередно то скучающие, то возбужденные, постоянно мечтающие о мужчинах, но не о первых встречных; болтающие о тряпках, косметике, деньгах и снова о тряпках, о поклонниках и опять о тряпках; чувствовать себя затерянной среди полутора тысяч служащих; каждое утро втискиваться в переполненный автобус, затем в поезд и снова в автобус, тратить целый час на дорогу; каждый день съедать дешевый завтрак в столовой на седьмом этаже; каждый вечер снова втискиваться в автобус, затем в поезд и снова в автобус; приходить домой и попадать в относительный комфорт и покой, в относительно неудобную и убогую обстановку, в ограниченный удушливый мирок, где живешь, словно в клетке. Деньги. Вечная нехватка денег. Еженедельный конверт — зарплата с удержанием. Деньги, забота о нарядах, ежедневная дорога. Снова деньги.

Как только мне исполнится двадцать один, размышляла она, придется откровенно поговорить с отцом: нельзя же тратить столько времени на дорогу. Может, подумать о том, чтобы переменить работу: от этого стояния у меня ломит спину — я слишком высокая. Но куда податься? Рост у меня подходящий для манекенщицы. Но там ведь нужна не женщина, а скелет. На машинке я печатать не умею, поэтому секретарша отпадает. Школьный аттестат с хорошими отметками, да только по гуманитарным предметам и по географии. Вот стукнет мне двадцать один, и я отсюда перееду. Но ждать еще целых тринадцать месяцев.

В один прекрасный день, вскоре после ее возвращения, в магазин зашел полный пожилой джентльмен, с которым она летела в самолете, и купил флакон духов. На нем был клетчатый костюм, еще больше подчеркивавший его полноту, и ей припомнилось, что костюм, в котором он летел в самолете, был тоже клетчатый, но только не такой крикливый, как этот. Он настоял, чтобы его обслуживала именно она, и держался с ней необычайно дружелюбно.

Молодой человек по имени Джеральд Воган начал осаждать ее звонками, и она несколько раз встречалась с ним. Она познакомилась с ним на вечеринке в Хэммерсмите, которую Д. Г. Эванс иногда устраивала совместно с фирмой Хэрродс. Джеральд работал у Хэрродса, но, несмотря на его безупречную наружность и блиставшие белизной манжеты — во всем Найтсбридже нельзя было отыскать таких белых манжет, — он, будучи приверженцем крайне левых взглядов, питал ненависть ко всему английскому и американскому, и в скором времени это ей порядочно наскучило и в качестве единственной темы для разговора просто приелось. Поэтому она начала избегать с ним встреч.

Прошло две недели, и на ее имя в отдел корреспонденции магазина пришло письмо. Хотя адрес на конверте был напечатан на машинке, само письмо было написано от руки. Наверху стояло: «Кадоган-Мьюз, 26», а в самом письме говорилось:

«Дорогая мисс Фридель,

В следующий четверг я приглашаю несколько своих друзей на концерт в Уигмор-холл, где будет исполняться моцартовский квинтет для кларнета. Зная, что вы питаете любовь к этому инструменту, я подумал, не захотите ли вы к нам присоединиться. Мы собираемся в 7.45 в Уигмор-холле (начало концерта в 8 ч). После концерта будет ужин.

Искренне ваш Уилфред Энджелл».

Вот-те раз, ну кто бы мог ожидать? Это ее позабавило, даже обрадовало в какой-то мере, показалось лестным. Пусть некоторые и сочтут это скукой, но все-таки разве не честь получить приглашение от такого, несомненно, респектабельного джентльмена, как мистер Энджелл? Хейзел в числе прочих всегда считала ее снобом, но разве это снобизм — любить самое лучшее, хотеть самого лучшего, радоваться общению с образованными, хорошо воспитанными людьми, людьми, занятыми важными делами, которых не заботят такие пустяки, как очередная получка или очередной поклонник? Перл всегда нравились люди, обладающие хорошим вкусом, хорошими манерами, хорошим воспитанием. Отец поощрял в ней эти склонности и мечтал, чтобы она тоже усвоила все эти качества.

Как бы там ни было, но она ни разу не слушала квинтет Моцарта, а мысль о том, что она услышит музыку в исполнении пяти кларнетов, показалась ей очень заманчивой. Она ответила на письмо согласием.

