Прошел август, за ним сентябрь. Главный инспектор сыскной полиции Моррисон по-прежнему испытывал неудовлетворенность, но старался не выказывать своих чувств. Прежде всего было трудно решить, стоит ли вообще выдвигать обвинение против Энджелла, а затем, позже, возникли дальнейшие колебания, стоит или не стоит продолжать расследование. Моррисон и его помощник посетили прокурора и вместе с ним подробно обсудили целый ряд сомнений Моррисона: а) задержка в двадцать минут при вызове полиции. Что произошло в этот промежуток времени? Не слишком ли долго для того, чтобы прийти в себя и набрать номер 999? В чем дело? б) у Моррисона имелось подозрение, что между Брауном и миссис Энджелл существовали более тесные отношения, чем она утверждала, но это было только подозрение. Ее подруга Хэйзел Бойнтон намекала на то же, но при дальнейшем допросе миссис Энджелл осталась непоколебимой в своих показаниях. Других доказательств не имелось; в) отчего боксер со столь тренированными кулаками приносит с собой старый револьвер, угрожающе размахивает им и тем не менее в решительный момент позволяет человеку вдвое старше себя и слабее отобрать оружие и каким-то образом оказывается убитым с помощью этого оружия?

Однако если револьвер принадлежит Энджеллу, то ничто не подтверждает, что он его недавно купил, и казалось в высшей степени маловероятным, чтобы соблюдающий законы и безупречной репутации стряпчий держал у себя револьвер годами, не имея на то разрешения.

Более того, отпечатки пальцев на револьвере принадлежали только Энджеллу и Брауну. Если миссис Энджелл каким-то образом и заполучила револьвер и убила Брауна, а муж взял ответственность на себя, не было никакой возможности это доказать. А при отсутствии подобных доказательств приходилось принимать защиту таковой, какова она есть, и не пытаться проникнуть глубже.

Трудно было решить, стоит ли передавать дело следователю по уголовным делам, намекнув, что полиция отказывается от обвинения. Но чтобы отказаться от обвинения, после того как оно уже выдвинуто, необходимо иметь абсолютную уверенность. В конце концов, прокурор объявил:

— Пусть расследование идет своим ходом. Пусть дело публично заслушивают. Это лучше всего. В данном случае профессия Энджелла только вредит ему. Надо сделать все возможное, чтобы снять малейшее подозрение в том, что закон покрывает закон.

…Ничто так не содействует развитию солидарности между людьми, как чувство общей опасности. Уилфред и Перл, обитавшие совместно в атмосфере медленно затухавшей ненависти, тем не менее были привязаны друг к другу надолго отложенным судом и в результате подозрений полиции были вынуждены советоваться, обсуждать и хитрить. Можно обитать во вражде, но никак не во вражде молчаливой, если одного из вас только что вновь допрашивала полиция и задала новые вопросы, которые могут повлиять на исход процесса.

Это было жаркое и мучительное лето. Выдержав самое трудное испытание, Энджелл счел необходимым, смело презрев неловкость, лично и активно участвовать в делах фирмы. В конторе он никогда не избегал разговора с газетчиком, но избегал бывать в своем клубе. В результате он чаще бывал дома, что усугубляло страдания Перл. Иногда она тоскливо задумывалась над тем, что заставило ее столь лихорадочно добиваться его спасения, почему она не предоставила ему самому отвечать за последствия своего поступка. Осторожно расспрашивая и прислушиваясь ко всему, она выяснила, что тогда его могли бы обвинить в предумышленном убийстве. В таком случае это, возможно, означало бы тюремное заключение на несколько лет, как он тогда и говорил. Могла бы она жить наедине со своей совестью, известная всем как неверная жена, зная, что ее муж томится, а может быть, умирает в заключении за поступок, которому она виной? В таком случае она, по крайней мере, освободилась бы от него, чтобы жить своей жизнью, о чем часто так страстно мечтала. Но что это была бы за жизнь?

