Подводная лодка, посланная из Севастополя, должна была подойти к берегу ночью.

Больных и раненых партизан сопровождала группа под командованием Рублевского.

Всем было тяжело расставаться с товарищами, но об этом нельзя теперь думать: главное — как можно скорей доставить раненых на Большую землю.

Путь предстоял трудный и долгий. Лишь через два дня, если ничего не случится, Рублевский со своей группой мог достигнуть вершины горы Ат-Баш и оттуда начать спускаться к берегу.

Глубокая тишина стояла в партизанском лагере, когда уходили раненые. Они шли, поддерживая друг друга; тех, кто не мог идти, несли на сплетенных из сосновых веток носилках.

Прошло два дня. Комиссар переставил флажки, которыми отмечал на карте предполагаемое передвижение группы на вершину Ат-Баш. Вечером должен был начаться последний, самый трудный этап пути — спуск по скалам к морю.

И вдруг из Севастополя пришла по радио тревожная весть. Радист кинулся к командиру. Забегал командирский вестовой. Ни на кого не глядя, прошагал в штабную землянку начальник разведки, за ним торопливо прошел комиссар.

— Весловского к командиру! — раздался чей-то зычный голос.

Молодой партизан бросился к землянке. Здесь уже собралось все командование отряда. На столе была развернута большая топографическая карта Крыма.

Командир внимательно посмотрел на юношу:

— Скажи, Весловский, ты спортсмен?

— Да, — ответил Анатолий.

— Каким видом спорта преимущественно занимался? — спрашивал командир, продолжая рассматривать открытое лицо и ладную фигуру юноши.

— Бегом на средние дистанции.

Перед войной на последней областной спартакиаде Анатолий занял второе место в беге на полторы тысячи метров. Это было, как ему казалось, очень давно…

— А где теперь твой чугунный бегун? — вдруг спросил комиссар.

Анатолий удивился. На спартакиаде он получил приз — чугунную статуэтку бегуна. Комиссар был членом жюри; он сидел за покрытым красным кумачом столом и, как казалось Анатолию, равнодушно следил за соревнованиями и за вручением наград. А вот, оказывается, помнит!

— Ладно, вызвали тебя не за тем, чтобы узнать, где твой приз. — Кременецкий улыбнулся и посмотрел на командира.

Командир отряда Панин встал:

— Слушай, Весловский. Только что получена из Севастополя шифровка. Подводная лодка за ранеными не придет. Вместо нее будут катера «морские охотники». Они подойдут через сутки после назначенного срока.

Анатолию стало страшно. Он сразу понял, что означает для раненых эта задержка на сутки. Сейчас раненые и сопровождающая их группа партизан уже, наверное, на отрогах горы Ат-Баш. С наступлением ночи начнется тяжелый спуск по скалам к морю. Нечего и думать, что сто человек смогут снова подняться, когда убедятся, что лодка не пришла. Их обнаружат там, где застигнет рассвет, окружат и уничтожат. Всех до единого.

Командир продолжал:

— Связи с группой Рублевского мы не имеем. Сегодня ровно в двадцать два часа они начнут спуск. Тебе понятно, что это означает?

Анатолий молча кивнул.

Командир посмотрел на часы:

— Сейчас шестнадцать часов. От нас до горы Ат-Баш сорок пять километров, из них десять — крутой подъем в горы, часть пути придется преодолевать в темноте. И на все это шесть часов! Шесть часов и ни минуты больше.

— Я понял, товарищ командир. Я все понял, — волнуясь, сказал Анатолий.

Командир испытующе смотрел на него.

— Партизан Весловский! Слушай приказ…

В землянке все встали.

Уточнив задание и определив по карте маршрут, Панин отогнул рукав своей гимнастерки и отстегнул ремешок часов:

— Возьми. Они будут твоим помощником… — Он надел часы на руку Анатолия. Часы были большие, с громким ходом. — И еще вот что, — закончил командир: — ты знаешь сам — с продовольствием плохо. Это все, что мы можем тебе дать…

Два кусочка сала размером со спичечную коробку и несколько сухарей передал Весловскому вестовой.

— Для марафонского пробега маловато, но съешь хоть это, — смущенно улыбнулся комиссар.

От лагеря на Сухой Альме до горы Басман примерно десять километров. Анатолий еще в землянке по карте определил, что это самая трудная часть пути: все время в гору. Зато дальше, по Ялтинской яйле[1] до Ай-Петри, будет легче. Подъемов и спусков там почти нет.

С самого начала Весловский взял довольно быстрый темп. Ему хотелось засветло попасть на яйлу. Темнеть начнет в шесть. Можно успеть.

