Сон не избавил Сэма от усталости, но чистый и обновленный мир наполнил его светлой радостью и вернул хорошее расположение духа. Ночной дождь смыл пороховую копоть и кровь. Трупы исчезли. Небо было ясным и голубым. Люди приступали к своим обычным делам, хотя отсутствие четырехсот пятидесяти человек заметно сказывалось на работе. Тех, кто погиб, отнесли на фабрики по производству глицерина. Остальные — примерно половина из этого числа — находились в госпиталях. Некоторые раненые, устав от боли и страданий, просили о смерти. В былые времена лучшим средством эвтаназии[70] считался топор, но теперь благодаря технологии Пароландо желающим раздавали таблетки цианистого калия.

Однако большая часть раненых предпочитала обычный способ восстановления. Люди знали, что недели через две их отсеченные конечности отрастут, раны исчезнут, а вместо выжженных и выбитых глаз появятся новые. Более слабые духом садились в Самоубийственный Экспресс, и оставленные ими тела уносили на фабрику.

Секретарша Клеменса погибла в бою. Сэм предложил Гвенафре занять место Милли, и девушка с радостью согласилась, так как новое положение давало ей высокий статус. Кроме того, она не скрывала своего интереса к Сэму и использовала любой повод, чтобы побыть в его обществе. Однако их договоренность не на шутку огорчила Лотара фон Рихтхофена.

— Вы можете питать к ней какие угодно чувства, — возмущенно произнес Сэм. — Но почему ей нельзя быть при этом моей секретаршей?

— Я понимаю, что веду себя как капризный ребенок, — ответил Лотар. — Мне даже неловко говорить о таких вещах. Тем не менее, если бы она не вилась вокруг вас, у меня могло бы с ней что-то получиться.

— Тогда пусть победит сильнейший.

— Я не против, но мне не нравится, что вы питаете девушку пустыми надеждами и водите ее за нос. Вы же сами говорили, что не введете в свой дом женщины, пока рядом живет Ливи.

— Ливи мне теперь не указ! — закричал Клеменс. — Не забывайте, что это она меня бросила, а не я ее!

Лотар смущенно улыбнулся:

— Прошу прощения, Сэм.

Гвенафра следовала за Клеменсом как тень. Она вела записи, отправляла сообщения и составляла проекты приказов. Несмотря на занятость, Сэм всегда находил для нее время. Они беседовали, шутили, и каждый раз, когда он смотрел на ее прекрасную фигуру, его сердце таяло в приятной истоме желания. Ему казалось, что Гвенафра обожает его.

Прошло два дня. Обкатка амфибии показала отличные результаты, и через пару суток вездеход должны были укомплектовать оружием. Послы Душевного Города под присмотром людей Иоанна знакомились с достижениями Пароландо. Джо Миллер, отлежавшись в постели, окончательно выздоровел, и Сэм вновь почувствовал себя уверенно и уютно. В компании Гвенафры и титантропа он мог бы пойти даже на край света. И долгий путь из долин Утопии уже не казался ему таким беспросветным и опасным.

Барабанный телеграф принес весть от Одиссея, который обещал вернуться через месяц с десятью кораблями, груженными кремнем. Снарядив небольшой флот, он отправился на переговоры с Селиной Хастинг — некогда графиней Хантингтона, а ныне атаманшей страны Селинджо. Эта женщина родилась на Земле в 1707 году и умерла в 1791-м. Будучи ярой сторонницей Церкви Второго Шанса, она согласилась поставлять кремень при условии, что Сэм Клеменс и впредь будет разрешать миссионерам Геринга проповедовать на территории Пароландо. В качестве платы Селина попросила сделать ей небольшую яхту с достаточно мощным двигателем, чтобы плавать вверх и вниз по Реке. Она намеревалась добраться до «варварских» стран и донести всем страждущим истины Церкви Второго Шанса.

Сэм считал, что она тем самым обрекала себя на верную гибель. Из-за этой яхты ей могли перерезать горло на первой же стоянке. Впрочем, у нее ведь тоже имелась голова на плечах.

Наконец члены Совета и послы Душевного Города собрались за круглым столом. Встреча состоялась в тронном зале бревенчатого дворца Иоанна. Взглянув на злое лицо экс-монарха, Сэм еще раз пожалел о том, что переговоры назначили на этот день. Хозяин дворца был мрачен, как грозовая туча. Накануне одна из любовниц набросилась на него с ножом. По словам Иоанна, она ранила его в бок и он, защищаясь, дал ей пощечину. К несчастью, девушка ударилась головой об угол стола и через час, не приходя в сознание, скончалась. На самом деле помимо раны у виска и сломанной челюсти Сэм обнаружил на ее теле многочисленные синяки и порезы. Однако при полном отсутствии свидетелей доказать вину короля не представилось возможным, и поэтому Совет посчитал его слова достаточными для оправдания.

