Зима на Абдуге установилась прочно. Глухо и протяжно стонали под напором ледяного ветра деревья.

Ночью шел снег. Хмурый рассвет застал продрогших партизан у костров.

На СП тоже горел костер. Секретная поляна, сокращенно СП, — так прозвали партизаны поляну возле лагеря, где проводились совещания командиров.

На поляне у костра сидели командир, комиссар и начальник разведки.

Еще более суровый, чем обычно, Панин в который уже раз вчитывался в текст полученной ночью срочной шифровки из Севастополя:

«..Установлено, что к нам заброшен вражеский агент. По его целеуказаниям с аэродрома в квадрате 18–34 карта Л-115 авиация бомбит жизненно важные объекты города. Меры, предпринимаемые контрразведкой, пока результатов не дают. Организуйте наблюдение за аэродромом, пошлите в помощь подпольщикам своего человека. Пытайтесь перехватить каналы связи агента».

Покосившись на Виноградова, командир хмуро спросил:

— Ну, какое будем принимать решение, товарищ начальник разведки?

— Будем, очевидно, выполнять задание командования, — неторопливо ответил Виноградов.

Панин привстал. Ему явно хотелось сказать что-то злое, язвительное. Но, посмотрев на невозмутимого разведчика и спокойно наблюдавшего за ними обоими комиссара, усмехнулся и сел.

— Что ж, решение правильное… — иронически протянул он. — Но, может, у вас есть и более конкретные предложения — как именно выполнить это задание?

Виноградов медленно прочищал засорившуюся трубку.

— Да, Юрий Владимирович, есть, — спокойно сказал он. — Сейчас я вам и Василию Ивановичу доложу свой план…

…Неузнаваемо изменился облик оккупированного города. Печатая шаг, по улицам проходили немецкие патрули. Встречные отводили глаза и торопились пройти мимо знакомых зданий, в которых разместились учреждения с такими чуждыми наименованиями; «Городская управа», «Биржа труда», «Полиция».

Повсюду расклеены приказы на русском и немецком языках. Приказами оккупанты пытались управлять всей жизнью горожан. Большинство начиналось со слова: «Запрещается».

Запрещалось выходить из дома позже восьми часов, запрещалось зажигать свет и топить печи в квартирах позже десяти. Запрещалось уходить из города без специальных пропусков. Многое, раньше совсем обыденное, запрещалось. Казалось, эти серые листки скоро запретят жить, дышать воздухом…

Солнце сегодня брало верх над январским морозом. Журчала капель, тонкий, подернувший лужи лед ломался и хрустел под ногами. Идти было скользко.

Мальчик, помогавший огромному мужчине в овчинном полушубке катить тяжело нагруженную тачку, споткнулся и чуть не упал.

Торговка семечками, взглянув на эту пару, равнодушно сказала соседке:

— Актеры опять идут. Глянь! Как потеплее — и они здесь.

Базар в оккупированном городе — самое оживленное место. Здесь не только происходит купля-продажа разного скарба и продовольствия. Это, пожалуй, единственное место, где можно встретить знакомых, перекинуться новостями, даже узнать правду о фронтовых делах.

Бродят по базару немецкие и румынские солдаты, щелкают семечки, меняют хлеб и консервы на ценные вещи. Люди с истомленными голодом лицами отдают все когда-то нажитое добро за муку, за кусок съестного.

Бывают на базаре и «культурные развлечения»: то зальется гармонь, сопровождая незатейливую песенку, то фокусник потянет из рукава мальчишки платок, и какое-то подобие улыбки появится на лицах зрителей. Вознаграждают «артистов» кто чем может.

Мужчина и мальчик поставили тачку возле рундуков, перед которыми была большая площадка. Мальчик достал ярко размалеванную афишу и приколотил ее к стойкам. На афише значилось:

С РАЗРЕШЕНИЯ ГОСПОДИНА КОМЕНДАНТА

СИЛОВОЙ АТТРАКЦИОН.