Первые километры бежать было нетрудно. В октябре в Крыму еще тепло, на южном берегу почти лето. Только чудесный дар осени, виноград, напоминает о времени года. А в горах октябрь — настоящая осень, прохладная, золотая.

Путь шел лесом, тихим и молчаливым. Деревья как будто присмирели перед надвигающейся зимой. Земля устлана мягкими, блеклыми листьями; они приятно шуршат под ногами. Кругом, куда ни кинь взгляд, желтые, золотые, бронзовые, оранжевые, красные листья. Зеленеют только сосны да редкие тисы.

Чем дальше, тем чаще стали попадаться мелкие острые камни, скрытые опавшими листьями. Постолы — испытанная партизанская обувь — легкие, мягкие и бесшумные, но они не защищают ноги от острых камней. И Анатолий вскоре возненавидел предательские листья.

Все тяжелее становился вещевой мешок, ремень автомата врезался в шею. Весловский вытер рукавом со лба неприятную испарину. Сказывалось недоедание. Но Анатолий старался об этом не думать. Он доказывал себе, что спортсмен не может выдохнуться за какой-то час. Просто он недостаточно владел техникой бега на дальние расстояния. Юноша попробовал бежать зигзагами, потом стал карабкаться прямо вверх — он не знал, что выгоднее. Перед ним высился крутой склон горы, поросший редкими буками. Казалось, чем дальше, тем гуще стоят эти буки; там, вдали, наверху деревья сливались в сплошную стену и упирались прямо в небо.

Весловский начал задыхаться. Стучало в висках, пересохло горло, мучительно хотелось пить, но он старался об этом не думать — пить бегуну нельзя.

Буки кончились неожиданно. Подъем стал почти пологим. Впереди Весловский увидел серое нагромождение скал. Их очертания были причудливыми. Изъеденные ветрами камни напоминали сказочный замок великана. В узких расселинах росли изогнутые сосны.

Анатолий взобрался наверх. Это и была гора Басман. Перед ним расстилалось безлесное плато. Кое-где еще зеленела запоздалая трава. Весловский посмотрел на часы. Ровно восемнадцать. Ну что ж, это неплохо. Он наметил себе примерный путь на юго-запад и двинулся дальше.

Над яйлой нависли сумерки. Анатолий тревожно поглядывал то на часы, то на небо. Густел воздух, густела прозрачная синева неба. Он ускорил бег, стараясь до темноты пробежать как можно больше.

Но вот настала минута, когда сердце Анатолия, казалось, было готово проломить грудную клетку и выскочить наружу; пот заливал лицо, к горлу подступала тошнота, в висках стучали частые удары молота.

Стрелка часов приближалась к восьми. Бегун начал спотыкаться, и вдруг земля под ним завертелась, как карусель. Он упал и испугался, что больше не встанет. Его стошнило. Он перевернулся на спину и некоторое время лежал, широко открыв рот и судорожно глотая воздух, как выброшенная на берег рыба. Над ним в бешеном хороводе плясали звезды.

Весловский поднес к лицу руку с часами, с трудом поймал глазами стрелки. Половина девятого. Невероятным напряжением воли он остановил хоровод звезд, медленно приподнялся, снял вещевой мешок, вынул две гранаты. Подумал и выкинул третью, последнюю. Расстаться с автоматом Весловский не решился, но запасной диск тоже вынул. Вскинув мешок на спину, он поднялся на четвереньки. У него закружилась голова, но он заставил себя встать и сделать шаг. Больше всего хотелось опуститься на землю, закрыть глаза, чтобы не вертелись эти проклятые звезды, и так лежать в забытьи, ни о чем не думая, ни о чем не помня.

Но он сделал второй шаг, третий и побежал. Он бежал медленно, тяжело, но ровно, не выходя из какого-то им самим выработанного ритма.

Каждый шаг пронизывал болью все тело и тупыми ударами отдавался в голове.

Было совершенно темно — он не видел, куда ставил ногу, и бежал с закрытыми глазами, определяя направление по ветру. Ветер, нерезкий и прохладный, дул с моря.

Судя по времени, Бахчисарайское шоссе, идущее через Ай-Петри, было недалеко. Весловский боролся с желанием устроить короткий отдых — на пять минут, не больше. Но он боялся, что после привала первые шаги будут опять мучительными. И он бежал дальше, на ходу поглядывая на безжалостные стрелки часов.

По его расчетам, до партизанского лагеря оставалось километров семь-восемь. И времени — один час. Восемь минут на один километр, можно успеть. А если он ошибся в расчетах? Если неправильно выбрал направление?