В Каннах, после роскошного лета, проведенного в лучших отелях Ривьеры, где он сорил деньгами, виконт Воспер купил у литовского князя Николаса яхту за тридцать тысяч фунтов — весьма выгодная сделка — и объявил, что следующие три месяца будет совершать круиз по Эгейскому морю. Сэр Фрэнсис Хоун заказал обширную пристройку к своему дому в Элефтерасе на Багамских островах и начал переговоры о покупке собственного самолета. Симон Порчугал купил для жены дорогую модель «мерседеса» в надежде успокоить ее нервы. В Хэндли-Меррик с рассвета до заката завывали электропилы, валившие буковые леса за усадьбой.

У Джуда Дэвиса недосчитывались одного боксера. Мир бокса жил своей жизнью без Маленького Божка, и скоро все позабудут о том, что он вообще существовал. Его имя исчезло из списков, и после двух внушительных побед Гудфеллоу занял его место. Джуд Дэвис никогда не вспоминал о нем, лишь Принцу недоставало Годфри: он привык к его грубоватым, но добродушным шуткам, как свыкаешься с присутствием гвоздя в ботинке.

Буши часто говорил о нем:

— Годфри. Помните Маленького Божка? Вот это был тип. Может, не всякому по душе, но зато какой пробивной! Такого не сыщешь!

Наверное, это было подходящей эпитафией. Единственный, другой близкий Маленькому Божку человек, услышь он слова Буши, согласился бы с ним горячо, страстно, с тоской на сердце.

Суд над Уилфредом Энджеллом, обвиняемым в непредумышленном убийстве Годфри Брауна, начался 9 октября во вторник в десять часов утра под председательством судьи мистера Смедли. Было решено поручить разбирательство дела Смедли, поскольку он никогда не встречался с Энджеллом на профессиональной почве.

Полиция проявила дотошность в подборе доказательств и свидетелей. Никакой пристрастности, никакого предубеждения не прозвучало в голосе обвинителя. Эрик Бергсон, королевский адвокат, и мистер Айвен Робертс, представитель от защиты, были в равной степени сдержанны и беспристрастны. Бергсон вызвал всего четырех свидетелей защиты: шофера Фреда Хита, доктора Амершема, Перл Энджелл и обвиняемого. Мистер Дж. К. Харвилл, королевский адвокат уголовного суда присяжных, установил факт, что Хит не присутствовал лично при нападении на обвиняемого, а от доктора Амершема добился показания, что телесные повреждения, нанесенные Энджеллу, носили легкий характер.

Когда Перл заняла свидетельское место и принесла присягу, мужчина с тяжелой челюстью, сидевший в последних рядах, прошептал:

— Господи боже мой, теперь я вспомнил, где видел ее раньше!

— Где? — спросил сидевший рядом Джуд Дэвис.

— Я видел ее как-то в тренировочном зале. Она разыскивала Годфри Брауна. Это было где-то в марте, вскоре после его матча с Кио.

— А разве тебе не показывали ее фотографию в июле?

— Да там она была вовсе не похожа. Честное слово, кто бы мог подумать!

Джуд вздохнул.

— Ну и что? Ну и что из этого, Пэт? Может, у них и были шуры-муры, у нее с Годфри. Ты ведь знаешь Годфри. Но встань ты сейчас и объяви об этом, разве что изменится?

— Господи боже мой, — сказал Принц, — на фотографии я ее совсем не признал.

Тем временем Перл дала свои показания, и вскоре ею занялся вежливый и почтительный мистер Харвилл. Сначала казалось, что единственным его желанием было облегчить страдания, которые выпали на ее долю. Только по прошествии некоторого времени она распознала в кое-каких его вопросах искусно замаскированные ловушки и забеспокоилась, догадываются ли о них присяжные. Перл недоумевала, куда клонит мистер Харвилл, и несколько минут, пока судья не остановил его, она словно балансировала на туго натянутой проволоке, не зная, сумеет ли удержаться.

Затем ее место занял Уилфред и стал давать показания со спокойствием, достоинством и самообладанием, поразившими ее и окончательно убедившими присяжных во всем том, о чем их старались до этого убедить. Она как-то выпустила из виду, что Уилфред находится в родной стихии. И перекрестный допрос мистера Харвилла ничуть не сбил его с толку. Да, он узнает револьвер. Нет, он никогда не видел его прежде, до вечера 22 июля. Нет, у него никогда не было собственного револьвера, даже во время войны. Они не выдавались военнослужащим сержантского состава. Нет, он никогда прежде не держал такого оружия в руках. Нет, он не знал, где находится предохранитель. Да, он видит его теперь, но, должно быть, револьвер, уже был снят с предохранителя, когда он оказался в его руках. Нет, он только раз нажал на спусковой крючок. Да, разумеется, он опасался за свою жизнь, ему показалось, что молодой человек обезумел от ярости.