Иоанн страдал от боли и стыда, расценивая рану от руки женщины как невыносимый позор. В качестве анестезии и успокоительного он использовал бурбон и от принятой дозы едва держался на ногах. Как только официальное приветствие закончилось, экс-монарх тяжело опустился в резное дубовое кресло, обитое кожей рогатой рыбы. Сжимая в одной руке горлышко глиняной бутыли, а в другой — дымившуюся сигару, он сердито рассматривал лица советников и послов.

Тем временем Фаербрасс произносил речь:

— Хакинг верит в необходимость разделения белых и небелых людей. По его искреннему убеждению, белые никогда не признают равенство с неграми, монголами и индейцами. Все их красивые слова о правах человека пронизаны ложью и лицемерием. Вот почему он призывает к расовой изоляции и провозглашает ее единственной формой сосуществования, при которой остальные расы могут сохранять достоинство и честь, свои взгляды и собственный уклад жизни.

В Америке Хакинг вступил в организацию «Черные мусульмане», но чуть позже их лидер Малькольм повел себя как подлый предатель. Он признал ошибочность своих суждений и начал говорить о том, что нелепо считать всех белых людей ублюдками и злобными исчадиями ада. Разочарованный Хакинг уехал из Штатов в Алжир и вскоре понял, что расизм не зависит от цвета кожи.

«Чтобы это понять, большого ума не надо, — подумал Сэм. — Но зачем Фаербрасс завел речь о таких банальных вещах?»

На всякий случай он решил не перебивать почетного гостя.

— Потом в Соединенных Штатах начался бунт белой молодежи. Отбросив предрассудки своих отцов, юноши и девушки выходили на улицы, устраивали демонстрации и даже погибали в борьбе за права черных. Они действительно относились к неграм как к равным — и не потому что это было веянием моды или экстравагантным поведением. Нет, они видели в них людей и поэтому относились к черным по-человечески.

Однако Хакинг не испытывал добрых чувств даже к этой американской молодежи. Он пытался воспринимать их с общечеловеческих позиций, но в его душе жила ненависть. Как и многие белые люди старшего поколения, он весь пропитался злобой и расизмом. Тем не менее Хакинг пытался примириться с новой порослью белых и уважал молодых бунтарей, которым хватило мужества послать ко всем чертям своих родителей-расистов и их гнилое лицемерное общество.

А затем он умер — умер, как все, потому что смерть не делит людей на белых и черных. Восстав из небытия среди древних китайцев, Хакинг снова оказался в роли униженного и оскорбленного. Он снова стал изгоем и паршивой овцой в обществе тех, кто считал себя избранным народом.

Клеменсу вспомнились китайцы из Невады и Калифорнии — тихие, кроткие и трудолюбивые люди, которые начали прибывать в Америку где-то в начале шестидесятых годов восемнадцатого века. Улыбаясь и кланяясь, они сносили оскорбления, которых не потерпел бы даже мул. В них плевали и бросали камни, их обзывали, грабили и насиловали, их лишали элементарных прав, а на судах отказывали в защите. Но они никогда не роптали, не огрызались и не бунтовали. Они терпели все эти издевательства и выполняли работу, от которой отказывались другие. Какие же мысли скрывались за этими бесстрастными лицами? Неужели они тоже верили в превосходство китайцев над белыми варварами? Тогда почему же они никогда не давали отпора? Пусть в этом случае их ждала бы неминуемая смерть, но разве никому из них не хотелось хотя бы на миг стать свободным человеком?

Впрочем, они полагались на ход времени. Китайцы всегда считали время своим союзником. Если еще не настала пора процветания для отца, то она придет к сыну или внуку.

А Фаербрасс продолжал рассказывать историю Элвуда Хакинга:

— Сев в лодку, он поплыл вниз по Реке и через много тысяч миль отыскал поселение африканских негров из семнадцатого века. Эти люди были предками зулусов, которые позже мигрировали в Южную Африку. Пожив среди них какое-то время, Хакинг снова отправился в путь, поскольку обычаи дикарей показались ему слишком мрачными и кровожадными.

Потом он жил в краю, где гунны средневековья селились рядом с белыми из каменного века. Его приняли довольно хорошо, но он тосковал по родной речи и черным американцам. Проплыв сотню миль по Реке, Хакинг попал в плен к древним моабитам, бежал от них, был пойман древними иудеями и познал адские муки граалевого рабства. В конце концов он снова совершил побег и набрел на небольшую общину американских черных — рабов времен Гражданской войны. Проведя там несколько счастливых и спокойных лет, Хакинг начал уставать от духа дядюшки Тома. Ему действовали на нервы суеверия и рабская покорность судьбе. Он построил парусник и вновь отправился в плавание, меняя берега, города и страны. Однажды на селение, в котором он обосновался, напали рослые белокурые белые — скорее всего, немцы. Его убили в бою, и он воскрес в этом районе.

