— Они интересные были люди? Действительно, и словом своим дорожили, и сила у них была, и власть?

— Конечно — непререкаемая. Я, кстати, на зоне единственным был политическим, поэтому мне разрешали на сходках присутствовать.

— Да вы что?!

— Правда, выступать там мне запрещалось — таков воровской закон. Ежели масть другая, политическая, говорить нельзя, а вот слушать можно, и я ходил — страшно любопытно мне было. Это как бы народное правотворчество, да?

— Все равно что в Верховном Совете заседать...

— Нет, это, скорее, Верховный суд... (смеется).

— Как же все происходило?

— Ой, очень занятно, но это отдельная тема — кто-нибудь когда-нибудь, думаю, это опишет.

— Сколько воров в законе собиралось одновременно?

— Их, вообще-то, не может быть много: больше трех-четырех в одной зоне практически не бывает (в тюрьме — дело другое, там их собирают специально). Остальные на разных ступеньках блатной иерархии находились, и если они в этой градации, в этой системе, могли и присутствовать.

— Человек 20-30 на сходке присутствовало?

— Да, 30-40 бывало.

— Какие обычно на повестку дня выносили вопросы?

— Как правило, исковые тяжбы — у них же другого нет. Вот, скажем, я лично претензию к вам предъявляю...

— ...«предъяву»...

— Да, пахан это дело ведет, и он за сходняк отвечает, который должен решать...

— ...кто прав, а кто нет...

— ...а все, кто не ссученные, не замаранные, имеют право давать показания.

— Смертные приговоры выносили?

— При мне ни разу, но у них несколько вариантов приговоров. Первый — это дать по ушам.

— В натуральном смысле?

— Да, пахан так и говорил: «Дай ему по ушам, получи с него», и тот, кого признавали правым, своего обидчика бил. Обычно тут же, не отходя от кассы...

— С особой жестокостью или нет?

— В зависимости от иска — мало ли из-за чего вспыхнул конфликт. Если пачку чая не поделили, не будешь же ты убивать, да и нельзя. Не вправе ты и сам его наказать: вор вора не может просто так бить и прочее — он обязан идти к пахану.

Второй вариант — приземлить, то есть снизить статус человека в воровском мире (все, он теперь шавка), а третий — опустить.

— И опускали тут же?

— Потом.

— За какие же прегрешения?

— За очень серьезные — или если ментам сдал, или если доказали, что стал стучать: за это могли и на самом деле зарезать.

— А вы такие случаи видели?

— При мне никого не резали, а как было дальше... Это я упростить пытаюсь, а на самом-то деле там все очень сложно... Я вот вам историю расскажу, которую, вообще-то, нигде даже не описал, потому что довольно она жутенькая. Итак, 68-й год, 21 августа — что в этот день произошло?

— Подавление Пражской весны, ввод советских войск в Чехословакию...

— Правильно: рано утром иду с ночной смены, подхожу к стенду, где вывешены под стеклом газеты, и вдруг смотрю: «интернациональная помощь», «вошли»...

— «Танки идут по Праге»...

— До этого было ведь непонятно: решатся они — не решатся: переговоры какие-то шли, то-се... Вошли! — и вот я от вахты иду до барака и прикидываю лихорадочно, что сейчас будет. Наверняка приедет гэбэшник — этой уголовной зоны куратор, вызовет кума и спросит: «У тебя агентура есть?». — «Есть!». — «Посылай к политику, пусть поспрашивают его, что он об этом думает», и все — мне вилы.

— Потому что придется сказать все начистоту?

— Или начистоту, или они доложат то, что у них просят, — они же кумовские. «Раскрутят! — лихорадочно думаю, — а это же лагерная агитация, и статья за нее тяжелая. Это полосатый режим, это ай! Что делать, что делать?» — и придумал. Прихожу в секцию, а там был вор в законе по кличке Старый, с которым мы ели — как бы в семье воровской жили вместе.

— Так вы там нормально себя чувствовали!

— Абсолютно нормально. Я к нему: «Старый, хочешь всех стукачей знать на зоне?». Он тяжело посмотрел: «Спрашиваешь... А как?». Я объяснил: «Давай сделаем так — сейчас мы из секции всех мужиков выгоним, а сами сядем с тобой в дальнем углу и будем пить чай. Один за другим все стукачи с зоны начнут в барак заскакивать, но если бы тут, кроме нас, кто-то был, могли бы сказать: «Да я вот у Ваньки сахару занять пришел», — да? — а тут никого, свалить ни на что нельзя, и кто, кривясь, подойдет и начнет выспрашивать меня, что я про Чехословакию думаю, тот и стукач».

Так и сделали: выгнали всех из барака, заварили чайку, сидим пьем... До обеда 19 человек занырнуло... Пахан поразился: «Ну, ты даешь!»... О ком-то знали, конечно, что он, скорее всего, стукач, но были и такие, которых Старый не подозревал, так вот, в течение года они все погибли...

— ...ничего себе!..

— ...один за другим: на того штабеля дров свалились, на этого пресс упал — вот какая история. Этого, поверьте, я в виду не имел, к смерти их не приговаривал, но вопрос очень жестко стоял: или я, или они.