— Мы тут ни за что не найдем такси, — сказал Уилфред. — И пытаться нечего.

— Тогда вызовите по телефону. Я подожду.

— Мы скорее доберемся до дома на метро. Если вы так уж настаиваете, возьмем такси у Мраморной Арки, их там сколько угодно. Но на метро мы доедем всего за…

— Вызовите такси! — властно повторила она. — На метро я не поеду.

К счастью, телефонная будка оказалась поблизости. Уилфред позвонил, и, в ожидании такси, не боясь запачкать пальто, дрожа под ледяным ветром, Перл уселась прямо на каменные ступени. Выходящие с любопытством оборачивались на нее, но таких было немного — оставалось еще два боя. Мимо проехали двое полицейских на машине и внимательно посмотрели на странную пару, но Уилфред, словно глыба, стоял на страже рядом. Через десять минут подъехало такси. Помогая Перл сесть в машину, Энджелл не удержался и взглянул на счетчик, настукавший уже четыре шиллинга и шесть пенсов.

В молчании они доехали до дому. Всю дорогу вниз по Уайт-чепел и Леденхолл-стрит, Корнхилл-стрит и улице Королевы Виктории, а затем по Набережной, где сияющий огнями Лондон отражался в реке в морозной ночи, они хранили молчание. Всю дорогу вверх по Нортумберлендавеню, Молл и Конститьюшен-Хилл до Найтсбриджа и вниз по Слоун-стрит они не проронили ни слова. Лишь у дверей дома Перл сказала:

— Я сама заплачу.

— Не глупите, дорогая.

— Нет, я сама заплачу! — повторила Перл, вынимая кошелек.

Он отпер дверь, зажег свет и остановился, поджидая ее. Она стремительно прошла мимо, сбросила пальто, отворила дверь в гостиную и зажгла свет. Затем включила электрический камин и дрожа уселась перед ним.

Он последовал за ней и на мгновение задержался в дверях, вглядываясь в нее, пытаясь по ее позе разгадать настроение. При мысли о содеянном в нем шевельнулся страх.

— Давайте я накрою вас чем-нибудь теплым, — сказал он. — Напрасно мы стояли на холодном ветру.

— Когда вы хотите, чтобы я ушла? — спросила Перл.

Страх больше не подкрадывался исподтишка, а стал реальностью, острый, как нож.

— Что вы имеете в виду?

— Разве не ясно, что я имею в виду? Ведь вы мне ясно показали, что вы имеете в виду.

— Не понимаю. Должно быть, вас взволновал бокс.

— Взволновал меня — да разве вы на это не рассчитывали? Ну, скажите, разве не так? Скажите! — Она посмотрела на него пылающим взором, всю ее природную невозмутимость смел ураган гнева. — Все было подстроено заранее! Это вы все подстроили, не так ли? Это вы все подстроили, — уж не знаю как, — а потом купили билеты и повели меня, чтобы я посмотрела! Вы знали, что его изобьют, вы все знали, наверно, кого-то подкупили! — Она следила за его лицом, и предположение перешло в уверенность. — Я все думала, весь вечер хотела понять — вы были так возбуждены, будто предвкушали удовольствие. Что ж, вы его получили, вы насладились за мой счет! Я верну вам деньги за билеты, чтобы это вам вообще ничего не стоило — ничего, кроме наслаждения, полученного вашей низкой душонкой!

— Вы видели, как побили вашего поклонника, — резко сказал Уилфред. — Он боксер. А боксер всегда рискует быть побитым. Такова его профессия. А если вы взволнованы, так тут некого винить — незачем было связываться с боксером.

Наступило молчание. Она сдернула с головы шарф, и волосы рассыпались по плечам. Пали последние заслоны.

— Что ж, так я и думала. Так и думала. Значит, вы знаете о нас.

— Да, я знаю о вас.

Она повернулась к огню, снова вздрогнула, хотя камин нагревался все сильнее. — Меня тошнит.

