Годфри отвезли в больницу Бетнал-Грин и наложили ему восемь швов на щеку и два на бровь и поправили сломанный нос. После боя он несколько часов находился без сознания, и на следующее утро врачи сняли энцефалограмму. На всякий случай сделали также снимок грудной клетки, чтобы проверить, не сломаны ли ребра. Доктор объявил, что в конце недели он сможет вернуться домой, но ему придется еще неделю приходить в больницу на лечение.

Годфри оказался привередливым больным. Нос у него был все еще заткнут тампоном, все тело ныло, он лежал и кипел от гнева, вспоминая свое поражение, обман, унижение, страшное побоище последних двух раундов, и со злобой смотрел на обширную палату, ожидая к себе особого внимания. После обеда ему дали зеркало и безопасную бритву, и он свирепо воззрился на пугало в кровоподтеках и бинтах и требовательно спросил, как, черт побери, он будет выглядеть, когда снимут повязки. Доктор сказал, чтобы он не беспокоился, может, правда, потребоваться пластическая операция носа из-за сложного перелома, а у них в больнице нет условий для столь длительного лечения.

К вечеру явился Пэт Принц и принес с собой вырезки из газет и бутылку шампанского от Джуда Дэвиса. Словарь Годфри не был богат, но он пустил его в ход сполна, объясняя Принцу, как Джуду Дэвису следует поступить с бутылкой. Принц сопел и смущенно моргал.

— Послушай, малыш, ну зачем сердиться? Этот бой устроили для тебя. Ты ведь согласился, верно? А если ты надеялся победить, значит, ты круглый дурак. Чего тут жаловаться на Джуда.

— Чего жаловаться? — огрызнулся Годфри, еле шевеля распухшими губами. — Скажи Джуду, если он еще раз решится кого надуть, на меня пусть не рассчитывает.

— Успокойся, малыш, никто тебя не надул.

— Это ты так думаешь. Так вот, скажи Джуду, что я покончил с ним и с его бандой и точка. Скажи этой грязной паскуде, что собак, которые гадят в собственной конуре, надо вешать. Когда-нибудь, может скоро, кто-нибудь ему отплатит!

Пэт Принц потирал шрам у глаза.

— Послушай, малыш, вот тебе мой совет. Ну стоит ли так близко к сердцу принимать свое поражение? Тебя победили в честном бою, иного и ждать не приходилось с японским чемпионом, а если ты возомнил, будто тебя и пальцем не тронь, то на ринге от тебя мало толку, что мне, что Джуду, что какому другому менеджеру, который сделает глупость и возьмет тебя.

Годфри попытался сесть, но не смог — сильная боль пронзила голову: он с трудом соображал, что говорил старый боксер.

— Когда устраивали этот бой, — продолжал Принц, — когда его устраивали, я знал, что тебе не вытянуть, и сказал Джуду, а он ответил, что для тебя это большой шанс и, если тебя побьет Кио, ты заработаешь больше славы, чем за десяток обычных встреч. И он прав, чтоб мне провалиться, ты только почитай, что накатали о тебе писаки. Ты ведь еще не читал газет. Обалдеешь. Держи-ка!

Годфри сощурился, вчитываясь в газетные вырезки. Все статьи превозносили его: от местных газет до трех главных ежедневных, снизошедших до того, чтобы упомянуть событие. «Мужественный лондонский паренек». «Захватывающий бой в Бетнал-Грин». «Японский чемпион встречает почти свою ровню». Читая, он еле слушал Принца, его затуманенный мозг с трудом разбирался в дипломатических уловках и соображениях выгоды, ему это было не под силу даже в лучшие времена.

— Поэтому, малыш, я ни слова не передам Джуду из нашего разговора. Я ничего не слыхал, так и знай. Понимаешь? Если он и допустил на этот раз ошибку, это не значит, что таково мое мнение, вовсе не значит, — все-таки он твой менеджер, и тебе трудненько будет подыскать другого, если ты не поладишь с Джудом. А останешься у него — сразу как выздоровеешь, деньги так и потекут к тебе рекой. Знай, малыш, как выздоровеешь, деньги к тебе так и потекут, большие деньги. А тебе ведь того и надо, верно?

— Скажи Джуду, что я хочу его видеть, — ответил Годфри. — И поскорей. Пусть является вместе со своим гриппом и кровать тоже прихватит. Она ему может понадобиться.

— Я скажу, ты хочешь его видеть — и все. Хочешь подрубить под собой сук, малыш, подрубай — твое дело!