К тому времени Хакинг выявил одну закономерность — население самых счастливых и благополучных городов речной долины состояло, как правило, из людей, имевших сходство в обычаях, цвете кожи и тех эпохах, в которых они жили на Земле. Все другие комбинации вызывали множество проблем. Там, в земной жизни, Хакинг верил в прогресс — он видел, как резко менялось мышление молодежи. Старики умирали, и с каждым новым поколением люди все больше освобождались от расовых предрассудков и тяги к порабощению себе подобных. Но здесь человечество вновь вернулось к своим истокам. Старые властолюбцы и их смиренные рабы не собирались менять своих привычек. Попав в новый мир, они насаждали в нем ненависть и злобу.

Так и не отыскав сообщества негров из двадцатого века, Хакинг решил создать его своими силами. Конечно, он искренне уважал всех черных из других эпох и столетий, но их образ жизни не вязался с представлениями цивилизованного человека.

— К чему вы клоните, синьоро Фаербрасс? — нетерпеливо спросил Сэм.

— Мы хотим построить государство с однородным населением. Нам, конечно, не удастся ограничиться только неграми из конца двадцатого века, но мы, по крайней мере, можем собрать абсолютно черную нацию. По нашим сведениям, в Пароландо сейчас находится около трех тысяч негров. Мы хотим забрать их себе. В обмен вы получите дравидов, арабов и остальных нечерных, которые проживают в данный момент на территории Душевного Города. Хакинг делал подобные предложения всем сопредельным государствам, но мы пока не имеем достаточных рычагов воздействия.

Король Иоанн выпрямился и язвительно спросил:

— Вы хотите сказать, что у вас нет ничего такого, в чем они бы нуждались?

— Именно об этом я и говорю, — ответил Фаербрасс, холодно посмотрев на Иоанна. — Но однажды мы заставим их прислушаться к нашим просьбам более внимательно.

— И это произойдет после того, как у вас появится стальное оружие? — спросил Сэм.

Фаербрасс пожал плечами. Иоанн с грохотом опустил пустую чашу на стол.

— А мы не хотим ваших арабов и дравидов! — закричал он. — Пусть Душевный Город сам давится своими отбросами! Давайте поступим так. За каждую тонну бокситов, криолита или унцию платины мы будем отдавать вам одного нашего черного. Что же касается ваших сарацинских неверных, то вы можете топить их в Реке или сплавлять на плотах вниз по течению. Они нас совершенно не интересуют!

— Подождите минуту, — вмешался Сэм. — Мы не можем гонять наших граждан, как скот! Если они захотят уйти по своей воле — пожалуйста. Но продавать их за материалы мы не будем. Этого не позволяет наша демократия.

Фаербрасс помрачнел. Выходка Иоанна испортила ему настроение.

— Вы напрасно рассматриваете нашу просьбу как призыв к насильственным мерам, — сказал он. — Мы не из тех людей, кто торгует рабами. Вам предлагается добровольный обмен — человека на человека. Ваххабские арабы, которых представляют Абдаррахман и Фасгули, чувствуют себя в Душевном Городе незваными гостями. Они готовы переселиться в любое место, где им будет дана возможность организовать свою общину — новый Касбах, если так можно выразиться.

Сэм почувствовал фальшь в словах Фаербрасса. Почему же арабы не создали своей общины в Душевном Городе? Почему они, в конце концов, не собрали свои пожитки и не ушли на поиски лучшей доли? Одной из прелестей этого мира была полная независимость от быта и вещей. Человек мог унести свое имущество в маленьком узле и в течение дня построить новый дом — благо что бамбук здесь рос повсюду.

А что, если Хакинг задумал внедрить к ним своих людей, чтобы они в нужный момент подняли мятеж и помогли его армии осуществить захват Пароландо?

— Мы обсудим ваше предложение об обмене жителей, — сказал Сэм. — Это все, что я могу вам пока обещать. Но не думает ли синьоро Хакинг в качестве поощрения увеличить нам поставки минералов и древесины?

— Нет, вы будете получать их в том же объеме — в обмен на руду и стальное оружие, — ответил Фаербрасс. — Кроме того, Хакинг намерен повысить цены.

Иоанн грохнул кулаком по столу.

— Мы не потерпим этого грабежа! — заорал он. — Ваш Хакинг и так уже залез нам на шею! Не надо подталкивать нас, синьоро Фаербрасс! Иначе вы можете лишиться всего — в том числе и собственной жизни!

— Полегче, ваше величество, — прошептал Сэм, и, повернувшись к Фаербрассу, он примирительно добавил: — Иоанн себя плохо чувствует. Прошу простить его за резкость. Тем не менее он во многом прав. И вы действительно можете подтолкнуть нас слишком далеко.

В этот момент со своего места вскочил Абдулла — рослый негр, черный и вспыльчивый, как порох. Ткнув пальцем в сторону Сэма, он закричал на ломаном английском:

— Не надо угрожать нам, хонки! Мы не из пугливых! И если вы не поняли меня, мистер Белый, я повторю вам это еще раз! Мы не потерпим никаких угроз! Особенно от того, кто написал книжонку о ниггере Джиме! Нам не нравятся белые расисты, и мы имеем с ними дело только потому, что без этого нашей стране пока не обойтись.