ВЫСТУПЛЕНИЕ АРТИСТА ЦИРКА

ИВАНА КОЛЕСОВА.

ПЛАТА ПО ЖЕЛАНИЮ

Затем мальчик ловкими движениями расстелил коврик, поставил на рундук коробку с надписью «Касса». Пока мужчина выгружал из тачки гири и большую штангу, мальчик, скинув пальтишко, легко прошелся колесом и, кланяясь, раскинул руки, подражая заправскому циркачу. Толпа вокруг тачки росла. Подходили падкие до зрелищ немецкие и румынские солдаты, собирались местные жители…

Гул восхищения пронесся среди зрителей, когда, сбросив полушубок, ленивой походкой на ковер вышел Иван Колесов.

— Зер гут! Колоссаль! — воскликнул рыжий ефрейтор, стоявший в первом ряду, глядя на мускулистый торс, крепкие ноги, крупную голову циркового артиста.

Колесов поднял тяжелые гири и начал ими жонглировать. Потом силач взял штангу. Он поднимал ее стоя и лежа, крутил на шее. В заключение, под гром аплодисментов, посадил на штангу мальчика и без толчка, плавным жимом, поднял его высоко над головой.

Представление кончилось. К кассе потянулись руки зрителей. Бросали рубли, оккупационные марки, клали ломти хлеба…

Колесов считал выручку. Бородатый крестьянин с мешком за плечами бережно положил в кассу несколько картофелин. Артист услышал быстрый шепот:

— От начала улицы — третий дом справа. Завтра…

Хлопьями повалил мокрый снег. Базар пустел.

^{— Ти есть феномен. Зер гут! — восторженно сказал рыжий ефрейтор.}

В поселке Сосновка безлюдно и тихо. Местных, коренных жителей здесь почти не осталось. Они выселены, а их дома заняли летчики, офицеры и солдаты БАО — батальона аэродромного обслуживании. Немногие оставшиеся крестьяне вместе с военнопленными числились в рабочей команде аэродрома. Под присмотром гитлеровцев они расчищали дороги и площадки, рыли капониры.

Аэродром строго охранялся специальными эсэсовскими частями. Недавно сюда был переброшен авиационный полк тяжелых бомбардировщиков «Голубые кресты». Полк этот считался одним из лучших в составе восьмого воздушного корпуса фон Рихтгофена. «Крестоносцами» были только летчики-асы. Вместе с полком прибыл и новый начальник БАО майор Фурст.

Отто Фурст сразу заскучал в этой дыре. По вечерам офицеры коротали время за бутылкой вина, солдаты посещали пивную, открытую на окраине. И все же мертвящая скука одолевала всех.

С тем большим любопытством разглядывали солдаты мужчину и мальчика, толкавшего нагруженную тачку к площадке у пивной. А когда мальчик повесил на стену яркую афишу и артисты начали готовиться к представлению, солдаты окружили их тесной толпой, радостно гогоча и отпуская шуточки. В числе зрителей был плотный рыжий ефрейтор, восхищавшийся силой Колесова еще на городском базаре.

Когда упражнения со штангой кончились, солдаты заспорили. В споре принимал участие и рыжий ефрейтор. Рослый солдат показывал ефрейтору на штангу, крутил головой и что-то настойчиво повторял.

— Не верят они нам, — шепнул мальчик циркачу. — Сомневаются, что тяжести настоящие.

— Ну и черт с ними! — равнодушно ответил Колесов.

Гитлеровец, распаленный спором, подошел к Колесову. Показывая на штангу и на себя, он быстро что-то заговорил.

Поняв его жесты, артист кивнул:

— Битте!

Солдат примерился, ухватил штангу и, напрягшись, приподнял ее немного от земли, но сейчас же бросил. Лицо его стало багровым. Зрители дружно загоготали.

Рослый солдат сердито посмотрел на них выпученными глазами и снова попытался поднять штангу, но так же неудачно. Хохот усилился. Посыпались острые шутки. Особенно изощрялся рыжий ефрейтор.