Прошла неделя, и дни стали удлиняться, и она больше не виделась с Джеральдом Воганом; но однажды ночью ей приснился Маленький Божок в виде некоего раззолоченного идола, сидящего со скрещенными ногами в храме, а она курила ему фимиам.

Она сказала отцу о приглашении и позвонила своей подружке Пэт Чейли, у которой была своя квартира, и Пэт сказала, пусть приходит, пожалуйста, она рада, если Перл согласна поспать ночь на раскладушке.

В четверг магазин работал допоздна, и она переоделась в гардеробе, расположенном в подвале, и, поскольку магазин с черного хода почти соседствовал с Уигмор-стрит, она дошла до концертного зала как раз вовремя.

Он уже был на месте и, как она правильно угадала, не в визитке. Но, слава богу, на этот раз он хоть не облачился в ужасный клетчатый костюм, а в синем он не казался таким толстым. Он поздоровался с ней вежливо, но сдержанно, словно приветствовал ее от лица кого-то другого; рука его была горячей; не хочет ли она раздеться, спросил он, и она ответила, нет, спасибо, и тогда он направился с ней в зал. Походка у него была внушительная, словно он привык чувствовать себя хозяином положения. И только когда они шли уже по проходу между рядами кресел, он вдруг сказал:

— Да, кстати, мистер и миссис Симон Порчугал в последний момент не смогли прийти, поэтому, боюсь, мы с вами будем в одиночестве.

Концерт оказался просто сказочным. Пережив вначале некоторое разочарование оттого, что в оркестре оказался всего один кларнет, Перл постепенно вся ушла в музыку и совершенно позабыла о своем спутнике. Но во втором отделении концерта, которое состояло в основном из произведений некоего Хауэллса, восторг ее заметно ослаб, она вернулась на землю и стала думать об обыденных вещах.

После концерта обещан ужин. А, брось Перл, не прикидывайся. Ведь на уме у тебя Маленький Божок, вот кто. А этот тучный, пожилой, процветающий стряпчий? Она явно произвела на него впечатление там, в самолете, этим все и объясняется, но все же… Сколько ему лет? Возможно, из-за полноты он кажется старше своих лет. Не древний, конечно, но старый. Пятьдесят с лишним? Перл довольно плохо разбиралась в возрасте мужчин, которым перевалило за тридцать. Хорошая кожа, здоровый вид, густые коричневатые волосы, зачесанные по моде и лишь чуть тронутые сединой на висках. Довольно представительный на старомодный манер. Производит внушительное впечатление, примерно как ее отец. Но надо же такой толстый. Развалился на своем месте, даже ее потеснил. Держится как Годфри, тогда в ресторане в Челси. И все-таки как он непохож на Годфри. Да и слава богу. Это настоящий джентльмен.

После концерта они прошли пешком до ресторана в конце Уигмор-стрит. «Не самый модный, — сказал он, — но кухня у них превосходная». — Однако Перл была разочарована. Ресторан не шел ни в какое сравнение с тем, куда водил ее Годфри Воспер. Мистер Энджелл поглотил вдвое большее количество блюд, чем она, за одно и то же время, и, хотя манеры его за столом были хорошими, они не отличались той утонченностью, которой ее учили.

Он вел себя с ней очень галантно, все время называл ее «мисс Фридель», относился к ней с уважением: именно такое отношение ей и нравилось, но она его редко встречала. Однако она обнаружила, что по характеру он вовсе не такой общительный человек, каким показался ей в самолете. Она чувствовала, что он ее прощупывает, все время осторожничает, боится перейти на чересчур дружеский тон. Под конец ужина он спросил ее, давно ли она увлекается игрой на кларнете.

— О, я вовсе на нем не играю, — сказала она. — Я люблю этот инструмент, но у меня нет его. Я несколько раз пробовала играть на кларнете, вот и все. Мне очень нравится кларнет. Кстати, откуда вы узнали, что меня интересует этот инструмент?

— Вы упомянули об этом, когда мы летели в самолете.

— Разве? — она не помнила. — Я однажды купила старую флейту, но у меня, правда, не было времени учиться играть и к тому же мы живем в небольшом доме. У меня есть сводная сестричка, и она рано ложится спать.

Он надул полные щеки и с удобством вытянул ноги.

— Жаль. Я наблюдал за вами во время концерта. Вы были увлечены музыкой.