— Полегче, Абдулла, — сказал Фаербрасс.

Судя по его улыбке, речь Абдуллы являлась второй частью заранее подготовленной программы. И, видимо, Фаербрасс воспринимал реплику Иоанна подобным же образом. Из актеров обычно получаются плохие политики. Но даже самый заурядный политик может сыграть любую роль.

Издав раздраженный стон, Клеменс спросил:

— Синьоро, а вы сами-то читали «Гекльберри Финна»?

— Я такое дерьмо не читаю, — с усмешкой ответил Абдулла.

— То есть вы не знаете, о чем говорите, верно? Абдулла нахмурился. Фаербрасс презрительно усмехнулся.

— Слушай, парень, у меня нет желания читать всякую расистскую чепуху! — закричал вспыльчивый негр. — Хакинг рассказал мне об этой книге предостаточно!

— Тогда давайте договоримся так, — сказал Сэм. — Прочитайте ее сначала, а уж потом мы и продолжим наш спор.

— Да он надо мной просто издевается! — воскликнул Абдулла. — Эй, мистер, в этом мире нет никаких книг!

— Значит, вы упустили свой шанс, — ответил Клеменс. Сэм попытался унять нервную дрожь. Он не привык вести такие напряженные разговоры с тупыми здоровяками.

— В любом случае здесь не литературный кружок и не клуб чайных дискуссий, — добавил он. — Давайте перейдем к делу.

Но Абдулла продолжал распространяться о расистских книгах, которые написал Сэм. В конце концов Иоанн, потеряв терпение, вскочил и рявкнул:

— Silentu, negraco![71]

Он использовал эсперанто, но прибавил к слову «negro» пренебрежительную частицу «ас». И всем стало ясно, что этим хотел сказать Иоанн.

Наступила тишина. Все замерли, потрясенные столь непредвиденным развитием событий. Абдулла, открыв рот, застыл в нелепой позе. Потом он усмехнулся и с триумфом, почти сияя от восторга, осмотрел своих коллег. Фаербрасс прикусил губу. Иоанн оперся кулаками о стол и нахмурился. Сэм запыхтел сигарой. Он понимал, что язвительность экс-монарха шла от привычного презрения к людям, а не от каких-то расовых предрассудков. За всю свою жизнь на Земле Иоанн повидал не больше полудюжины черных. Но оскорблять он умел прекрасно и был в этой области непревзойденным мастером.

— Я ухожу! — сказал Абдулла. — Мне надоели ваши угрозы и оскорбления! Но если я уеду домой, вы чертовски дорого заплатите за новый алюминий и платину, мистер Чарли. Вам придется отдать за них вашу белую ослиную шкуру!

— Одну минуту, — сказал Сэм, поднимаясь с кресла. — Если вы хотите извинений, я приношу их вам от лица всего Пароландо.

Абдулла взглянул на Фаербрасса. Тот с ухмылкой отвернулся в сторону.

— Я требую извинений от него! — воскликнул негр, и его толстый палец указал на Иоанна.

Придвинувшись к соконсулу, Сэм тихо прошептал:

— Слишком многое поставлено на карту, чтобы разыгрывать из себя гордого монарха, ваше величество! Своим упрямством вы сыграете им на руку! Они что-то задумали — можете в этом не сомневаться. Поэтому проявите выдержку и попросите прощения.

Иоанн оскорбленно фыркнул и вскричал:

— Вы хотите, чтобы я извинился перед этим дикарем? Перед этой собакой-язычником?

Сэм возмущенно взмахнул сигарой:

— Как вы не можете понять своей тупой плантагенетовской башкой, что мы больше не делимся на королей и затравленную чернь? Мы все теперь дикари! Или короли, если вам так угодно.

Не говоря ни слова, Иоанн поднялся и вышел из тронного зала. Абдулла еще раз взглянул на Фаербрасса, и тот едва заметно кивнул. Рослый негр усмехнулся, нарочито медленно отодвинул свое кресло и зашагал к двери.

— Итак, синьоро Фаербрасс, что дальше? — спросил Сэм. — Ваши люди отправятся домой?

Советник Хакинга покачал головой:

— Нет, я не сторонник поспешных решений. Тем не менее переговоры придется отложить до тех пор, пока Иоанн Безземельный не принесет извинений всем членам нашей делегации. Вам, очевидно, понадобится время, чтобы уладить этот вопрос. Я готов подождать до завтрашнего утра.

Фаербрасс встал, собираясь уйти.

— Я поговорю с Иоанном, — сказал Сэм, — но он упрям, как миссурийский мул.

— Я боюсь, что мы можем расстаться врагами, — ответил посол. — И только из-за того, что один человек не мог удержаться от оскорблений. Мне не хотелось бы прерывать нашу торговлю, так как это будет означать крушение всех ваших планов с пароходом.

