И снова никого не было перед ним. И хлюпающие шаги смолкли...

Парнишка-дворник, который в это утро подметал лестницу перед особняком, не поверил своим глазам. Его хозяин, задыхаясь, без шляпы и фрака, мокрый насквозь, с трудом брел к дому. Мальчишка подхватил его под руку, помог ему, но едва они вошли внутрь, Балдуин с треском захлопнул за собой двери. С усилием проговорил:

— Запереть! Все запереть! Никого не впускать! Скажи всем: в дом — никого! Слышишь?

Балдуин тяжело поднялся на второй этаж в библиотеку, запер дверь, тщательно задернул окно, зажег свечи на письменно столе и со стоном упал на кресло.

Одно он чувствовал теперь вполне ясно: он должен с этим покончить... Он должен умереть...

Он спокойно открыл большую папку, вынул гербовый лист, окунул перо в чернильницу и написал четким, крупным почерком.

«Моя последняя воля».

Он не забыл в завещании своих друзей, не забыл о цыганке. Не забыл и старого Факса.

Так! Дело сделано. Имя, дата, подпись... Посыпать песком влажные строки, положить бумагу в стол... Потом он вынул из нижнего ящика окованный серебром футляр для дуэльных пистолетов. Достал один пистолет, медленно повертел его в руках. Проверил, — пистолет был заряжен.

Балдуин взял канделябр, твердыми шагами перешел в спальню, сел на кровать, положил пистолет рядом с собою, поставил подсвечник... Из ночного ящичка извлек медальон на тонкой цепочке.

— Маргит, — прошептал он, — любимая...

Тут его прервал резкий глумливый смех. С испугом он поднял глаза — между занавешенными окнами торчал, злобно скалясь, его двойник.

Балдуин схватил пистолет, вскинул его.

— Ты, собака! Сейчас посмотрим, как на тебя действуют пули!

Выстрел сухо треснул, пороховой дым заклубился перед глазами. Когда дым рассеялся, двойника не было!

Балдуин поднялся. Сизое облако еще расплывалось в воздухе. Он был один.

У него появилось чувство, что теперь он навсегда изгнал двойника.

Умиротворение и ясность мысли вернулись к нему. Добрые, приветливые голоса зазвучали в его ушах. В порыве надежды он шагнул к зеркалу, дернул завесу и открыл трюмо: еще разрывая ткань, вздрогнул от радости, увидев отражение своей руки! Да, он стоял перед собой в зеркале и блаженно смеялся в лицо своему — своему! — отражению...

Свободен! Цепи разорваны! Теперь он будет жить! Он вернет свое счастье! И Маргит будет с ним — всегда, всю жизнь! Его образ, его лицо в зеркале — конец всем ужасам и мучениям! И тут вдруг его охватила странная слабость. Он хотел отойти от зеркала и сесть. Но это ему не удалось...

Он ощутил на груди что-то теплое и мокрое. Он разорвал жилет, падая на колени и потом на бок, — кровь лилась ручьем, расплывалась по рубашке до пояса. В глазах заплясали искры.

Он ползком он добрался до кресла, но уже не смог привстать и безвольно опрокинулся на спину. Теперь он понял: пуля, предназначавшаяся Другому, одновременно поразила и его... Потому что Другой — это... потому что это...

Последнее слово не успело всплыть в угасающем сознании...

Больше Балдуин ничего не видел. Рука его, вцепившаяся в ножку кресла, разжалась, глаза застыли... Его молодая жизнь утекала вместе со слабеющей струйкой крови.