— О, мне бы так хотелось играть на кларнете! Это мое самое заветное желание. Но теперь уже поздно об этом думать… А вы играете, мистер Энджелл?

— Отнюдь нет. — Он поспешно положил себе на тарелку два последних тоста, пока официант не унес их. — Как видите, я люблю музыку. Но мое хобби — другой вид искусства. Я коллекционирую мебель, старинную мебель, и картины. — Он сосредоточенно грыз тост. — Когда-нибудь я вам их покажу. В этих вещах я специалист.

Так шла их беседа. Подали счет, и он оплатил его, дав на чай пять шиллингов. Но в этом ресторане его, по-видимому, хорошо знали, и она сочла, что сумма чаевых была достаточной. Постепенно удалось заставить ее разговориться. Не часто случалось, чтобы мужчина, к тому же интеллигентный и весьма приятный, задавал ей такие вопросы, какие задавал он, и выслушивал бы ее ответы с таким льстящим ей вниманием. Он очень умело ставил вопрос, который вызывал ее на спор, а затем, само собой разумеется, ей приходилось аргументировать свою точку зрения. Вероятно, он пользовался таким приемом в своей адвокатской практике. А тут еще и выпитое алжирское вино слегка бросилось ей в голову.

Ей все еще с трудом верилось, что этот почтенный богатый джентльмен…

— Вы как-нибудь непременно должны прийти и взглянуть на мои картины. — Она знала, что многих сорока- и пятидесятилетних мужчин еще очень и очень интересовал этот вопрос, но ей почему-то казалось, что он не относится к такому типу. У нее мелькнула мысль, уж не собирается ли он взять ее к себе в секретарши?

Наконец он взглянул на часы и сказал, господи, мне пора, мы очень приятно провели время, могу ли я вас куда-нибудь подвезти? И она сказала, ну что ж, если вам по пути, и он сказал, да, разумеется, я заказал машину на одиннадцать тридцать.

И он с шиком подвез ее к дому подруги, хотя машина оказалась старомодной и неуклюжей по сравнению с той, которую одолжил или украл Маленький Божок. Они подъехали, и он сказал:

— Я очень приятно провел вечер. Вы не возражаете пообедать у меня в следующую пятницу в восемь вечера?

У нее мелькнула мысль: ну вот, то самое, ну и фрукт, никогда бы не подумала. Что же мне ответить? Но не успела она произнести и слова, как он добавил:

— Я пригласил еще четверых друзей, думаю, что уж кто-нибудь из них обязательно явится.

Она взглянула на него и впервые за все время заметила в его глазах задорный огонек. Она рассмеялась и сказала:

— Благодарю вас, мистер Энджелл. С удовольствием. И спасибо вам за сказочный вечер.

На следующий день она с Пэт Чейли отправилась вечером в кино и вернулась поздно, и, так как на остановке не оказалось автобуса, она решила пройтись пешком. До дому было всего двадцать минут ходьбы, да и ночь стояла ясная, лунная. Когда она пришла, отец уже лег спать, а Рэйчел сказала ей:

— Тут заходил молодой человек, часов в семь, спрашивал тебя. Я сказала, что тебя нет дома.

Перл намазывала себе сандвич.

— Он назвался?

— Нет, он не назвал себя и не сказал, что ему нужно.

Перл было не так уж трудно догадаться. Джеральд Воган пытался уговорить ее принять участие в какой-то сидячей забастовке перед зданием американского посольства. Она вздохнула. Наверное, она никогда не встретит подходящего молодого человека, который ведет себя нормально. Ей попадались либо политические агитаторы, либо сексуальные маньяки, а то и такие, что удирали с танцев и напивались…

— Какой он из себя? — коротко спросила она.

— Небольшого роста. Худощавый. Броско одет, но они теперь все так одеваются, в наше время молодые люди не выряжались, словно петухи. Со шрамом над бровью. Жаль, что ты запоздала. Почему ты не ходишь в кино в Кройдоне? Это гораздо дешевле.

Пилка для хлеба скользнула мимо булки, чуть не порезав ей большой палец. Перл сосала кончик пальца. — Что ему понадобилось?

— Я же сказала, он позвонил в дверь и спросил тебя, и я ответила, что тебя нет дома. На большой машине. Зеленая машина с широким задним стеклом. По мне — слишком показная.

— И он ничего больше не сказал?