Когда Принц ушел, Годфри откинулся на подушку и продремал до ужина. Он с трудом проглотил еду, выпил снотворное и заснул, так и не решив, что делать дальше. Не в его натуре было оставаться у Дэвиса. Не в его натуре было оставаться у Дэвиса даже на время, пока он осмотрится. Природный инстинкт подсказал ему подстеречь Дэвиса у тренировочного зала и искалечить на всю жизнь. Он знал, что сделай он это, — и, учитывая его прежние провинности, боксерской карьере придет конец. Был и другой выход: отправиться в Совет по контролю над боксом и подать официальную жалобу в надежде, что Дэвиса лишат лицензии. Но ничего, кроме подозрений, у него не было, а Дэвис станет все отрицать; вряд ли можно рассчитывать, что ему поверят и опорочат достаточно известного и уважаемого менеджера. У него нет доказательств, ни малейших, — одни предположения. Пэт Принц ничего не знал. Это ясно. А если Принц сдержит обещание и умолчит об их разговоре, то имеется и третий выход: ответить хитростью на хитрость, обманом на обман. На следующее утро, когда немного прояснилось в голове, Годфри решил: пусть все идет своим чередом и стал ждать, не явится ли Дэвис.

Дэвис явился, правда, только после обеда. Четверг был днем посещений. Он прошел между рядами кроватей — худощавый, темноволосый, довольно внушительный. Годфри всегда считал, что Джуд стильно одевается: неизменный темный костюм, белая рубашка с выступающими из-под рукавов манжетами, бриллиантовая булавка в галстуке и запонки с опалом. Но сегодня, видя его в другом свете, Годфри приметил некоторую убогость этой показной элегантности, шаткую неуверенность походки; глаза Джуда за стеклами очков избегали взгляда Годфри.

— Ну-ну, как дела? — спросил он. — Я вижу, не так уж плохо?

— Как-нибудь выживу, чтобы получить по счету, — сказал Годфри распухшими губами.

— Очень сомневаюсь, что я разрешу тебе вновь встретиться с этим подлецом Кио. Надеюсь, в Гамбурге он получит по заслугам.

— Он вел честный бой, — отозвался Годфри. — Чего не скажешь о некоторых грязных ирландцах.

Дэвис наклонился и открыл принесенный с собой пакет. Для начала он решил пропустить мимо ушей намеки Годфри.

— Еще бутылка шампанского. Я подумал, ты не откажешься от второй. Знаешь, встречу Кио с Хейстом отложили на три недели.

— Ну и что?

— Все из-за тебя. Ты раскроил ему бровь. Жаль, что я из-за болезни пропустил бой. Все газеты прямо обалдели от тебя.

— Я тоже обалдел, — сказал Годфри.

— Еще бы. Ничего удивительного. — Дэвис спокойно поставил бутылку на столик. — Кио и его менеджер меня подвели. Я страшно разозлился, когда Пэт после матча мне рассказал. С Кио я не мог поговорить, но виделся с его менеджером, и мы крепко побеседовали, он уверяет, что это все проделки Кио, он нарушил уговор. Вообразил, будто мы нарочно сняли зал поменьше, чтобы его оскорбить, так что дело тут шло о престиже. Все условия пошли побоку, и он решил на тебе отыграться. Будь я там, я бы, пожалуй, мог вмешаться. А так пришлось тебе самому выпутываться. И ты здорово себя показал. Ну, просто здорово. Это тебе ох как пригодится, можешь мне поверить.

— Что верно, то верно, мне это ох как здорово пригодилось, — сказал Годфри.

— Твоя марка сразу поднялась. Для твоей репутации это большой скачок. Теперь у тебя имя. Вот подживут твои царапины, и мы серьезно поговорим о следующей встрече. Тебе сильно подвезло, Годфри. Теперь ты величина. Между прочим, вот твой чек. Шесть сотен, за вычетом комиссионных.

— И на том спасибо, — сказал Годфри, беря чек и с усмешкой разглядывая его.

Джуд Дэвис оперся о зонтик, прикусив ручку зубами. Самый решающий момент. Он сделал все возможное, чтобы замазать трещины. Неважно, верит ему Годфри или нет. Важно, чтобы Годфри прикидывался, будто верит. Если он откажется подыгрывать, тогда конец. А жаль, потому что, выдержав такую трепку, он стал ценным товаром. Если бы Годфри выдержал трепку и вел себя как положено, тогда никто бы не остался внакладе.

— Это не так уж мало, Годфри. Можешь проверить в банке. У меня еще кое-что для тебя приготовлено. Сотня фунтов десятками. Выйдешь из больницы, поезжай куда-нибудь и хорошенько отдохни, а потом мы с тобой обсудим следующую встречу. Идет? Вот тебе добавка на всякие расходы и еще за то, что я отсутствовал и не проследил, чтобы все шло как следует. Пожалуйста, возьми и повеселись на славу. Повеселись за мой счет и возвращайся обратно в форме.

Немного поколебавшись, Годфри протянул руку за конвертом.

— Спасибо.

Дэвис на секунду задержал конверт.

— И не будем поминать старое. Это самое главное. Не будем поминать старое. Хорошо? Менеджеру с боксером не ужиться, если они будут поминать старое.

Наступила пауза. Годфри изобразил на лице улыбку.

— Не будем поминать старое, — соврал он. Ах ты сволочь, дерьмо, гадюка, падаль.

Он взял конверт и сунул его под подушку.

— Спасибо, Джуд, — сказал он. — Я это запомню.