— Поймите меня правильно, синьоро Фаербрасс, — сказал Сэм. — Мои слова не угроза, а предупреждение. Мы не остановимся ни перед чем. Нам нужен этот алюминий! И если вы не отдадите его по-хорошему, мы пойдем на вас войной и силой возьмем все, что пожелаем.

— Я вас понял, — ответил Фаербрасс. — Но вы зря считаете Хакинга властолюбивым интриганом. Он мечтает только об одном — построить мощное и хорошо укрепленное государство. Он хочет, чтобы граждане нашей страны наслаждались жизнью в среде единомышленников и собратьев по духу. Другими словами, Хакинг хочет создать страну для черных.

— Да уж… — пробормотал Сэм.

Молчание затянулось, и Фаербрасс направился к выходу.

— Одну минуту, — окликнул его Клеменс. — Скажите, а вы читали «Гекльберри Финна»?

Фаербрасс обернулся:

— Конечно. Когда я был ребенком, она мне очень нравилась. И я получил огромное наслаждение, перечитав ее однажды в студенческие годы. Как и каждое произведение, она имела свои недостатки, но это действительно хорошая и добрая книга.

— И как вы относились к тому, что Джима называли ниггером?

— Видите ли, я родился в тысяча девятьсот семьдесят пятом году на ферме близ Сиракьюс, штат Нью-Йорк. К тому времени многое изменилось. Ферма первоначально принадлежала моему прапрапрадеду, который, убежав из Джорджии в Канаду, отработал несколько лет на строительстве железных дорог, а затем, после Гражданской войны, вернулся в Америку. Лично меня не задевало то слово, которое вы использовали в своей книге. Я знал, что в ту эпоху негров в открытую называли ниггерами и все считали это оскорбительное слово вполне приемлемым и обычным. Вы изображали людей и их речь такими, какими они были в действительности, но ваша книга привлекала меня своей этической основой — я имею в виду внутренний конфликт между гражданским долгом и чувствами Гека к Джиму, его победу над расовыми предрассудками того времени. В целом эта книга являлась обвинительным приговором рабскому и полуфеодальному обществу на Миссисипи — обществу суеверий и всех тех глупостей, которые существовали в тот период истории. Так отчего же мне на вас обижаться?

— А почему тогда…

— Вам не понравился выпад Абдуллы? Кстати, его настоящее имя — Джордж Роберт Ли. Он родился в тысяча девятьсот двадцать пятом году, а Хакинг, если помните, в тысяча девятьсот тридцать восьмом. В то время черные были ниггерами для многих белых — хотя и не для всех. Испив страданий и слез, негры решили обрести гражданские права с помощью насилия. Оно стало основой их мировоззрения и ответом на пренебрежительное отношение белых. Вы умерли в тысяча девятьсот десятом году, верно? Но вам, вероятно, рассказывали о том, что происходило дальше? Сэм кивнул.

— В это трудно поверить, — задумчиво произнес он. — Бунт против насилия! Нечто подобное происходило и при моей жизни. Но, на мой взгляд, апофеозом народного возмущения были, да и остались нью-йоркские демонстрации времен Гражданской войны. Что касается двадцатого века, то я не могу представить себе эту распущенность и свободу нравов.

Фаербрасс весело рассмеялся:

— Однако сейчас вы живете в обществе, которое с точки зрения девятнадцатого века является еще более свободным и распущенным. Тем не менее вы к нему привыкли.

— Наверное, вы правы, — ответил Сэм — Две недели абсолютной наготы после Дня воскрешения доказали, что люди уже никогда не вернутся к прежним догмам морали — во всяком случае, в отношении обнаженного тела. А сколько закостеневших идей было повергнуто в прах неоспоримым фактом воскрешения! Но команда твердолобых по-прежнему с нами, и живой тому пример ваши ваххабиты.

— Синьоро Клеменс, вы находились в рядах первых либералов и во многом опережали свое время. Вас знают как обличителя рабства и борца за равноправие. Даже здесь, в Пароландо, составляя Хартию вольностей, вы настояли на политическом равенстве для всех рас, народов и обоих полов. Я заметил, что недалеко от вашей хижины живет семейная пара — черный мужчина и белая женщина. Скажите честно, вас не возмущает подобное явление?

— Если честно, то да, меня это расстраивало, — ответил Клеменс, выпустив изо рта густой клуб дыма. — Говоря по правде, это почти убивало меня! Дело в том, что разум человека и его рефлексы — две разные вещи. Я ненавижу это деление, но оно существует помимо моей воли. Однако мне и в голову не приходило вмешиваться в их личную жизнь. Мы познакомились, а затем стали добрыми соседями. Прошел год, и мое неприятие этой супружеской пары исчезло — вернее, почти исчезло. Я верю, что со временем оно вообще пропадет.

— В отличие от таких либералов, как вы, молодежь конца двадцатого века не волновалась бы по такому поводу. Мы приняли равенство сердцем, а не умом.