— Я знаю, что вы с ним спали, — сказал он со злобой. — Вы думаете, это пустяки? Вы вышли за меня по доброй воле. Вас никто не принуждал. Я дал вам все — все, что мог. Я положил на ваше имя пять тысяч фунтов. Подумать только, пять тысяч! Вы живете в роскоши, а кем вы были — простой продавщицей.

— Можете получить свои деньги обратно.

— Ну, еще бы. Вы неплохо на них повеселились. Швыряли их направо и налево. Накупили себе нарядов, сорили как попало. Наверняка и ему кое-что перепало.

— Ни единого пенса.

— Я дал вам все это. — Он взмахнул рукой, словно охватывая широким жестом все те блага роскоши, богатства и культуры, которые он ей предоставил: картины импрессионистов, мебель французской работы, обеды в лучших ресторанах… — Прошло всего несколько месяцев — всего несколько месяцев, — и вы изменили мне с этим жалким голодранцем! Здесь, в этом доме, в моем доме, нашем с вами доме, вы разрешали ему лапать себя грязными руками, грязными мозолистыми плебейскими ручищами, вы, голая, разрешали ему… — Уилфред задохнулся, словно кто-то схватил его за горло.

— Значит, вот как вы нам отомстили, — сказала она. — У вас не хватало смелости…

— Смелости! Да ведь он вдвое меня моложе! Я человек интеллекта, эстет. Что я мог поделать против этого хама?

— Вы заплатили, чтобы его избили! Какая низость! И вы называете себя цивилизованным человеком! Да вы настоящий гангстер. Современный Аль-Капоне… — Ярость и горечь делали ее красноречивой.

Он подошел и стал над ней; его лицо исказилось, покрылось красными пятнами.

— Что же я должен был сделать? Как я должен был поступить? Как, по-вашему, я должен был поступить? Может, вы мне скажете? — Он смотрел на нее, не пряча своей гадливости. — Всего через полгода после брака начать дело о разводе, сделать из себя посмешище и показать всем, что вы дешевая шлюха? Так как же я должен был поступить? Скажите мне!

Она пошла на кухню. Он последовал за ней, горячась, переходя в наступление.

— А я-то считал вас приличной милой девушкой, хорошо воспитанной. Думал, вы не лишены чувства преданности, долга. И этот жалкий боксеришка с его дешевыми манерами, с его голосом, как у уличного торговца, с его вульгарностью, отсутствием интеллекта… Настоящее животное.

Она обернулась, вытирая лицо полотенцем, краска размазалась по щекам.

— Вот как, значит, он животное! Что ж, так уж устроен человек. Но он, между прочим, настоящий мужчина. Вы об этом подумали? С картинками любовью не займешься.

Он с ненавистью взирал на нее.

— Я любил вас… Я вас ублажал, и еще как — в ущерб своему здоровью. Я… я занимался с вами любовью через частые промежутки времени. Уж не хотите ли вы сказать, что вас обделили?

— Вот именно, обделили, — сказала она. — Да, да, обделили! Ваша любовь… Господи, что толку об этом говорить! — Она бросила полотенце в раковину и открыла воду. — Да, я вышла за вас замуж. Да, я вам изменила. А теперь вы отомстили — что, разве не так? И мой жалкий боксеришка искалечен, лежит в больнице, может, никогда не будет заниматься боксом. А его лицо! Да оно все изуродовано. Это на вашей совести, хотя дело сделано чужими руками! Подлейшая месть, какую только можно придумать. Почему вы не выместили на мне? Почему? Почему вы не выместили на мне? С боксером вам не справиться, но со мной вы бы справились. Вы могли избить меня до полусмерти. Или вы даже этого испугались?

Они смолкли, словно два противника, разрядившие пистолеты. Вся амуниция была растрачена в шумных залпах.

Помолчав, Уилфред сказал:

— Я не мог бы вас избить. Разве я посмел бы вас изуродовать. Ведь я вас люблю. Разве… разве это не видно? — Он закрыл лицо руками и расплакался.