Третий посетитель разминулся с Джудом Дэвисом всего на десять минут. Дэвис был весь в черном, а она вся в белом, и он узнал ее высокую фигуру, как только она показалась в дверях. Она замешкалась, улыбнулась, затем подошла и протянула руку.

— Как ты себя чувствуешь, Годфри? Я решила тебя навестить. Все это так ужасно.

Даже голос ее и тот изменился после замужества, — подумал он. Как себя чувствуешь? Как ужасно. Он оглядел ее с ног до головы красными заплывшими глазами, но не пожал руку.

— Прошу прощения, что не могу снять шапку. Так что ли полагается приветствовать господ? — Он говорил нарочито визгливым тоном.

Она присела на стул у кровати. Шевровые туфельки, юбка из дорогой шерсти и белое прямое пальто.

— Я пришла не за тем, чтобы ссориться… или продолжать нашу ссору. Я пришла справиться о твоем здоровье.

— Разве ты не видишь, на что я похож? Вот меня и разукрасили. А я еще говорил, что этому не бывать, помнишь? Маленький Божок, которому попортили мордашку. Вот оно как. Твой боров этого добивался. Не так ли? Вот он и устроил мне веселую жизнь.

Перл была ошеломлена, слова, которые она хотела сказать, застряли в горле. Она облизнула губы.

— Уилфред предложил мне пойти на матч, и я… Я не знала, что ты… я очень сожалею, что матч состоялся.

— Твой жирный боров-муженек тоже пожалеет, когда я до него доберусь. Так и передай ему от меня.

Она начала что-то говорить, но снова остановилась.

— Хочешь шампанского? — с издевкой спросил он. — Мне только что принесли. С поздравлениями от хозяина.

— Годфри, — сказала она. — Все-таки, как ты себя чувствуешь? Я так сильно расстроилась во вторник, прямо не знаю, как мы добрались до дома. Мне было так плохо, так жаль тебя. И этот отвратительный японец. Ужасно! Я ни за что в жизни не пойду больше на бокс… А лицо у тебя заживет, правда? Ты замечательно дрался. Ты прославился.

Он перевернулся на другой бок и застонал: ребра невыносимо ныли.

— Я еще сумею тебе доказать, что по-прежнему мужчина, на этот счет не волнуйся.

Она покраснела.

— Неужели ты меня так ненавидишь?

Он снова застонал и вздохнул.

— А какая разница? — он злился, что она пришла и видит его в таком состоянии. Его мужское самолюбие было задето. И она, эта женщина, эта женщина замужем за… — Чего ты хочешь? Я не слабак. Могу за себя постоять.

Все больше замыкаясь в себе, но еще не теряя надежды, она спросила:

— Ты все это из-за Уилфреда или есть другая причина?

— Из-за Уилфреда, — передразнил он. — Разве недостаточно?

— Может, ты и прав, но я должна знать.

Неуклюжими пальцами он коснулся щеки и ощутил острые концы шва. — Тебе-то разве не все равно?

— Мне не все равно. Я никак не могу понять.

— Куда уж тебе!

— Хорошо, значит, ты хочешь, чтобы я ушла? Оставила тебя в покое?

— Как угодно.

Она в нерешительности продолжала сидеть, прислушиваясь к гулу голосов.

Он снова предложил:

— Угощайся. Выпей шампанского.

— Годфри, не хочешь ли ты сказать, что Уилфред как-то… как-то участвовал в том, что случилось во вторник. Разве он мог? Ведь у тебя есть менеджер…

— Он устроил меня к Дэвису — верно? И он…

— Ты сам его попросил. Вернее, попросил меня, а я…

— Он устроил меня к Дэвису. А теперь устроил и это.

Она оглянулась вокруг: больные старики в кроватях, посетители, некоторые искренне озабочены, другие просто исполняют долг, обмениваются пустыми фразами, ожидают, когда истечет время.

— Когда ты выйдешь из больницы?

— Здешний мясник сказал в понедельник.

— И куда ты пойдешь — обратно в ту комнату на Лавендер-Хилл?

— Сначала туда.

— Скажи мне, когда вернешься домой, и я буду тебя ждать. Приберу комнату к твоему возвращению.

— Дама-благотворительница. Колоссально!

Она растерянно пожала плечами.

— Ты хочешь, чтобы я ушла от Уилфреда?

— Господи, я и не представляю, как ты терпишь эту развалину!

— Хочешь, я останусь у тебя?

— Куда там! А как же Мейфэр и шикарные рестораны?

— Не в этом дело.

— А в чем? По-моему, именно в этом.

Через минуту она спросила:

— Годфри, ты меня любишь?

Он поправлял повязку на носу и гримасничал от боли. Вопрос пришелся совсем некстати — он был весь клубок нервов и горел негодованием. Он видел, что она наблюдает за ним, и чувствовал, что похож на беглеца из колонии прокаженных.

— Ты любишь меня? — повторила она. — Не говоря о сексе. Ты можешь жениться на мне?

— А что такое любовь? — спросил он. — Никогда о ней не слыхал. Я всего-навсего боксер. Или ты забыла?

— Ты вечно напоминаешь об этом, — отозвалась она.

— А ты хотела бы забыть?