— Вы хотите сказать, что мой случай безнадежен? — спросил Сэм. — И что тесемочки благих намерений не удержат груза накопленных предрассудков?

— Держитесь курса, старина, — ответил Фаербрасс, перескочив на английский язык — вернее, его вариант. — Отклонение на два градуса — это лучше, чем полный разворот. Ключ на старт, и все дела!

Он ушел. Сэм остался один. Докурив сигару, Клеменс встал, вышел из дворца и отправился к себе домой. По дороге ему встретился Герман Геринг. Голова проповедника по-прежнему была обмотана полотенцем, но лицо стало менее бледным, а глаза — не такими странными.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Сэм.

— Еще неважно, но я могу уже понемногу ходить. Правда, временами в голову впивается адская боль, будто невидимый молоток вбивает в мозг раскаленные гвозди.

— Я не любитель людских страданий и поэтому хочу вас предостеречь, — сказал Клеменс. — Вы можете избежать крупных неприятностей и еще больших мук, если соблаговолите покинуть Пароландо.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Я не сторонник агрессивных действий. Однако здесь есть немало людей, которые под горячую руку могут разорвать вас на части или просто утопить в Реке. Ваши проповеди действуют всем на нервы. Они противоречат духу и целям, которые объединяют нашу страну. Пароландо — это государство, которое строит пароход! И мы гордимся поставленной задачей! Да, мы провозгласили свободу слова. И каждый наш гражданин, выражая свое мнение, находится при этом под защитой закона. Но, читая свои проповеди, вы намеренно подталкиваете людей к преступлению. А я не желаю наказывать их за вынужденную оборону от вашей нескончаемой болтовни. Одним словом, мы решили, что вы уже выполнили свой христианский долг и можете удалиться с нашей территории. Тем самым вы сделаете воистину праведное дело, перестав побуждать добродетельных мужчин и женщин к свершению насилия.

— Я не христианин, — мрачно ответил Геринг.

— Меня восхищают люди, которые могут признаться в этом. И я еще не встречал проповедника, который бы вот так просто говорил подобные вещи.

— Синьоро Клеменс, в свое время я читал ваши книжки — сначала на немецком, потом на английском. Но ветреность, шутки и даже мягкая ирония не приведут нас к взаимному пониманию. Да, я не христианин, хотя и стараюсь придерживаться лучших заповедей Христа. Я — миссионер Церкви Второго Шанса. Как вы знаете, все земные религии дискредитировали себя, и им нет места в этом новом мире. Наша Церковь стала первой религией, которая расцвела на кладбище духовного наследия Земли. И только она может выжить в создавшихся условиях…

— Избавьте меня от своих лекций, — взмолился Сэм. — Я уже устал от вас и ваших предшественников. Неужели вам не ясна моя позиция? Из чистого дружелюбия и желания уберечь вас от беды я советую вам убраться отсюда — причем немедленно! Иначе вас просто убьют!

— Ну и что? Тогда я проснусь на рассвете где-нибудь в другом месте и понесу слово истины тем, кто должен его услышать. И ныне и присно во веки веков алой кровью мучеников сеялась Церковь! И убивающие нас станут той дланью, которая бросит семена истины на новые целинные земли. Так пусть же наши убийцы распространяют веру вверх и вниз по Реке! Через смерть свою мы понесем людям весть о вечном спасении!

— В таком случае мне остается пожелать вам счастливого пути, — проворчал Сэм, переходя на английский, как часто поступал в минуты раздражения. — Но скажите, вас не тревожит тот факт, что шансеров убивают все больше и больше? Вы не боитесь однажды остаться без тела?

— Что вы имеете в виду?

— Вашу доктрину, мистер Геринг.

Заметив недоуменный взгляд собеседника, Клеменс вновь перешел на эсперанто:

— Одна из ваших основных догм, если я не ошибаюсь, утверждает, что этот мир является преддверием вечной жизни. Воскрешенному человечеству якобы дано ограниченное время, которое многим кажется долгим — особенно если они не находят здесь счастья. Вы принимаете без всяких доказательств некий аналог души, который называете психоморфом, верно? Немного похоже на Ка египтян. Вам пришлось ввести такое понятие, чтобы объяснить сохранение человеческой личности. Без души умерший человек являлся бы мертвецом, даже если бы его заново воспроизвели и оживили. Второе тело представляло бы собой точную репродукцию, а лазари, наделенные разумом и воспоминаниями умерших людей, оставались бы, мягко говоря, живыми дубликатами. Они, конечно, могли бы считать себя теми, кого изображали, но настоящего земного человечества больше не существовало бы.

Вы решили эту проблему, приняв концепцию души — или психоморфа, если вам угодно. Сущность, рожденная вместе с телом, сопровождает его, регистрирует и запоминает все, что происходит с ним на протяжении жизни. Когда плоть умирает, это бестелесное Ка продолжает свое существование. Оно уносится в некоторое четвертое измерение, которое нельзя увидеть глазами из протоплазмы и обнаружить механическими приборами. Я правильно говорю?