Мальчик с опаской покосился на гитлеровцев: вдруг разгневаются? Но ефрейтор добродушно улыбнулся и одобрительно похлопал Колесова по плечу.

— Ти есть феномен. Зер гут! — восторженно сказал он. По его знаку солдаты положили в «кассу» две буханки хлеба.

Зимний день короток. Было уже темно, когда Колесов и его помощник постучались в двери небольшого бревенчатого домика, третьего от начала единственной улицы поселка.

Дверь открыла худощавая женщина. Она, должно быть, стирала. В полуоткрытые двери вырвались клубы пара.

— Хозяина нет, — покачала головой женщина. — Он в команде работает на аэродроме. Снег чистит. Да вы заходите, господа артисты, — пригласила она, вглядевшись в крупную фигуру Колесова. — Вон какой снег пошел. Вернется муж — договоритесь с ним. Заночуете. А тачку под навес можно поставить.

К вечеру поднялась метель. Холодный, порывистый ветер бил в окна с такой силой, что дрожали рамы. Майор Отто Фурст взглянул на часы. Еще нет девяти, а в этой берлоге полная тьма и безлюдье. И тишина — даже собака не тявкнет.

Майор нервно зевнул. Чем заняться в этот вечер? Пойти перекинуться в карты? Распить бутылку вина?

Он вспомнил, что отпустил своего денщика Ганса на солдатскую вечеринку.

«Скажу часовому, пусть проводит», — решил Фурст и стал одеваться.

Майор толкнул дверь и спустился с крыльца. Ветер и сухой, колючий снег ударили ему в лицо. Подняв воротник, он осмотрелся. Укрываясь от ветра, за углом дома жался часовой.

— Ком хир! — позвал его майор и вскрикнул, увидев перед собой незнакомое усатое лицо. Удар прикладом сбил майора с ног.

Через секунду, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, Отто Фурст лежал на снегу.

«Партизаны!» — обожгла страшная догадка.

Двое — один в полушубке, другой в шинели с убитого часового — наклонились над майором. Фурст застонал, и в ту же минуту чья-то огромная тень перемахнула через забор. Послышались ругательства. Мелькнул в воздухе выбитый из рук партизана автомат. В руках другого блеснул нож. Мгновение — и страшный удар отбросил человека с ножом далеко в сторону. Схватив лежавший на снегу немецкий автомат, незнакомец неловко дергал затвор, пытаясь открыть стрельбу. Но партизаны уже успели исчезнуть.

Незнакомец легко поднял майора, внес его в дом, освободил от пут. Когда в комнату, привлеченные шумом схватки, вбежали перепуганные солдаты караула и поднятые по тревоге офицеры, Отто Фурст уже обрел дар речи.

Слушая рассказ офицера, гитлеровцы то приходили в негодование от дерзости партизан, то с изумлением смотрели на уже знакомую им фигуру артиста цирка, выручившего майора. Рыжий ефрейтор, улыбаясь до ушей, поздравлял своего «старого приятеля».

А силач спокойно стоял в стороне, щурясь от яркого света, и равнодушно поглядывал на суетившихся гитлеровцев.

— Ти есть храбрец, есть кароши германски патриот. Как тебя зовут? — спросил майор.

От похвалы легкая тень улыбки скользнула по неподвижному лицу артиста.

— Фамилия моя Колесов, зовут Иван Григорьевич, — растягивая слова, ответил он.

Майор приказал денщику щедро накормить артиста и оставить переночевать в кухне.

Утром майор, отоспавшийся и отдохнувший после вчерашнего приключения, позвал Колесова к себе.

— О, мой брави храбрец! — ласково приветствовал он силача. — Я имею разговор… Садись, Иван!

Колесов опустился на низенькое кресло, затрещавшее под его могучей фигурой.

— Я есть немецкий офицер, — начал майор Фурст, попыхивая сигаретой. — Ти есть российский… как это сказать… житель. Да, житель! Немцы хотят дружба русски Иван. Ферштейн? — Майор протянул Колесову сигареты. — Кури, битте! Ти есть спасатель немецки офицер. Будешь его хранить. Поступаешь служба — хранить майор Фурст. Согласен?