— Да, забыть. Ведь я все-таки женщина. Я не против того, чтобы ты был боксером, но не хочу, чтобы ты оставался только им.

— Что же ты предлагаешь? Устроить для нас любовное гнездышко?

— Я могу пойти работать. Я всегда работала. Может, меня возьмут на старое место.

— Ты только этого и ждешь, а?

— Работа нетрудная. Дорога отнимала много времени.

Казалось, им больше нечего сказать друг другу. Его сарказм и кривляние вывели ее из равновесия, опустошили душу. Все ее слова были сказаны невпопад и некстати. То, как он ее встретил, уже расстроило ее, и она держалась отчужденно, свысока. Она сидела рядом с ним, словно платный визитер. Но как ей себя вести? Броситься к нему, обнять? Разрыдаться? Бесполезно. С ним это не получится. К тому же общая палата неподходящее место для выражения подобных эмоций. (А в последний раз, когда они встретились наедине, она его укусила.)

Их встрече не хватало тепла, его грубость ранила ее. Он хотел ее, без сомнения, но, может, не больше, чем десяток других женщин. Веди он себя по-иному, отзовись на ее сочувствие, ей было бы легче. Вместо этого он огрызался, словно раненый волк, готовый биться за жизнь до последнего.

Говорить больше не о чем. Она просидела до конца посещения, чувствуя, как ей не хватает решимости, как она нуждается в нем и презирает себя за эту слабость. Она попыталась завести разговор о его боксерском будущем, но это снова вызвало у него вспышку злости. Как только он выберется отсюда, он сделает передышку, чтобы войти в форму. А потом его ждет дело.

— Какое дело?

— А как же, меня подвели. Может, забыла? Твой боров. Уж я его потрясу, когда мы встретимся. Задам ему жару.

— Боже мой, Годфри, к чему это? Бесполезно. Неужели не понимаешь? Ведь ничего нельзя доказать.

— Доказать? А зачем доказывать? Когда я в последний раз с ним виделся — с твоим стариком, я пошел к нему в контору, — мне стало ясно, что он все о нас знает. Ты бы на него посмотрела, как он кипел от злости. Будь у него яд, он бы меня тут же отравил. У него в тот раз сидел этот тип Бирман, не в конторе, а в приемной. Так вот, голову могу дать на отсечение: он все устроил для Энджелла, чтобы тот не замарал рук. И я с ним рассчитаюсь. Но сначала с боровом. Потом с Джудом…

Она колебалась, превозмогая свое благоразумие, ей хотелось ему все откровенно высказать, но она боялась.

— Послушай, Годфри, даже если что-нибудь и было подстроено — я никак не могу поверить…

— А я точно знаю, можешь не стараться.

— Но ты должен подумать о своем будущем — не о том, что было, с чем покончено. А о карьере. Прошу тебя. Наконец-то ты добился известности! Выстоял шесть раундов, целых шесть великолепных раундов против чемпиона Японии…

— Может, поменяемся местами? Целых шесть великолепных раундов, будь они прокляты, когда тебе вышибли три зуба, сломали нос, наложили восемь швов, а ребра покалечили будто молотом. Давай поменяемся, Устричка, посмотрим, как ты тогда запоешь!

В отчаянии она сказала:

— Ты все поворачиваешь против меня. Я бы не пришла, если бы не любила тебя. Я хочу сказать…

— Ты хочешь сказать одно: не трогай моего старичка.

— Пусть так, но не потому, что он мне дорог. Он мне теперь безразличен. Ты это знаешь. Но если ты попытаешься ему отомстить, добром это не кончится. Ты не можешь драться с Уилфредом — он старый и беспомощный. Ты не можешь драться даже с этим Дэвисом. Так к чему портить себе жизнь, упускать возможность добиться большого успеха?

Прозвучал второй звонок, а она все говорила. Он окинул ее презрительным взглядом.

— Тебя только послушать. Можно подумать, ты меня любишь.

Она схватила сумку.

— Короче, будешь ждать меня в понедельник? — спросил он.

Она не колеблясь ответила:

— Как хочешь.

— Значит, договорились. На, держи ключ от комнаты. Я буду где-нибудь около двенадцати. Они выставляют отсюда в одиннадцать. Значит, я буду к двенадцати. Если приеду раньше, у меня есть запасной ключ. Можешь приготовить обед.

Их взгляды встретились.

— Хорошо, — ответила она.

Они прожили бок о бок среду, четверг и пятницу в атмосфере молчаливой враждебности, мучительной для обоих. После долгих колебаний она решила отложить окончательный разрыв с Энджеллом до встречи с Годфри, но, встретившись с ним, не обрела той поддержки, которую искала. Ей так хотелось сказать Уилфреду: «Я ухожу к Годфри» вместо «Я возвращаюсь домой». И разрыв снова был отложен, на этот раз до понедельника.