— Довольно близко к истине, — ответил Геринг. — Представлено грубо, но вполне удовлетворительно.

— Итак, в качестве основного постулата вы приняли концепцию души, продолжив тем самым традицию христианства, мусульманства и прочих религий. Однако, отвергая ад и небеса, вы заявляете, что до воскрешения людские души попадали в некое четырехмерное чистилище. Они пребывали бы там вечно, если бы не вмешательство других существ — гипотетических инопланетян из более древнего цивилизованного мира. Эти сверхразумные существа появились на Земле в те времена, когда людей еще не существовало. Фактически они посетили каждую планету во Вселенной, на которой могла бы возникнуть разумная жизнь.

— Вы выражаете эту мысль не совсем точно, — сказал Геринг. — Мы утверждаем, что в каждой галактике имеется одна или несколько планет, населенных древними цивилизациями. Сверхразумные существа обитали и в нашей галактике. Пока мы не знаем, зародились ли они здесь или прилетели из других, ныне погибших вселенных. Но бесспорно одно — эти космические мудрецы предвидели разумную жизнь на Земле. Они оставили на нашей планете устройства, которые с первых дней человеческой истории начали собирать информацию и улавливать души умерших людей. По воле наблюдателей мы не могли обнаружить их приборы своими чувствами.

В определенное время эти Древние, как мы их называем, переслали наши души в какое-то особое место. По произведенным записям их механизмы преобразовали энергию в материальную плоть и воссоздали погибшее человечество. Информация о людях была воплощена в молодые здоровые тела, которые могли разрушаться и вновь воскресать в подготовленном для них новом мире.

Психоморфы притягиваются к своим протоплазменным близнецам. При воспроизведении мертвого тела свободное Ка присоединяется к нему, и человек вновь начинает жить. Даже при сотой смерти и дубликации тела наше Ка не теряет своего осознания, разума и воспоминаний о прошлых воплощениях. Таким образом, существование людей не сводится к последовательному созданию копий. Благодаря записям всего того, что происходило с предыдущими телами Ка, наши личности сохраняют свою идентичность.

— Минутку! — воскликнул Сэм, взмахнув рукой и едва не ткнув кончиком сигары в щеку Геринга. — Давайте кое-что уточним! На прошлой проповеди вы утверждали, что человек не может быть убит и воскрешен бесчисленное количество раз. Вы говорили, что через пару сотен воскрешений смерть наступает окончательно и бесповоротно. При многократном умирании связь между телом и Ка ослабевает; дубликация тела уже не вызывает присоединения психоморфа, и Ка начинает блуждать по призрачным лабиринтам четвертого измерения. Оно становится призраком, потерянной душой, а затем и вовсе исчезает.

— В этом суть нашей веры, — ответил Геринг. — И мы провозглашаем ее истиной, поскольку знаем, что она верна.

Сэм удивленно поднял густые брови:

— Вот как? И откуда же вы это знаете?

— Наш основатель получил ее из первых рук примерно через год после того дня, как все человечество восстало из мертвых. Однажды ночью он молился об откровении на высоком горном уступе. И к нему пришел человек, который рассказал и показал такое, о чем не ведал еще ни один землянин. Этот мужчина был посредником Древних, и, раскрыв истину, он велел нашему основателю идти и проповедовать доктрину Церкви Второго Шанса.

Я считаю термин «второй шанс» не совсем удачным. На самом деле это первая наша возможность. Там, на Земле, мы никогда не имели доступа к вечной жизни, так как земное бытие служило лишь прелюдией к миру Реки. Создатель сотворил Вселенную, и Древние сохранили все то живое, что появилось на свет по воле великого Бога. Да, они сохранили всех живых существ. Однако спасение ожидает только людей! Нам дан единственный и долгожданный шанс! И ныне каждый из нас может пойти навстречу вечной жизни!

— Если только вступит в Церковь Второго Шанса, — добавил Сэм. — Вы ведь так кончаете свои проповеди, верно?

Ему не хотелось иронизировать над миссионером. Но он не мог удержаться от насмешки.

— Во всяком случае, мы верим в это, — ответил Геринг.

— А ваш посланник Древних представил какие-нибудь верительные документы? — спросил Сэм.

При мысли о Таинственном Незнакомце его охватила легкая паника. Неужели это один и тот же этик? Или здесь ведут игру два опытных и хитрых стратега? Если верить словам Незнакомца, который направил сюда железно-никелевый метеорит и помог Джо Миллеру увидеть Башню в далеком и туманном полярном море, он был единственным отступником в среде этиков. Но кем же тогда являлся другой?

— Верительные документы? — спросил Геринг. — Бумаги от Бога? — Он засмеялся. — Наш основатель понял, что его гость не был простым человеком. Тот знал о нем такие вещи, о которых мог ведать лишь Бог или существо непостижимо высокого разума. Чтобы укрепить его веру, посредник Древних рассказал ему, как и по каким причинам людей воскресили к жизни. О многом он умолчал, намекнув, что некоторые подробности будут открыты нам позже. Но большую часть своего духовного предназначения мы должны узнать сами.