— Нет, сказал, что заедет попозже вечером. Но я полагаю, для визитов уже поздно.

Перл глянула на часы. Смешно, право. Пальцы ее дрожали, и она никак не могла взять себя в руки. Она внимательно вгляделась в циферблат часов. Четверть двенадцатого. Она вспомнила, как шла пешком одна до станции при свете луны. Разумеется, вся улица освещалась, но, поскольку район был застроен давно, освещение было слабоватым. Когда она свернула на Севеноукс-авеню, там было совсем безлюдно, как всегда по обочинам стояли ряды машин, но зеленого чудовища с его Божком за рулем среди них она не заметила.

Она откусила сандвич, но аппетит вдруг пропал.

— Я устала, лучше поем в постели. Если… если этот человек снова явится, скажи ему, что я уже в постели и сплю, хорошо?

Рэйчел спросила:

— Значит, ты его знаешь?

— Да, я пару раз с ним встречалась. Но он не в моем вкусе.

— Пожалуй, верно, это не твой тип. Так я постараюсь от него отделаться, да?

— Да, пожалуйста.

— Если ты не моя дочь, не думай, что я за тебя не отвечаю, — продолжала Рэйчел. — Твой отец обвинит меня, если ты попадешь в беду.

— Да нет, не стоит волноваться. Ни в какую беду я не попала.

— Твой отец человек в высшей степени порядочный. Ты это знаешь. Может, оттого, что он родился не в Англии. Он прожил в этом доме двадцать два года, и все соседи на этой улице его уважают. Вечно слышишь: «Доброе утро, мистер Фридель», «Добрый вечер, мистер Фридель». И оба наши мальчика ходят в среднюю школу. Поэтому веди себя осторожней, как ради него, так и ради самой себя.

— А когда я давала ему повод для волнений? Когда?

— Нет-нет… — Рэйчел закивала головой, на лоб упала прядь крашеных волос. — Ты всегда была разумной девочкой. Но в последнее время стала более скрытной, не говоришь, куда идешь или где была. Твой отец это заметил. А ты хорошенькая, хотя и слишком высокая, — тут недолго и в беду попасть.

Спальня Перл выходила окнами на улицу, и, прежде чем выключить свет, она задернула шторы и посмотрела через щелку в окно. Кругом было безлюдно и тихо. Но тут она увидела бегущего человека. Сердце ее бешено заколотилось. К счастью, фигура промелькнула мимо, и она снова стала глядеть направо и налево, не прячется ли кто-нибудь за стоящими у тротуара машинами.

Но никого не было, и он так и не появлялся. В субботу и воскресенье он тоже никак не давал о себе знать.

Ее работа начиналась без четверти девять, а это означало, что из дому ей нужно было каждое утро выходить в половине восьмого, чтобы доехать на автобусе и успеть на поезд в 7.55.

Следующий понедельник перевернул все.

Когда он сел рядом с ней в поезде, она была уже наполовину готова к встрече. Беда в том, что любая подготовка не избавляет от испуга, потому что к самому событию подготовиться невозможно, ждешь только, что оно должно произойти.

Вагон был без купе, такой, где пассажиры сидят по двое с каждой стороны напротив друг друга, а посредине проход. Он, должно быть, стоял рядом позади нее, потому что, когда подошел поезд, началась обычная толкучка и в одно мгновение все места оказались заняты и проходы забиты. Поэтому при всем желании она не могла встать и уйти, и так они сидели в полном молчании до тех пор, пока поезд не застучал по рельсам. Двое сидящих напротив мужчин делового вида с трудом развернули в этом стесненном пространстве газеты. Перл открыла сумочку, вынула роман в карманном издании и принялась за чтение.

— Тебя вчера вечером не было дома, — сказал он.

Черный свитер и черные габардиновые брюки, рубашка цвета сливы, желтый галстук. Прошел месяц, как она с ним виделась, и он показался ей совсем не таким, каким она его помнила, и в то же время это был Божок, собственной персоной. Менее опасный, более простой, совершенно заурядный; шоферишка какой-то, профессиональный боксер низшего разряда; неприятный голос, неотесанный, дешевка да и только. Как она могла вообще обратить на него внимание? К тому же еще и бояться. Но все тот же красивый профиль, те же темные живые глаза, гладкая, смуглая кожа, буйная шевелюра, олицетворение энергии, пылкой эгоистичной энергии, так и прущей из каждой его поры; упругие мускулы, сильные, ищущие руки, быстрые, как рапира, полные жизни, нахальные. Она согнула обложку, пошире открыла книгу.