Что касается Уилфреда, то всякий раз, вернувшись домой и найдя ее на месте, он облегченно вздыхал, хотя старался не выказывать своих чувств. Он со стыдом вспоминал, как унижался во вторник вечером. И старался выкинуть это из памяти. Если она вдруг объявит теперь об уходе, у него хватит сил вынести это, убеждал он себя, и с каждым днем, поскольку она оставалась с ним, его решимость крепла. Пройдет месяц, и ему вообще будет трудно поверить, что он когда-то пошел на столь малодушную уступку. А по прошествии нескольких дней, здраво поразмыслив, он уверился в том, что она просто ловко его обвела, обрушив на него свои обвинения и игнорируя все то, в чем он уличил ее. Женщина, виновная в адюльтере, не вызывает особой симпатии даже при современной свободе нравов. Он имел полное право дать ей развод и выдворить вон без единого пенни. Его собственные ответные действия выглядели бы лишь актом возмездия, заслуженной карой. Он глубоко негодовал на себя за то, что женщина вдвое его моложе сумела наглостью в открытом единоборстве взять верх над таким мужчиной, как он.

Все эти доводы казались ему особенно убедительными, когда он находился в конторе, обложенный розовыми и зелеными папками с документами. Но в ее присутствии весы правосудия пугающе перевешивали в другую сторону, напоминая о том, чего он может лишиться. Ее прекрасные ноги, которые она не стеснялась показывать, ее стройные округлые руки, нежный лоб и щеки, шея и грудь, сияющие голубые глаза и длинные белокурые волосы. Как несправедливо, что ее природные прелести до такой степени способны были нарушить осмысленное, спокойное течение его жизни.

Со вторника он не обедал дома, а в пятницу явился домой, явно показывая, что голоден, и Она зажарила ему кусок свинины и подала несколько сортов сыра. Как и завтраки, обед проходил в полном молчании, нарушаемом лишь звяканьем посуды. После обеда он сел у камина с сигарой и стаканом портвейна, а она занялась мытьем посуды. Вернувшись в гостиную, она заметила, что он читает «Боксерские новости», купленные ею сегодня. Он поднял голову, заметил ее взгляд и смущенно проговорил:

— Они высоко отзываются о Брауне, или о Воспере, они о нем высоко отзываются в этой вашей газете. Значит, поражение не причинило ему большого вреда. Он должен быть благодарен — получил возможность выдвинуться.

Она ответила, повторяя Годфри:

— Сломанный нос, восемь швов на щеках, два на лбу, сотрясение мозга, только и всего. За это, несомненно, стоит благодарить.

Энджелл уронил газету на пол и отпил глоток портвейна. Он упустил из виду, что ему не следует касаться этой темы чем дольше, тем лучше. Говори о чем угодно. Хвали ее платье, ее кулинарные способности, ее прическу. Он не должен рисковать своим будущим. Но теперь тема была затронута, вскрыта, словно вена. Теперь слабый аргумент Энджелла грозил перейти в сильное кровотечение.

— Я с ним вчера виделась, — сказала она.

Страх и ненависть душили его, но он упрятал их поглубже, чтобы они не обнаружились.

— Он в больнице Бетнал-Грин, — продолжала она.

— Этого следовало ожидать.

— Чего?

— Того, что вы к нему пойдете.

Она налила себе портвейна. Она не любила портвейн, слишком сладкое, приторное вино — символ обеспеченного существования.

— Ему все известно. О вашей договоренности с Джудом Дэвисом.

Стало так тихо, что было слышно, как в ванной пробили десять старинные французские часы из золоченой бронзы.

— Ничего не понимаю. Вы все придумываете. Что вы ему сказали?

— Ничего. Сделала вид, что ничего не понимаю. Но он все знает или догадывается, как и я. Он сказал, что рассчитается с вами обоими.

Энджелл поставил стакан на стол. Его сигара тлела в пепельнице.

— Я никогда не встречался с Дэвисом, не знаю даже, как он выглядит. Просто Браун страдает манией преследования. К тому же, как это он может с нами рассчитаться? Так вы, кажется, выразились?

— Мне кажется, тем же способом, что и вы с ним, — с издевкой заметила Перл.

Лицо Энджелла побледнело. Словно кровь вдруг схлынула в другое место, где в ней была большая нужда. Он застыл на своем стуле.

— Что за абсурд, — храбро заявил он. — Мы живем в цивилизованном обществе.

— Неужели?

— Человека могут отдать под суд за одни лишь угрозы. В некоторых случаях за угрозы могут даже отправить в тюрьму. Брауну следует выражаться поосторожней.

— Я ему так и сказала.

— Сказали, чтобы он был поосторожней?

— Да.

— И что он ответил?

— Не обратил никакого внимания. Абсолютно никакого.

Снова наступило молчание, часы в гостиной тоже пробили десять. Новая, внезапно возникшая опасность связала ему язык. Ему самому, а не его собственности угрожает физическая опасность. Что-то невероятное.

— Разумеется, это ерунда, — уверенно сказал он. — Пустые слова.

— Я тоже так думаю.

— Но и в пустых словах видна его зверская натура.

— А разве мы все не звери? — спросила Перл.