— А как зовут вашего основателя? — спросил Сэм. — Или вы этого не можете сказать? Неужели его имя открывается только посвященным?

— Никто не знает, как его зовут, — ответил Геринг. — И, честно говоря, нам это совершенно неинтересно. Сам он называл себя Виро или в переводе с эсперанто — Человеком. По-латински это звучало бы как Вир. В своем кругу мы называем его La Fondinto — Основателем, или La Viro — Человеком.

— Вы когда-нибудь встречались с ним?

— Нет. Но я знал двух людей, которые видели его. Один из них жил в той стране, где Ла Виро произнес свою первую проповедь — ровно через семь дней после беседы с посредником Древних.

— Но определение «La Viro» относится только к мужчине, верно?

— Да, конечно!

Сэм глубоко вздохнул и облегченно сказал:

— Вы сняли большую тяжесть с моего сердца. Если бы вашим основателем оказалась миссис Мэри Бейкер-Эдди[72], меня бы скрутило от хохота и я мог бы умереть.

— Почему?

— Слишком долго рассказывать, — с усмешкой ответил Сэм. — Когда-то я написал о ней книгу, и теперь при нашей встрече она без колебаний сдерет с меня скальп — можете в этом не сомневаться. Как бы там ни было, ваши мрачные и таинственные объяснения напомнили мне эту милую и экстравагантную особу.

— Наше учение основывается на физических явлениях, и даже Ка, при правильном рассмотрении, не выходит за границы материальной реальности. Мы верим, что только наука — великая наука Древних — могла воскресить людей из праха, разрушив оковы небытия. За исключением веры в Бога, вы не найдете в наших доктринах ничего сверхъестественного. Все объясняется наукой и развитой технологией.

— Прямо как религия Мэри Бейкер-Эдди, правда? — спросил Сэм.

— Извините, но я не знаю ее.

— Так как же нам добиться спасения?

— Через любовь. А это, естественно, предполагает, что мы отказываемся от насилия — даже в целях самообороны. Мы верим, что истинная любовь возможна лишь при достижении трансцендентального состояния, которое приходит в процессе самопознания. Именно для этого нам и дается мечтательная резинка. Но люди злоупотребляют ею, как наркотиком, ибо привыкли злоупотреблять во всех своих делах.

— А вы сами обрели эту истинную любовь — что бы она там ни означала?

— Пока еще нет. Но я к ней обязательно приду.

— С помощью мечтательной резинки?

— Не только. Хотя она тоже помогает. Но помимо этого вы должны действовать — нести людям слово истины и страдать за веру. Вы должны смирить свою ненависть и возлюбить людей.

— Так почему вы выступаете против моего парохода? Неужели только из-за того, что мы не разбиваем себе в молитвах лбы, а развиваем ту технологию, о которой вы так восхищенно говорили?

— Ваша цель не ведет к добру. Я прошу вас, посмотрите вокруг! Во имя чего вы опустошили страну и ввергли людей в искус алчности? На руках у них кровь, а в мыслях — предательство. Их души вопиют, утопая в ненависти и злобе! Так во имя чего все эти убийства, муки и слезы? Неужели только из-за того, что вам, Сэм Клеменс, захотелось получить новую игрушку — гигантский металлический пароход, колеса которого будет вращать электричество?! Вы говорите о нем как о чуде технологии, а я называю его кораблем глупцов! Допустим, вы поплывете к истокам Реки. Допустим, вы даже туда доберетесь. А что потом? Что вы будете делать дальше? Опомнитесь, мой друг! Опомнитесь! Ибо пора уже плыть к истокам своей души!

— Не надо судить о вещах, которых вы не знаете, — мрачно ответил Сэм.

Его убежденность куда-то испарилась, и перед глазами возникло видение: дьявол, присевший во тьме у изголовья постели, нашептывал ему в уши свои злокозненные речи. Но кто-то же шептал их и в ухо основателя церкви. И тут еще надо посмотреть, не по замыслу ли дьявола появился этот второй шанс. Его Таинственный Незнакомец назвался другом людей и сказал, что «дьяволами» являлись другие этики.

Впрочем, дьявол и должен был сказать что-то подобное этому.

— Неужели мои слова вообще не коснулись вашего сердца? — спросил Геринг.

Сэм шутливо похлопал ладонью по груди, прислушался и разочарованно покачал головой.

— До сердца еще не дошли, — сообщил он. — Но вот кишки мне уже от них скрутило!

Геринг стиснул кулаки и поджал губы.

— Осторожно, мой друг. Вы можете растерять свою любовь, — сказал Клеменс и двинулся прочь.

Маленькая победа не улучшила его настроения. Кроме того, у него действительно заболел живот. Сэма всегда мутило от непробиваемого ханжества — даже когда он мог над ним вволю посмеяться.