Лицо Колесова ничего не выражало. Понял ли этот русский, какая честь ожидает его?

— Ти поняль? — уже с оттенком нетерпения спросил Отто Фурст. — Поступаешь служба сюда. — Он ткнул себя в грудь пальцем. — Деньги, много деньги, хлеб, сало!

Равнодушное лицо силача слегка оживилось. Он кивнул.

— О, карош! Я зналь. Иди город, запирай квартира, бери вещи сюда.

Майор поднялся. Встал и Колесов.

— Севастополь скоро капут! Война — нет, — важно добавил майор. — Будешь варьете, цирк! Ферштейн? Будешь знаменити артист.

И, похлопав Колесова по груди, он расстался с ним.

Уже почти две недели работал Колесов у майора Фурста. Работа была нетрудной — всюду следовать за хозяином. Напуганный покушением, командир БАО даже на аэродром не ездил без своего телохранителя. Колесов, одетый в немецкую форму, не привлекал ничьего внимания. Дожидаясь майора, он дремал, сидя на солнце, или покуривал сигарету, ничуть не интересуясь окружающим.

Иногда возле аэродрома останавливалась легковая автомашина. Из нее выходил высокий бледный офицер в фуражке с эсэсовской эмблемой — гауптштурмфюрер Эрнст Дилле. От денщика майора — Ганса, немного умевшего говорить по-русски, Колесов слышал, что Фурста и Дилле связывала давняя дружба, чуть ли не со студенческих лет. Несмотря на это, Дилле не заезжал на квартиру к Фурсту, а при встречах толстый добродушный майор всегда почтительно суетился возле своего друга. И не мудрено — гауптштурмфюрер был, по слухам, доверенным лицом самого Гиммлера.

Приезд этого блестящего офицера каждый раз совпадал с необычайным оживлением на аэродроме. Начиналась суматоха, проводились короткие секретные совещания командования. Спешили к своим самолетам «крестоносцы». И вскоре в небо взмывала эскадрилья тяжелых бомбардировщиков, ложась курсом на Севастополь.

Однажды, вернувшись из магазина, Ганс застал всегда равнодушного Колесова явно расстроенным. Силач складывал в сумку куски хлеба и сахара, оставшиеся от обеда.

— Мальчик болен, — коротко сказал он денщику. — Отнесу ему поесть. Может, дашь банку консервов?

Ганс знал, что юный помощник Колесова живет здесь же, в поселке, на квартире у крестьянина Звонарева (майор Фурст не разрешил Колесову взять мальчика к себе). Ганс сначала не очень благоволил к телохранителю майора, но Колесов не раз угощал Ганса, большого любителя шнапса, чудесным русским самогоном, и денщик с ним примирился.

— Дай консервы, а я принесу… — Силач выразительно щелкнул себя под подбородком.

Денщик оттаял. Он дал Колесову не одну, а две банки тушонки и в придачу буханку мягкого пшеничного хлеба. Пообещав через час вернуться, Колесов торопливо зашагал к дому, где лежал больной мальчик.

В маленькой, жарко натопленной комнате Звонарева Колесов и хозяин, сутулый с проседью человек, сидя за столом, разговаривали вполголоса. На столе стояла непочатая бутыль самогона, было разложено немудреное угощение. Рядом на стареньком диване полулежал Вася.

— Значит, ты уверен, что связь агент поддерживает через Дилле? — спрашивал Звонарев.

— В этом не может быть никаких сомнений. Каждый приезд Дилле на аэродром совпадает с вылетом «крестоносцев» на Севастополь.

— Тогда можно обезвредить офицера.

— А что это даст? — нетерпеливо возразил Колесов. — На его место пришлют другого. Только зря насторожим гестапо. А нам надо обезвредить агента.

— Что же ты предлагаешь?

Колесов еще понизил голос:

— Мой план таков: взять Дилле живым и получить у него все нужные сведения. Иначе нельзя, Алексей!