Потом он с досадой подумал о бесполезности своих размышлений. Надо просто бежать и ни о чем не думать.

Внезапно впереди из темноты послышался резкий оклик:

— Хальт!

Мрак вспорола автоматная очередь. Анатолий бросился ничком на землю, падая, повернул автомат дулом вперед и нажал спусковой крючок. Кто-то вскрикнул. Стало тихо. Весловский отполз в сторону и поднялся. Впереди ударили трассирующими пулями. Послышались слова команды и грохот сапог по камням. Путь был отрезан.

«Эх, пропал!» — чуть ли не вслух простонал Весловский. Видимо, он нарвался на патруль. Он знал, что на Ай-Петринской яйле, в доме метеостанции, разместился гитлеровский кордон для патрулирования шоссе. Об этом предупреждал его командир.

Над яйлой стлались штрихами разноцветные нити трассирующих пуль. Рикошетя о землю, пули круто взмывали вверх и где-то в темноте угасали. Путь был свободен только назад — на восток. Весловскому нужно было на запад, вперед.

Гитлеровцы двигались цепью — он узнал это по стрельбе и понял, что ему не пробиться. Выпрямившись во весь рост, Весловский полоснул длинной очередью по отблескам пламени фашистских автоматов и побежал на север, зная, что отклоняется от финиша….

Он бежал, пока не свалился. Упал, уткнувшись лицом в кучу опавших листьев, но ему казалось, что он продолжает бежать. Автоматные выстрелы сливались с аплодисментами; трибуны стадиона разматывались яркой, цветастой лентой; ноги, ладно схваченные спортивными туфлями, легко и упруго отталкивались от гаревой дорожки. Скоро финиш! Громче гул трибун. Еще один круг. Последний! На повороте — тренер. «Выкладывай! — кричит он Весловскому. — Всё до последнего!» Ах, как трудно дышать! Кругом до самого солнца полно воздуха — свежего, чистого, голубого, но ему воздуха не хватает. Осталось еще немножко, сейчас грудь его коснется ленточки финиша, и кончится это страшное напряжение. Трибуны разразились громом аплодисментов. Но что это? Как отяжелели ноги! Он не может оторвать их от земли. Финиш! Вот же, недалеко финиш! Согнувшись, он сделал несколько мучительных шагов вперед и понял, что проиграл. «У тебя не хватило воли!» — слышит он издалека, как из тумана, голос тренера.

Весловский очнулся, с трудом отличая действительность от галлюцинаций. Позади слышались слабые хлопки выстрелов. Анатолий шел сгорбившись, волоча свинцовые ноги. Он натыкался на деревья, падал, полз на четвереньках, снова вставал и снова шел. Гитлеровцы заставили его сделать большой круг. Сейчас двадцать один сорок. Судя по очертаниям гор, вгрызавшихся в звездное небо, он находился на Орлином Залете. До вершины горы Ат-Баш, где должен быть лагерь с ранеными, напрямую отсюда километров шесть — это напрямую, а горной тропой не меньше десяти: спуски и подъемы.

Весловский добрался до какой-то террасы и, напрягая глаза, всмотрелся в темноту. Вот она, Ат-Баш, — смутный двуглавый конус.

Недалеко от вершины он увидел рыжеватую звездочку. Звездочка светилась — то разгоралась, то меркла. Костер! Кроме партизан, там сейчас никого не может быть. Весловский еще раз посмотрел на часы. Двадцать один сорок пять. Пятнадцать минут на десять километров. А звездочка костра замерцала и исчезла. Весловский знал, что это значит. Костер погасили. Сейчас они покидают лагерь и начинают спуск навстречу гибели. А он — спортсмен, комсомолец, воин-партизан — стоит, здесь и ничем не может помочь. Юноша опустился на землю и прижался лбом к плоскому камню. Камень был прохладный, шершавый.

Тупое оцепенение овладело Анатолием. Потом ему почудилось, что есть какой-то выход, просто он никак не может вспомнить… Стряхнуть бы с себя это странное оцепенение!