Он сказал:

— Как прошел отпуск? Сногсшибательно? Хорошо походила на лыжах? Я был занят. А то бы пришел раньше.

Понизив голос, она ответила:

— Я не хочу с вами разговаривать. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

— Да брось! Может, тогда вечером я немного перегнул. Но ты напрасно поддалась панике. Я бы тебя и пальцем не тронул. Честно. Это не в моих правилах.

— И не в моих тоже.

— Ну, хорошо, извини меня за тот вечер. Я же сказал. Извини меня. Мы просто друг друга не поняли, верно?

Сосед напротив свернул «Дейли телеграф» и взглянул на них.

Годфри продолжал:

— Здорово ты меня в тот вечер обвела вокруг пальца. Как ты добралась до дому?

Она не ответила.

— Не хочешь со мной знаться потому, что я простой шофер? Придаешь этому значение? Дружишь с важными шишками, с мелкотой не водишься? Это временно, дай только взять разгон. Все боксеры подрабатывают, пока им не улыбнется судьба. А мне уже недолго ждать, это уж точно. В следующем месяце у меня бой с Бобом Сандерсом.

— Прошу вас, оставьте меня, — повторила она. — Не знаю, как у вас хватило наглости, бесстыдства прийти и…

— Что? Мы просто не поладили прошлый раз, вот и все. Я же сказал, что прошу прощения. После такого боя, как в тот вечер, чувствуешь себя, словно пьяный, никак не можешь расслабиться. Не можешь, и все тут, а встретишься с девушкой — и помогает. Аж за живое берет, вот как. Поэтому мы тогда и не поладили. Но в следующий раз все будет по-другому. Можешь на меня положиться!

Поезд с грохотом мчался вперед. Рука его дотронулась до ее руки. Словно прикосновение железа, но железа, в котором заложено что-то магнетическое. Она чувствовала себя словно загнанное животное. А что, если сказать: этот человек ко мне пристает! Будьте добры, попросите его оставить меня в покое. «Дейли телеграф» и «Миррор», сидящие напротив, придут в замешательство, будут недовольны. В чем ты его, собственно, обвиняешь? Те синяки и царапины давным-давно прошли.

— Я сегодня весь день свободен, — сказал он. — Впервые за много недель. Можем обколесить весь город. Классно поужинаем. И я тебя пальцем не трону. Ей богу. Слово Годфри.

Станция Клэпэм. Что ее ждет, когда они приедут на вокзал Виктории?

— Ты совсем не такая, как другие чувихи… другие девушки. Это кое-что значит. Честное слово, ты меня раззадорила. Никогда со мной такого не бывало, поверь мне. Я все время думаю о тебе. А ты-то хоть раз обо мне вспомнила?

Тут она посмотрела на него, глаза их встретились.

— Нет.

— Нет? Честно?

За свою сравнительно короткую жизнь она привыкла к любым взглядам — от почтительно джентльменского восхищения до неприкрытой похоти, но так на нее еще никто не смотрел. Маленький черный леопард, выжидающий, когда покроет свою самку.

Она сказала:

— На вокзале, Годфри, не ходите за мной, не то я обращусь к первому же полицейскому. Я не вру. Так и знайте. Я не могу больше выносить вашего вида, поэтому прошу вас — убирайтесь прочь и оставьте меня в покое!

Ей стоило немалых усилий выговорить это, и она откинулась назад на сиденье, еле переводя дух и испытывая слабость и тошноту. Он молчал, пока они не въехали на мост. Тут он сказал:

— Ладно, Устричка, на этот раз я тебя послушаюсь. Но ты от меня так просто не отделаешься. В этом я готов тебе поклясться. Ты мне засела в душу, и думаю, что и я тоже засел тебе в душу, хотя ты этого и не признаешь. Глубоко засел. Поразмысли об этом. Мы с тобой еще встретимся.

В это утро она продала не тот номер помады, разбила дорогой флакон с туалетной водой и прозевала покупательницу, потому что не проявила должного внимания к даме, которая желала получить совет. Но Годфри опять не появлялся целую неделю, и она начала надеяться, что сумела отделаться от него навсегда.