У них были билеты на концерт в Альберт-Холл в воскресенье, но она отказалась идти. За полчаса до концерта он отправился туда и попытался продать билеты. Это ему не удалось, и он сам пошел на концерт, Чтобы хотя бы не терять один билет. Когда концерт окончился, на улице уже стемнело, и он взял такси и поехал домой. Он не знал, давно ли Годфри вышел из больницы. Но понимал, что теперь ему, видимо, долгое время придется ездить домой на такси.

В понедельник утром он на час опоздал в контору, но, придя, тут же позвонил Винсенту Бирману. Бирмана он не застал, но тот сам позвонил ему в двенадцать, и они условились вместе пообедать.

Узнав, как развиваются события, Бирман сказал:

— Что касается меня, то я был нем как рыба. Вы меня знаете. Я не из болтливых. А Джуд Дэвис, как вы понимаете, не проговорится. Он рискует лицензией. Браун может только догадываться, а как он догадался, это уж не мое дело. Откуда вам известно, что он вас обвиняет?

— До меня дошли слухи. Он угрожает отомстить.

— Вам? Или вашему клиенту?

Энджелл кусал губы.

— Видимо, мне. Хотя я был всего-навсего посредником.

— Как и я. Мне кажется, он видел меня раз в вашей конторе. Может, отсюда все и пошло. Но не стоит принимать это всерьез. Чего там, какой-то жалкий, сломленный духом боксеришка. Ни связей, ни денег. И никаких доказательств. Ну что он может сделать?

— Еще супа. И принесите тертого сыра, — приказал Энджелл официанту. Он платил за обед в недорогом кафетерии на Флит-стрит. — Никто не знает, до чего может додуматься такой вот бешеный субъект, если станет раздувать обиду… Вы сказали — сломленный духом?

— Нет, спасибо, — сказал Бирман официанту, наблюдая, как Энджелл глотает суп. — Ему ведь сильно досталось.

— Вы там были? — Уилфред испугался.

— Да, старина, пришлось пойти. Я условился передать вторую тысячу в тот же вечер. Таков был уговор.

Чтобы скрыть досаду, Уилфред разломил булочку и положил кусок в рот.

— Дэвиса там не оказалось, — продолжал Бирман. — Он заболел или прикинулся больным, так что пришлось поехать к нему домой на такси, — кстати, еще десять шиллингов за ваш счет.

Энджелл сказал:

— Мой клиент, наверное, выжил из ума, что тратит такие суммы. Брауна, конечно, избили сильно, и все-таки… Помимо внешних повреждений… — Он доел остатки супа и с надеждой поглядел на Бирмана.

— Помимо этого разве можно обещать что-то определенное? — сказал Бирман. — Бокс — странная игра. Боксер идет на ринг, распустив хвост. Это, так сказать, психологическая сторона дела. Когда же ему подрежут крылышки, как подрезали вашему во вторник, с ним что-то происходит. Раны заживут — хотя и тут потребуется время: такого страшного удара правой, как у Кио, я, пожалуй, ни разу не видал. Это уже физическая сторона дела. Но и мозг тоже должен залечить раны. До этого он всегда выходил на ринг уверенный в победе. И побеждал, а если и проигрывал из-за подбитого глаза, то приписывал это невезению или убеждал себя, что судья ошибся в очках. Никто из них никогда не признается в поражении, у них всегда находится оговорка, только так они держатся на ринге. Но когда тебя вот так излупят, как вашего во вторник, тут уж не придумаешь оговорок. Начинаешь понимать, что есть кулаки покрепче, потяжелее, чем у тебя, и может случиться, что навсегда лишишься своего боевого задора. И тогда начинается закат. Закат может начаться и в двадцать три года. Одним словом, если говорить о Годфри Воспере — все дело случая. Поживем — увидим.

— А тем временем…

— А тем временем, надеюсь, ваш клиент остался доволен.

— А тем временем я получаю угрозы…

— Ах, угрозы. Забудьте о них, старина. Это его оговорка, поймите. Он внушает себе, что его обманули, что бой был нечестный. Это помогает ему залечить раны. Ну, а что касается мести… Ему ведь карман не позволит нанять подонков, чтобы с вами разделаться. Так стоит ли обращать внимание на угрозы какого-то побитого боксеришки…

Это вполне соответствовало здравым рассуждениям Энджелла, но одних здравых рассуждений мало.

— И все-таки я хочу быть в курсе того, что он предпринимает. Мне хотелось бы, чтобы вы недели две за ним последили.

Бирман вздохнул.

— Что ж, если вы так настаиваете, я поручу кому-нибудь из своих людей последить за ним, но это пустая грата денег. Я могу и так предсказать дальнейшие поступки Брауна. Он заработал на этом бое кругленькую сумму и, наверное, устроит передышку — может, даже отправится в Брайтон или еще куда-нибудь, где подцепит девочку и позабавится у игральных автоматов. Но как только он оправится, ему это надоест и он заявится обратно и будет обиваться в зале, подрабатывать на тренировках, ожидая, когда менеджер устроит ему новую встречу. Слишком он занят собой, чтобы думать о мести.