Он приподнял голову, огляделся. Вокруг темнели кусты. Он вскочил, принялся судорожно шарить руками по земле, собирая листья и ветки. Ладони его напарывались на острые камни, скоро руки стали мокрыми от крови. Но он не чувствовал боли — он спешил. Когда топлива было достаточно, он чиркнул спичкой. То ли пальцы его дрожали, то ли подул ветер — спичка погасла. Вторую спичку он зажал всеми пальцами и сразу прикрыл огонек ладонью. Костер не загорался. Тогда он достал целую пачку спичек и чиркнул их все о коробок. Но ветки и влажные от ночной сырости листья не загорались. У него оставалось мало спичек. Больше рисковать он не мог. Он выдернул из автомата магазин, высыпал из него остатки патронов, рассчитывая добыть немного пороха. Он расшатывал пули пальцами, рвал их из патронов зубами, пока не добился своего… Порох вспыхнул голубоватым пламенем, и ветки занялись… Костер разгорелся. Весловский стал на колени. Скорее, скорее! Ночью огонь костра виден за несколько километров. Но пусть огонь будет ярче! Еще сучьев!

Весловский разрезал финкой мешок. Получился прямоугольный кусок брезента. Когда все было готово, он испугался — а вдруг он забыл азбуку Морзе, которую учил до войны, работая в Осводе? Но он не забыл. Он стал сбоку от костра и, то открывая, то закрывая огонь куском брезента, начал посылать световые сигналы.

Сначала Анатолий дал несколько серий точек. Потом, выждав паузу, начал передавать текст. Один раз открыть костер на короткое время, два раза на длинное — это буква «в». Один раз на длинное и один раз на короткое — буква «н». Еще дать две короткие вспышки костра — буква «и». Так он посылал сигнал за сигналом.

Закончив передачу, партизан начал вглядываться в непроглядную тьму впереди.

Но тьма молчала. Значит, все было напрасно? Значит, нет никакой возможности спасти людей?

Весловский снова и снова передавал точки и тире: «Внимание! Внимание! Задержите спуск. Внимание! Задержите спуск! Отвечайте! Отвечайте!»

Рублевский взглянул на светящийся циферблат. Двадцать один сорок пять. Через пятнадцать минут можно начинать спуск. Слишком торопиться не следует, подводная лодка придет к двум. Лишняя минута на побережье — лишняя минута риска. Задерживаться после десяти тоже не следует — спуск к морю займет часа четыре.

И Рублевский скомандовал:

— Гасить костер. Готовиться к спуску!

Он смотрел, как гаснет костер. Пламя улеглось. Вверх унеслись последние искры от затаптываемых головешек. Командир группы еще раз взглянул на часы.

— Направляющие, вперед! Начинаем спуск! — скомандовал он.

Внезапно кто-то крикнул:

— Смотрите, огонь! Там, на севере!

— Это на Орлином Залете, — сказал Рублевский, вглядываясь в красноватую точку далекого костра.

Костер в горах всегда настораживает партизан. Все смотрели на маленький далекий огонек. Кому понадобился костер? Партизаны там быть не могут. Гитлеровцы? Что они могут делать ночью на Орлином Залете? Что они готовят? Во всяком случае, следует торопиться. И командир приказал ускорить спуск.

Через несколько минут Рублевского догнал связной из группы прикрытия, еще остававшейся на вершине горы.

— Товарищ командир, костер морзит.

— Как — морзит? — не понял командир.

— Сигналит морзянкой. Гаснет, вспыхивает, гаснет, вспыхивает.

Рублевский повернул обратно. Действительно, в мерцании костра была какая-то закономерность, какой-то своеобразный ритм.

— Морзянка, товарищ командир, — сказал один из партизан, служивший когда-то на флоте.

— Ты в этом уверен?

— Совершенно уверен, товарищ командир! — твердо ответил партизан.

Командир послал связного приостановить спуск.

— Вот, смотрите! Опять начал передавать текст. Читаю. Точка, тире, тире тире точка, точка точка… Вни-ма-ние…

Рублевский напряженно размышлял. Кто посылает эти таинственные сигналы? Кому они предназначены? Какое принимать решение?

А с вершины Орлиного Залета, преодолевая расстояние и тьму ночи, вновь и вновь шли вспышки сигналов: «Внимание! Внимание!»

Партизан вынул из кармана электрический фонарь.

— Прикажете отвечать, товарищ командир?

— Подождем, — сказал Рублевский. — Это может быть провокацией.

…Шли минуты, казавшиеся Весловскому бесконечными.

Но вот вдали начала вспыхивать и гаснуть в ответ светлая точка, и тогда Анатолий сел и заплакал. Он даже не знал, что плачет.

Потом он встал. Несмотря на страшную усталость, он мог снова бежать.

^{— Смотрите, огонь! Там, на севере!}

— Весловский добежал? — взволнованно спросил Юра, когда Петр Сергеевич умолк.

— Добежал. Спустя сутки мы доставили раненых на катера и потом вернулись в отряд. Сто человеческих жизней было спасено.