Энджелла попросили снова подробно рассказать, как он отнял револьвер у Брауна и как Браун насмехался над ним, что револьвер не выстрелит. Нет, у него не имелось причин личного характера, чтобы неприязненно относиться к Брауну. Браун никогда и ни в чем не причинил ему вреда. Он боялся его, ибо боялся получить телесные повреждения и опасался за свою жизнь, он также беспокоился за свою жену. Его действия, когда он нажал на спусковой крючок, были просто актом самозащиты.

Во время допроса судья мистер Смедли проявлял все большее нетерпение и, в конце концов, прервал мистера Харвилла, как он сделал во время перекрестного допроса миссис Энджелл. Последнее слово было кратким, и судья тут же приступил к заключительной речи, будто только и ждал этого момента.

— Господа присяжные, вы заслушали показания по данному делу, и я не стану вас долго задерживать. Подсудимый обвиняется в непредумышленном убийстве и справедливо предстал перед судом. Он признался, что произвел выстрел, в результате которого был убит Годфри Браун, таким образом, этот вопрос не стоит перед судом. Ни одно лицо не имеет права лишить жизни другое лицо без того, чтобы дело не подвергалось всестороннему судебному разбирательству.

Обвиняемый, как вы знаете, является хорошо известным и уважаемым стряпчим, возглавляющим собственную юридическую контору. Всю жизнь он пользовался безупречной репутацией. (Судья всем своим видом выражал одобрение репутации Энджелла.) Во время войны он отлично служил в Европе и Африке. Но по своим склонностям он человек мирного склада и утонченных вкусов. И вот в его жизни появился молодой человек, выросший в приюте, — что, правда, ничуть не умаляет его, — но имеющий за собой провинность, пусть неподсудного характера, но тем не менее провинность, свидетельствующую о склонности к насилию и угрозам. Боксер по призванию, он был на определенный срок дисквалифицирован Британским советом по контролю над боксом за то, что в припадке гнева напал на своего менеджера.

Обвиняемый мистер Энджелл по характеру своей профессии обязан время от времени давать советы, и в прошлом году он указал больной женщине, теперь уже скончавшейся, на то, что ее вводит в заблуждение и обманывает вышеупомянутый боксер Годфри Браун. Как последствие этого совета — или, по крайней мере, так вообразил Браун — он не получил после смерти больной женщины ожидаемого наследства. Поэтому он затаил в душе чувство обиды и злобы против обвиняемого за то, что тот дал ей подобный совет, и решил отомстить ему имеющимися в его распоряжении средствами.

Вы уже знаете, как он попытался это осуществить — сначала с помощью угроз, а затем и физического насилия, — так что мистер Энджелл, человек средних лет и по роду своей деятельности сидячего образа жизни, был избит тренированным и безжалостным противником, на двадцать три года моложе обвиняемого.

А теперь обратимся к вечеру вторника 22 июля этого года. Браун, явившийся в дом Энджелла непосредственно после боя, в котором он сломал нос своему напарнику, — хотя, насколько мне известно, бой был только тренировочный, — ворвался в дом, где в то время находилась одна миссис Энджелл. Он терроризировал миссис Энджелл и мог нанести ей увечье, не вернись в тот момент мистер Энджелл. Мистер Энджелл, услыхав шум наверху и не догадываясь о его причине, поднялся на второй этаж и обнаружил Брауна в ванной комнате своей жены, где тот разбивал зеркало…

Все в порядке, думала Перл, он на нашей стороне, он поверил нашему рассказу, попался на удочку, как говорится, проглотил и приманку, и крючок, и леску, а теперь даже пересказывает все нашими словами. Все в порядке. Все в порядке, Уилфред, мучения кончились. Она взглянула на него — он сидел на скамье подсудимых, подперев подбородок рукой, пальцы прижаты к толстым губам, лицо осунувшееся, каким она его никогда не видела, — не то одутловатое лицо, каким оно было при смерти Годфри, страдания облагородили его, сделали более человечным, щеки похудели, на них залегли тени. Он изменился к лучшему, и даже волосы не поседели; она видела его утонченность, видела, какое впечатление эта утонченность производит на судью и присяжных. Она знала, что эта утонченность действительно ему присуща, но не сомневалась, что печальный опыт никак не изменит саму природу Уилфреда. Все в порядке. Уилфред, мой обман, наш с вами обман, удался. Вы уже поняли это? Вы уже вдыхаете воздух свободы?