Наступил четверг и обед на Кадоган-Мьюз. Волнуясь и боясь опоздать, она явилась раньше назначенного часа, но все четверо гостей уже были в сборе. Особняк был роскошный, но мебель показалась ей несколько странной, большинство предметов из светло-коричневого полированного ореха с большим количеством всяких завитушек и золотых украшений и с мраморными досками. Создавалось впечатление, будто ты очутился в одной из мебельных лавок в Найтсбридже. И комнаты были настолько заставлены мебелью, что почти невозможно было двигаться, без того чтобы на что-то не наткнуться. А на стенах было навешано картин больше, чем в Национальной галерее. Даже в туалете висело пять картин.

Другими приглашенными были некие мистер и миссис Бриан Аттуэл; он — какая-то видная фигура на телевидении и в театре; и мистер и миссис Симон Порчугал, молодая пара лет под тридцать, обоим не откажешь в уме и практичности. Он — агент по продаже земельных участков, совершенно, правда, непохожий на тех агентов, с которыми Перл приходилось встречаться прежде. Во время обеда она испытала несколько неприятных минут, когда не знала, ту ли взяла вилку, и т. п., но все в общем сошло благополучно. К счастью, разговоры не смолкали, так что ей не пришлось говорить слишком много. За столом прислуживал лакей, но Перл осталась о нем невысокого мнения и приметила, как мистер Энджелл раза два кинул на него раздраженный взгляд.

И только под самый конец вечера она поняла, что он и сам нервничает. Это было для нее неожиданностью, потому что, не считая встречи в самолете, он всегда казался ей очень уверенным в себе, если не сказать больше; шагая, он еле взирал на других, словно некий восточный султан, а говорил всегда так, словно знал, что не встретит никаких возражений. И уж, само собой разумеется, он был куда богаче, чем она могла даже предположить. Он сказал, что отдавал восемь своих стульев на выставку, устроенную в прошлом году в павильоне в Брайтоне. Он участвовал в каких-то крупных сделках по продаже земельных участков совместно с мистером Порчугалом. Недавно он выступал защитником мистера Аттуэла в процессе, связанном с профсоюзом актеров, и при этом упоминались известные имена.

Перл не могла принимать участия в этих разговорах, хотя мистер Энджелл, будучи человеком хорошо воспитанным, делал все, чтобы она не чувствовала себя лишней. Она сидела справа от него и, по мере того, как робость ее понемногу проходила, стала подмечать его привычные жесты. Он то и дело потирал один о другой большой и указательный пальцы левой руки, словно раскатывал хлебный мякиш; он брал в руку бокал с вином, чтобы поднести ко рту, но вдруг останавливался и пускался в пространные рассуждения, так что создавалось впечатление, будто он собирается предложить какой-то длинный тост. И он слишком часто мигал глазами. Для его возраста у него были хорошие густые ресницы, и он то и дело прикрывал ими бесцветные глаза.

Обед длился очень долго, еда была отменной, подавались самые изысканные блюда, которых она раньше никогда не пробовала, и вино, а под конец ликеры. Но вечер в конце концов подошел к концу, и обнаружилось, что на этот раз мистер Энджелл заказал машину, чтобы отвезти ее на квартиру к Пэт Чейли, и она снова вернулась с шиком, у нее слегка кружилась голова, но она была удовлетворена вечером, проведенным в роскошной обстановке, которая пришлась ей по вкусу. На нее произвело впечатление все: богатство, культура, беседы за столом, но она по-прежнему была несколько озадачена всем происходящим. Несомненно, мистер Энджелл увлечен ею и хочет ей это показать с помощью всех этих благородных жестов с целью ее развлечь. Она, соответственно, была польщена и даже благодарна ему за это, но никак не могла взять в толк, чем все это может кончиться.

Расставаясь, она мило поблагодарила его за вечер, а на следующий день, заглянув в книгу этикета, написала письмо, где снова поблагодарила его. Прошли три недели, и чуть ли не каждый день она ждала от него ответного письма с предложением снова встретиться. И каждый день в течение какого-то времени, хотя она и уверяла себя, что это глупо, она ожидала увидеть Маленького Божка, поджидающего ее где-нибудь за углом.

Но под конец она свыклась с мыслью, что никогда больше не услышит ни про того, ни про другого, что оба они бросили ее так же быстро, как нашли, — каждый по-своему каким-то непонятным загадочным путем.