— Он весьма своеобразный субъект, — заметил Уилфред. — Я с ним немного встречался и… — Он чувствовал, что настаивать не следует, иначе его поручение Бирману может выйти боком и факт измены жены получит огласку. Ему это вовсе не улыбалось, но он не видел иного выхода. На мгновение страх одержал в нем верх над всеми остальными эмоциями. Страх и голод. Страх и голод, беспокойство и голод, ревность и голод. Где-то в подсознании они сливались воедино.

— Я хочу, чтобы за ним последили, — сказал Уилфред и нетерпеливо стал ожидать появления пирога с мясом.

Перл вышла из дому в 11.30 и на такси доехала до Лавендер-Хилл. Ее звонок остался без ответа, она вошла и, никого не встретив, поднялась на третий этаж и отперла комнату Годфри. Она принесла с собой продукты и, прежде чем взяться за уборку, решила приготовить обед. В комнате стояла газовая плитка с одной конфоркой и крошечной духовкой, и, судя по слою жира и грязи на ней, она не чистилась очень давно. Постель была кое-как прибрана, правда, на ветхом покрывале остались следы тела, а на полу валялись комиксы. Она подняла журналы и, листая их, невольно вздрогнула: еще одно подтверждение необъяснимости ее страсти, против которой непрестанно восставали ее ум, взрослеющий с каждым днем, ее честолюбие, ее природная чистоплотность.

Под кроватью валялись пара старых боксерок, две пары мокасин и две пары дорогих ботинок. Она почистила их и убрала в шкаф, который, к ее изумлению, оказался набитым почти новой одеждой: свитерами, пиджаками, костюмами, шелковыми рубашками. Все, разумеется, подарки леди Воспер. Она снова вздрогнула. Как если бы обнаружила некое сходство между своей жизнью и жизнью Годфри. И он, и она жили с людьми значительно старше их по возрасту, которые их баловали, и каждый извлекал из этой связи свои мелкие выгоды — свидетельство их зависимости. Она, правда, состояла с Уилфредом в законном браке. В этом, наверное, и заключалась единственная разница.

К часу комната преобразилась. (Окно извне оставалось грязным, но ей не хотелось высовываться наружу, чтобы его протереть.) На мебели не было ни пылинки, а старый ковер она перевернула, изношенное место стало незаметным. Бифштексы она пока не жарила, а картофель и цветная капуста уже почти сварились.

Годфри должен был появиться с минуты на минуту. (Как странно готовить для человека, которого мало заботит еда.) Она принесла с собой бутылку лучшего вина Уилфреда, оно было как раз достаточно охлажденным. Складной стол она покрыла клетчатой скатертью и разложила старые ножи и вилки. Закончив все дела, она вымыла руки, ополоснула лицо, напудрилась и подкрасила губы. Ему не нравятся тщательно уложенные волосы, она об этом помнила и не стала причесываться. Он предпочитал бифштексы с кровью, и Перл сняла его бифштекс, а свой оставила еще немного дожариться. После чего поставила оба бифштекса в духовку в надежде, что они не перестоят.

Потом села у окна и стала наблюдать за уличным движением. Она всего раз видела его серую малолитражку, но, наверное, сумеет ее узнать. Каждые три-четыре минуты она вставала и проверяла в духовке бифштексы и прочую еду. В половине второго она начала сердиться, в два беспокоиться. Выключив плиту, она спустилась вниз и вышла на улицу. Поблизости оказалась телефонная будка, но она была занята, и еще один человек ждал очереди. Перл вернулась обратно и взбежала по лестнице посмотреть, не пришел ли он в ее отсутствие. Затем снова спустилась вниз и вернулась к телефону. После пятиминутного ожидания она наконец набрала номер.

В больнице ей ничем не могли помочь, там о нем ничего не знали. В конце концов ей сказали, что Г. Воспер выписался сегодня утром, около одиннадцати.

Обратно в квартиру. Все остыло, бифштексы подсохли. Она принялась было за еду, но без аппетита. Выпила два стакана вина. В половине четвертого она выбросила всю еду в мусорное ведро и вымыла посуду. В половине пятого отправилась домой, надеясь найти там от него какие-нибудь вести. Но вестей не было, он исчез неизвестно куда.

Обеспокоенный молчанием Общества юристов, Энджелл позвонил секретарю, который направил ему жалобу лорда Воспера. Секретарь сообщил, что написал лорду Восперу и известил его о том, что Общество не находит оснований для каких-либо действий по поднятому им, лордом Воспером, вопросу. Обрадованный благополучным исходом, — хотя, пожалуй, зрело порассуждав, ему вообще не стоило беспокоиться, — Энджелл, скрепя сердце, добавил к жалованью Джонатана Уиттекера, молодого человека тридцати двух лет, подающего большие надежды в области юриспруденции, еще пять процентов от доходов фирмы.

Сделка о покупке Хендли-Меррик и прилегающих земель была наконец завершена. Отвечая на вопросы, министр жилищного строительства объявил, что будут учтены все возражения и протесты, выдвинутые против строительства в Западном Суффолке. Он заверил, что примет все необходимые меры для сохранения природных красот и пейзажа соседних деревень.

