— В лагерях интересных людей вы встречали?

— Конечно: в политических — это уже в последние годы — весь цвет украинской интеллигенции сидел. В нашем 35-м пермском, — Иван Светличный, Зиновий Антонюк, Микола Горбаль, Игорь Калинец, рядом, в 36-м — Василий Стус, Евгений Сверстюк.

— Вы с ними со всеми общались?

— Ну, с теми, кто в другом лагере, — нет, я просто знал, что они там сидят, а с соседями — разумеется. Мы все дружили и обсуждали будущее Украины, ее незалежнiсть.

— В этих лагерях только политические сроки мотали или уголовники тоже?

— В те времена понятия «политический» не было, говорили: «особо опасный государственный преступник» — под это определение попадали те, кто по 70-й статье шел, а тот, кого осудили по 190-й, особо опасным государственным преступником не считался, и соответственно, его направляли в уголовный лагерь.

^{Владимира Буковского арестовывали пять раз. «В те времена понятия «политический» не было, говорили: «особо опасный государственный преступник»}

— Иными словами, последние шесть лет вы с уголовниками не сидели?

— Практически нет — только на этапе с ними пересекался.

Из книги Владимира Буковского «И возвращается ветер...».

«В тюрьме хочешь не хочешь, а даже уголовники читают газеты, слушают местное радио и, может быть, впервые в жизни задумываются: отчего же так скверно устроена в Советском Союзе жизнь? Подавляющее их большинство настроено резко антисоветски, а слово «коммунист» — чуть ли не ругательство, но из-за разобщенности и неграмотности они не могут постоять за свои права, да чаще всего и не верят ни в какие права заключенных. Начальство пользуется их распрями, натравливает друг на друга — когда хотел начальник кого-нибудь из них сломать, обычно переводил в камеру к тем, с кем вражда у него смертельная, и уж там кто кого убьет, а убийцу потом приговорят к расстрелу.

Известно было, что наш новый начальник тюрьмы подполковник Угодин так-то вот перевел некоего Тихонова в камеру к его врагам. Там его убивали долго, чуть ли не два дня сапогами топтали, кричал он на весь корпус, но никто не вмешался — Угодин же, как рассказывают, подходил частенько к дверям, смотрел в глазок, слушал, как вопит Тихонов, и затем удовлетворенно отходил. За этим занятием его застали зеки из соседней камеры, которых проводили по коридору на прогулку, а из противоположной камеры все это было видно в щель. Лишь на третьи сутки зашли в камеру надзиратели — забрать труп: виновных потом приговорили к расстрелу, а Угодин остался ни при чем.

Нам об этом тотчас передали, и мы написали Генеральному прокурору, однако ответ, как водится, из местной прокуратуры пришел: «Причастности должностных лиц к убийству Тихонова расследованием не установлено» — так это дело и заглохло».

— Вас нормальное общество, в общем-то, окружало — с кем поговорить было...

— О да, безусловно. Я же со Львом Григорьевичем Лукьяненко два года в одной камере просидел — и остались друзьями. Очень хороший, спокойный человек: он в книжку, и я в книжку — благодать! (Смеется).

^{«Со Львом Григорьевичем Лукьяненко я два года в одной камере просидел — характер у Левка замечательный»}

— Друг другу не мешали...

— Характер у Левка замечательный, дружественный — он, вообще-то, глубоко верующий...

— И смелый?

— Очень!

— Он, насколько я знаю, 26 лет отсидел...

— Да, сначала его даже к расстрелу «за антисоветскую агитацию и пропаганду» приговорили, но «вышку» 15-летним сроком потом заменили. После выхода на свободу его снова судили и дали 10 лет заключения и пять ссылки — освободился он только в 88-м...

— Читал, что отношения у политических с уголовниками складывались весьма напряженные — блатных стимулировали немножко, чтобы они политических задевали и задирали. У вас подобных конфликтов, эксцессов не было?

— То, о чем вы говорите, действительно место имело, но в сталинское время: до войны, в 30-е годы и после, а я этого уже не застал. Дело в том, что уголовники воспринимали политических 30-40-х, в основном бывших начальников, как законную добычу, а я для них — враг государства, и это совершенно разные вещи. Ко мне они относились исключительно хорошо, помогали, пару раз просто спасли — иначе, кто его знает, может, и расстреляли бы.

Как-то вдруг вскрылось, что в лагере готовится очередной бунт, — при обыске кучу самодельных ножей и металлических прутьев нашли. Никто не знал, кого же объявят зачинщиком, и тут-то куратор от КГБ и нашел двух подонков, которые по его указке стали давать показания против меня. Получалось, что самый главный идейный вдохновитель и организатор заговора я: этого было достаточно, чтобы подвести под расстрел или в лучшем случае на 15 лет особого режима упечь. Когда блатные стали интересоваться, что и как, я все рассказал, а на следующий день этих же ребят встретил. «Чего невеселый? — спрашивают. — Видел, как твои свидетели на вахту с утра ломанулись — от показаний отказываться? Как лоси!». Оказывается, ночью блатные поймали их где-то на производстве и провели «воспитательную работу» — можно только догадываться о том, что с ними сделали.

Воры в законе, повторяю, относились к нам замечательно, и мы на долгие годы остались друзьями.