Зрелище было довольно смешным: огромный толстый человек средних лет всхлипывает, закрыв лицо ладонями. Однако смеяться было некому. Перл мгновение смотрела на него, но горечь отчаяния пересилила в ней презрение и жалость. Она бросилась вон, в гостиную, затем в переднюю, а оттуда вверх по лестнице в свою комнату. В комнате она недоуменно огляделась вокруг, силясь понять, что ее сюда привело. Затем вытащила из-под кровати старый чемодан. Открыла, принялась бросать в него вещи. Некоторые отбрасывала в сторону, потому что не привезла их с собой в этот дом. Она должна оставить тут всю массу накупленных красивых платьев, туфель, шляп, перчаток и шарфов. Она возьмет только то, что привезла сюда в июне прошлого года. Он может их продать и выручить за них сколько сумеет. Это поможет ему как-то возместить расходы. Да и в банке еще оставалось более четырех тысяч его денег; пусть тоже забирает. А она уедет сегодня же, сначала домой, а потом к Годфри. Она навестит его в больнице, а потом отправится в его комнату на Лавендер-Хилл, приберет ее, приведет в порядок, чтобы он вернулся в домашний уют. Первое время он будет нуждаться в уходе, пока не станет на ноги, пока не окрепнет, пока…

В дверях стоял Уилфред.

— Перл, что вы делаете?

— Собираюсь.

— Опомнитесь, не спешите.

Не слушая, она бросила в чемодан пару туфель.

— Говорю вам, не спешите, вы не имеете права меня вот так бросать.

— А вы не имеете права меня задерживать.

— Вы моя жена. Это ведь что-нибудь да значит.

— Ничего не значит. Больше ничего не значит.

Его лицо было все в пятнах, хуже, чем у нее, все в розовых и белых следах, будто он слишком сильно намял его.

— Куда вы собираетесь в такую тьму?

— В гостиницу. Это лучше, чем ехать домой, поднять всех на ноги.

— Останьтесь до утра. Какая разница.

— Для меня большая.

Он вошел в комнату и сел на кровать. Он выглядел наказанным ребенком. От прежней воинственности не осталось и следа.

— Не покидайте меня, Перл.

— Оставьте меня в покое!

— Это был честный бой. Его победили в честном бою. Все это пустяки. Он скоро поправится.

— Его свели не с тем боксером, и вы каким-то образом сумели это устроить!

— Прошу вас, не уходите. Умоляю вас.

— Вам следовало об этом думать раньше.

— Но разве вы безгрешны? Скажите мне — разве вы считаете себя безгрешной?

— Конечно, нет! Конечно, я не безгрешна. Я говорила, тут есть и моя вина. Только я не такая низкая, чтобы подстраивать чью-то гибель. Я не… — Она хотела сказать, что не действовала исподтишка, но есть ли разница, по крайней мере внешняя, между его и ее поведением? Встречи тайком в их спальне…

Уилфред вытащил из кармана платок и вытер лицо.

— Вы — вы любите этого человека?

— Да! — Любила ли она его? Было ли любовью то чувство, которое она испытывала к Годфри, или просто смесь влечения и похоти?

— А меня вы не любите?

— Нет!

— Но вы моя жена, Перл. Мы с вами муж и жена, Перл. Мы с вами муж и жена. — Его юридический ум цеплялся за оговорку, словно утопающий за соломинку.

— Что ж, теперь этому конец.

— Подождите до утра. Вы утомились, устали, замерзли. Ложитесь спать.

Она посмотрела на него. Его лицо было по-прежнему в пятнах, заплаканное, как у ребенка. Ну, а лицо Годфри? В те последние секунды, до того, как вмешался рефери, оно превратилось в кровавую маску.

Уилфред спросил:

— Что вы в нем находите?

— Я уже говорила. Он мужчина…

— Он животное, только и всего. И это отвечает вашим низким инстинктам.

— И вы еще смеете говорить о низких инстинктах!

Он сидел измотанный бурей чувств, полуобвиняющий и полуоправдывающийся.