— Что ты такое говоришь! — Звонарев вскочил. — Да понимаешь ли ты, с какими трудностями это связано?! С каким риском! Ребятам и так пришлось переменить жительство, явки, после того как достали тебе реквизит, афиши, организовали спасение этого Фурста.

— А Федя как? Здоров? — поспешно спросил Колесов.

Звонарев улыбнулся:

— Ничего, заживает нога. С твоей силищей драться поосторожней надо. Уж больно ты горячо тогда заступился за майора.

— Поосторожней — не поверили бы! — смущенно буркнул силач.

Собеседник успокаивающе прикоснулся к его руке:

— Знаем, Рындин! Никто тебя и не винит. А вот похитить Дилле, боюсь, не удастся.

— Удастся, — ответил Рындин. — У меня есть верный план. Мне только нужно сюда в помощь двух моряков из нашего отряда — Демина и Балашова. Я заготовил донесение в отряд. — Он решительно повернулся к мальчику — Собирайся, Вася. Как стемнеет, уйдешь в горы.

«Больной» радостно кивнул.

— Помни, чему тебя комиссар учил, — продолжал Рындин. — Выдержка и осторожность — главное. Судьба многих жизней в твоих руках. — Он протянул Васе буханку: — Донесение в хлебе. Передашь в руки командиру отряда…

Ганс встретил вернувшегося Колесова раздраженно:

— Пропадаешь у мальчишки! А хозяин с аэродрома звонил. Приедут вместе с Дилле. Помогай угощение готовить. Шнелль!

Тут Ганс увидел бутылку, принесенную телохранителем, и к нему сразу вернулось хорошее настроение.

— О, русский шнапс, — восхитился он. — Зер гут!

Ганс опрокинул стакан, доверительно сказав Колесову:

— Больше нельзя! Важный гость будет.

Силач улыбнулся, он хорошо знал Ганса.

Когда за окнами зашумела машина, раскрасневшийся Ганс заканчивал художественную отделку приготовленных закусок.

— Учись, Иван… — бормотал он, раскладывая по тарелочкам ломтики колбасы и сыра. — Господин майор любит, чтобы красиво…

Ганс икнул и, вероятно, по ошибке, положил в рот изрядный кусок колбасы. Его заплывшие жиром глазки блестели. Русский шнапс давал себя чувствовать.

В этот вечер майор был доволен. Старый приятель, наконец, согласился поужинать у него. Ганс, уставив стол закусками и снабдив ими не покидавшего машины шофера, скоро изнемог. Умильно поглядывая на остатки шнапса в бутылке, он отправился в свою каморку.

А в кабинете велась неторопливая беседа, подогреваемая обильными возлияниями.

— До каких же пор мы будем возиться с этим проклятым городом? — вопрошал майор Фурст, ожесточенно комкая горящую папиросу. — До каких пор, Эрнст, я буду сидеть в этой дыре?

— Да. Здесь не Париж, — согласился Дилле, обводя равнодушным взглядом стены. — Но имей терпение, Отто. Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку.

Он налил себе коньяку. На бледном лице его выступили пятна.

— Мы все теперь учимся терпеть… — бормотал насмешливо Дилле, рассматривая коньяк на свет. — Все! Начиная с фон Манштейна. Кстати, ты знаешь, к нам в штаб приехал гаулейтер Тифлиса?

Глаза майора округлились от любопытства.

— Как это — Тифлиса? Мы же Тифлиса не взяли…

— Конечно, не взяли! Гаулейтера прислали к нам как живой укор фельдмаршалу фон Манштейну, который засел под Севастополем, вместо того чтобы уже быть на Кавказе…

Дилле выпил коньяк и стукнул кулаком так, что зазвенела посуда. Он тоже начал хмелеть.