— Адвокат уголовного суда присяжных подверг некоторому сомнению показания обвиняемого о его схватке с Брауном, — продолжал судья. — Как сумел мистер Энджелл вырвать револьвер у Брауна — человека маленького роста, но большой силы — и как сумел отступить достаточно далеко, чтобы выстрелить в своего противника с расстояния около шести футов? — Судья приподнялся и снова опустился, словно готовясь к перерыву, который скоро должен был наступить. — Однако, я думаю, вы припоминаете, как миссис Энджелл в своих показаниях подчеркнула, что отвлекла Брауна тем, что пыталась приблизиться к телефону, и что именно в этот момент обвиняемый, опасаясь за свою жизнь и безопасность жены, напрягся до предела, вырвал револьвер и отступил назад. Обвинение не могло представить какие-либо доказательства, опровергающие это объяснение. Теперь вы, господа присяжные, должны решить, принимаете ли вы его.

Господа присяжные, вы имеете в своем распоряжении все факты и должны вынести решение. Я лишь могу проинструктировать вас в законах нашей страны. В соответствии с законами нашей страны лишение человека жизни является оправданным, если одно лицо лишает другое лицо жизни в целях самозащиты, если губительные действия, лишающие жизни, необходимы для его собственной защиты. Поэтому вы должны спросить себя, использовал ли обвиняемый оружие в целях зашиты своей жизни? В первую очередь обвиняемый должен предоставить вам все необходимые доказательства, что он сделал все возможное, чтобы избежать этих пагубных действий, что они были необходимы для защиты его собственной жизни или для защиты себя от серьезных телесных повреждений, которые могли вызвать разумные опасения, что его жизнь подвергается опасности. Если он выстрелил потому, что не располагал другими средствами защиты и не имел возможности скрыться, тогда его действия могут считаться оправданными.

Судья мистер Смедли посмотрел на часы.

— Сейчас тринадцать часов пятнадцать минут. Я продолжу заседание суда еще на пятнадцать минут. Если по истечении этого времени вы не примите решения, прошу вас известить об этом моего секретаря и я отложу заседание до четырнадцати тридцати.

Присяжные отсутствовали десять минут. Энджелла увели, но Перл осталась на месте.

— Выйдите хотя бы на минутку, миссис Энджелл, — уговаривал Мамфорд. — Время пройдет быстрее, в таких случаях всегда полезно размяться.

Она отрицательно покачала головой.

— Когда все кончится, — сказал Эсслин, — увезите его надолго куда-нибудь отдохнуть. Мы и так слишком перегружены в конторе, так что это будет весьма кстати. Ему необходимо переменить обстановку.

Она молча кивнула.

— Господи боже мой, — сказал Принц, — я видел ее всего раз, но, когда полицейские показали мне фотографию, она была совсем не похожа. Кроме того, вокруг Годфри всегда увивалась какая-нибудь девочка.

— Верно, вокруг него всегда увивалась какая-нибудь девчонка, — повторил Джуд Дэвис. — Так какого черта? В этом он был мастак. К тому же он мертв.

— Я, конечно, далеко не эксперт, — сказал мистер Фридель, — но, на мой взгляд, заключительная речь была весьма справедливой. На мой взгляд, судья вел себя весьма беспристрастно. Невольно возрадуешься, что живешь в такой стране, как Англия. А, вот они и возвращаются.

Присяжные действительно возвращались. Единогласно они признали Энджелла невиновным. Разбор дела занял всего три с половиной часа. В тринадцать тридцать Энджелл был освобожден из-под стражи. Ему тут же сделалось плохо, и только в четырнадцать часов его удалось усадить в поджидающее такси. Перл и мистер Фридель повезли его домой. Несколько позднее он с аппетитом съел сытный обед.