Мебель и прочие предметы в Меррик-Хаузе по-прежнему оставались собственностью лорда Воспера, и Холлис предложил устроить распродажу на месте, чтобы не хлопотать о перевозке вещей в Лондон. Компания «Земельные капиталовложения» могла позволить себе быть великодушной и согласилась взять на себя всю организацию распродажи с условием, что она состоится до 31 марта. Распродажа была назначена на 21 и 22 марта, и о ней широко оповестили.

Каждый день Перл ждала от Годфри записки или письма и даже его посещения. В следующий понедельник она снова поехала к нему на квартиру. Из шкафа исчезли кое-какие вещи, но ничто не говорило о том, что он здесь ночевал. Все было, как она оставила: наполовину пустая бутылка с вином, сложенное чайное полотенце на спинке стула, мусорное ведро и щетка, на столе солонка и перечница. Вернувшись домой, она разыскала в телефонной книге номер Джуда Дэвиса и позвонила ему. Она назвалась Хэйзел Бойнтон.

— Годфри нет в Лондоне, мисс Бойнтон. Адреса он не оставил, но я сам предложил ему отдохнуть после боя с японским чемпионом. Надо думать, он вернется через неделю и явится к нам.

— Он должен был зайти в больницу снять швы и закончить лечение носа. Сделал он это?

— Вероятно, но лучше справиться в больнице. Я видел его в последний раз в четверг после боя. Я был очень занят и сам чувствовал себя неважно — поэтому предоставил ему самому обо всем позаботиться.

— Я думала, вас беспокоит его здоровье и как он поправляется после боя.

Наступила пауза, голос на другом конце провода стал холоднее.

— Мы делаем все, что можем, мисс… мисс Бойнтон. Годфри Воспер не из тех людей, которые поддаются контролю, о чем вам, наверное, известно. Даже менеджер и тот может лишь советовать.

— И получать деньги за то, что его избили, — сказала Перл и, задыхаясь, повесила трубку. Глупо получилось, но слова вылетели сами собой.

Бирман по телефону отчитался Энджеллу за неделю.

— Его определенно нет в Лондоне. Он вышел из больницы утром в прошлый понедельник, взял со стоянки машину и поехал к себе на квартиру в Баттерси. Пробыл там всего десять минут и снова уехал. Вернулся через пару дней и пробыл у себя около двух часов, но с тех пор не возвращался. В тот же понедельник туда после него заходила молодая женщина и пробыла там четыре часа. Она находилась у него в комнате, потому что мой человек видел ее в окне. Кто она, мы не знаем. Мои предсказания о Брауне явно оправдались. Он уехал отдохнуть или, может, к родственникам, если таковые у него имеются. Мы также справлялись в тренировочном зале Дэвиса, но он там не появлялся. И пока никто не ждет его возвращения.

Энджелл хмыкнул.

— Разве не мог ваш человек проследить его? Кто знает, а вдруг он находится где-нибудь поблизости.

— Это нетрудно, но я сомневался, нужна ли вам такая слежка. Ну поразмыслите, старина. Если Браун в Лондоне, неужели он снимает еще одну комнату, а эта пустует? Что-то тут не то.

— Да, — согласился Энджелл. — Наверное, вы правы. Но, пожалуйста, продолжайте слежку и сообщите мне сразу, как он вернется.

Через две недели Перл снова навестила квартиру Годфри, а затем разыскала тренировочный зал на Кренбурн-стрит, о котором он часто упоминал. Она разыскала там и Пэта Принца и под любопытными взглядами крепких молодых парней в тренировочных костюмах подвергла его расспросам. Принц был приветливее Дэвиса, но ничего нового сказать ей не смог.

Наступило время ленча, и она поела в ресторанчике на Сент-Мартинз Лейн. За ленчем красивый мужчина лет тридцати, говоривший с итальянским акцентом, сел за ее столик и попытался завязать знакомство. Она, не раздумывая, дала ему отпор и поспешила закончить ленч и уйти, а он остался обиженный, в одиночестве.

Немного рассерженная и в то же время польщенная, она решила пройтись пешком. Подобные заигрывания были ей не внове, и она умела их пресечь и тут же о них забыть. Но на этот раз, неизвестно почему, встреча не шла у нее из головы, словно теперь в ее защитной броне появилась брешь. Может быть, оттого, рассуждала она, что мужчина оказался красивым и довольно обходительным. Она даже позволила себе представить, что последовало бы дальше, будь она женщиной другого сорта. Как бы тогда закончился ее сегодняшний день — ужином у Рица или свиданием в какой-нибудь меблированной комнатушке в Бейзуотер? И получила бы она удовольствие и успокоение или просто преходящее удовлетворение, за которым придет прежняя ненасытная потребность?

Одни предположения, которые никогда не осуществятся, потому что это противно ее натуре. Однако ее несколько удивило, что мысли и подробности, касающиеся дальнейшего возможного хода событий, занимают ее столько времени, хотя она и гонит их прочь.

Теперь ее воображение питалось куда более богатым личным опытом, чем в прошлом.