— Ты прав — проклятый город! Но все это скоро кончится. Мы сотрем его в порошок и уже начали это делать весьма успешно. Скоро к нам подбросят еще один воздушный полк. Готовь аэродром к встрече. От этого зависит твоя карьера, Отто! «Крестоносцы» работают отлично. Фотограф с набережной хорошо делает свое дело. Эффективность бомбежек великолепная!..

— Фотограф с набережной?.. — пробормотал совершенно осовевший Фурст.

Дилле вздрогнул.

— Какой фотограф? Что ты бредишь? — грубо крикнул он Фурсту.

Совсем трезвыми глазами разведчик обвел комнату и вдруг заметил неплотно прикрытую дверь. Неслышно ступая по ковру, Дилле подошел к двери и толкнул ее.

За дверью стоял Колесов с тряпкой в руках. Увидев офицера, он согнулся в почтительном поклоне и продолжал равнодушно протирать висевшее в простенке зеркало.

Но эсэсовец понял все.

— Что ты здесь делаешь? Ком хир! — крикнул он и выхватил из кобуры револьвер.

Дальнейшее произошло молниеносно. Страшный удар свалил офицера с ног. Не дав опомниться, Колесов выхватил у него из рук револьвер и выстрелил в лицо. Остекленевшими от ужаса глазами смотрел майор Фурст на непонятные действия своего телохранителя, на неподвижного Дилле.

Колесов исчез за дверью. Снаружи щелкнула щеколда. За окнами взревел мотором и стих, удаляясь, «Оппель».

К утру вместе с Васей, с которым они сошлись на подступах к Абдуге, Колесов-Рындин пришел в отряд. Здесь разведчиков ждала плохая весть: отказала рация. Уже больше суток возился, стараясь ее исправить, радист, но ничего поделать не мог.

Сведения о вражеском агенте, принесенные Рындиным, следовало как можно скорее передать севастопольскому командованию.

— Придется послать людей, — решил командир. — Пойдут Балашов и Рублевский…

— И они пошли? — спросил Юра, оглянувшись на ребят, которые слушали повествование Рындина, боясь пошевелиться.

— В ту же ночь. Передачу таких сведений задерживать было нельзя.

— А куда вы дели машину? — У Жени горели глаза от любопытства.

— Машину я спустил под обрыв перед подъемом в горы. Попав в лес, я уже не боялся погони.

— А Вася? — быстро спросила Наташа. — Он и потом был в отряде?

Рындин помолчал.

— С Васей мы расстались вскоре после гибели комиссара. Хлопчик решил вернуться к себе в село и попал в руки гитлеровцев. Да вы не волнуйтесь, — поспешно прибавил Семен Трифонович, — сбежал от них Вася. Уже после войны я узнал, что стал он трактористом, потом комбайнером. Уехал работать на целину. Не такой он парень, чтобы пропасть!

Ребята затормошили Рындина. Им хотелось знать все подробности о друзьях-разведчиках, о том, что было с Балашовым, когда тот вернулся из Севастополя…

Особенный восторг вызвало сообщение Рындина, что с Балашовым их связывает и поныне тесная дружба, что после Севастополя они вместе ходили в разведку. Теперь-то наверняка они узнают адрес Балашова!

— Вы об этой разведке тоже расскажите! — умоляла Наташа.

— Потом когда-нибудь, — смеялся Рындин. — Мы еще встретимся. А сейчас за мной машина пришла. Слышите — гудит?

За окном действительно настойчиво сигналил грузовик. Рындин поспешно собирался, на ходу отвечая осаждавшим его ребятам. Он сказал, что переписывается с Михаилом Григорьевичем Балашовым, который работает старшим помощником капитана на грузовом теплоходе «Орион». Теплоход этот часто ходит в заграничные рейсы, бывает и на Южном берегу. Живет Балашов в Одессе.

Ребята шумной стайкой провожали бригадира. Он уже готовился сесть в машину, когда Юра взволнованно крикнул:

— Адрес, адрес вы нам забыли дать, Семен Трифонович! Куда писать Балашову?

Рындин поспешно вернулся, достал из ящика стола конверт, на котором был адрес Балашова, и отдал его ребятам.