— Вы мне больше нужны, Перл, чем ему, даже если он и получил незначительные повреждения. У него будет еще много женщин. А вы у меня одна. Если я в чем-то и провинился, вел себя неэтично… Но ведь и вы тоже виноваты. У меня больше никого нет, Перл. Теперь я знаю, что не смогу без вас жить.

Она закрыла крышку чемодана.

— А зачем вам жить? — спросила она.

При этом жесточайшем изо всех ударов Уилфред снова закрыл лицо руками.

— О, Перл, Перл…

Она подошла к шкафу, вытащила оттуда, из кучи новых и модных, свое старое пальто и бросила его в чемодан. Она еле держалась на ногах, превозмогая слабость, и изо всех сил разжигала свой гнев, чтобы заставить себя уйти немедленно. Она все время напоминала себе о бое, чтобы не дать утихнуть ярости, это действовало как укол адреналина.

Когда она проходила мимо, Уилфред схватил ее за руку.

— Перл, не покидайте меня. Вы обещали…

Она выдернула руку.

— Что обещала?

Он сказал:

— Наверное, я полюбил вас еще тогда, в самолете. Я обманывал себя, выдумывая всякие причины, отчего мне надо на вас жениться, лишь бы не признаваться в этом. За последние два месяца я все понял. Я полюбил вас, только поэтому я на вас и женился, только поэтому и решился на сегодняшнее. Только поэтому, даже теперь, зная о вашей неверности, я прошу вас остаться.

Ее охватило оцепенение. Она не двигалась с места.

— Мне жаль, — сказала она.

Он продолжал:

— Брак — это своего рода сделка. В радости и в горе. Если я вас сегодня обидел, вспомните, у нас были и хорошие времена, у нас была дружба. У нас была радость… Не отрицайте. У нас было много общего — вам небезразличны земные радости, вы любите хорошее вино, хорошие духи, утонченную жизнь, красивую одежду, умную беседу и многое другое. Неужели вы хотите всего этого лишиться?

— Да, хочу.

Он продолжал уговаривать, умолять, вновь взял ее за руку и не отпускал, хотя она пыталась высвободиться. В конце концов она вырвала ее, чуть не упав.

— Неужели вы не понимаете? — воскликнула она. — Ну хотя бы чуточку! После сегодняшнего… — Она расплакалась.

Некоторое время разговор не возобновлялся. Она плакала молча, горько, с ужасом сознавая, что не может остановиться. Он сидел на кровати, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв лицо руками, растрепанные волосы упали на руки. Перл пыталась собрать остатки своих вещей, но вяло, словно каждое движение стоило ей неимоверных усилий. Наконец, уложив все, она направилась к двери. Он упал на колени и вновь схватил ее за руку, говоря что-то бессвязное, бормоча ласковые слова, впервые за всю его размеренную, сдержанную, разумную жизнь. Неловкие болезненные мгновения, которые так и запечатлелись в памяти Перл, как нечто смутное, слова, позы, ясные в своем значении, но нечеткие в подробностях, словно в качестве самозащиты она сознательно избрала оптический обман. На какой-то стадии она обнаружила, что сидит с ним рядом на кровати и соглашается остаться до утра.

Но согласилась она не оттого, что Уилфред победил, нет, над ней одержали победу усталость, сознание того, что она не в состоянии продолжать эту сцену. Спуститься вниз, оказаться среди пронизывающе-холодной февральской ночи, добраться до гостиницы «Кадоган» безо всякой уверенности в том, найдется ли там номер, затем, если удастся, взять такси и отправиться на поиски другой гостиницы, где есть свободная комната, заполнить книгу для приезжих, подняться на лифте, заплатить коридорному и лечь спать в холодную неуютную постель — все это было превыше ее сил.

Наполовину обнадеженный, наполовину растерянный, Уилфред был вытолкнут за дверь, и она осталась одна в своей комнате, своей еще на одну ночь.

Она твердо решила уйти рано утром. После всех событий этого вечера и теперь, когда открылась ее неверность, о совместной жизни не могло быть и речи. Она не понимала, на что он надеялся. Будь что будет, но ее жизнь с Уилфредом кончилась.