Эдуард Семёнов приехал к Чемодану не сразу. Он долго размышлял о Когтеве, прикидывал все «за» и «против». Конечно, Когтев влип. В том не было никаких сомнений. Влип основательно. Скорее всего, его возьмут, так как уже разыскивают повсюду. Через пару часов после встречи с Когтевым в «Васко да Гама» Семёнову позвонил главный редактор «Волонтёра» и застрочил, точно пулемёт:

– Эдик, я только что имел разговор с Лисицыным. Он сегодня, несмотря на поздний час, собирает журналистов, чтобы сделать какое-то заявление насчёт Когтева. Оказывается, Михал Михалыч свою красотку живьём в землю зарыл! Голова кругом идёт!..

После пары таких звонков Семёнов понял, что с Лисицыным разбираться поздно. Информация уже получила широкую огласку. Значит, Когтева не отмыть. Если же его не отмыть, то от него следует избавиться. И по возможности быстрее. Теперь Когтев становится опасен для всех. Он слишком тесно завязан на Семёнове, Саприкове, Фелимонове, Жбане и других. Нельзя допустить, чтобы он потянул за собой хотя бы одного из этих людей. Один низложенный король не должен свалить других королей. Нет, Когтев человек конченый. И кончать его нужно очень быстро. Ни о каком сходняке не могло быть и речи. Решать нужно было самому или… Семёнов расстроенно вздохнул и набрал номер Саприкова Старшего.

– Алло, Чемоданчик? Это Эдик говорит.

– Можешь не представляться, старик, я твой нежный голосок из тысячи других узнаю, – ответил Чемодан пьяным голосом.

– Мне бы поговорить с тобой надо.

– Валяй. Мои локаторы наготове.

– Не по телефону. Пошушукаться. Это очень важно и срочно. Касается Михалыча.

Чемодан громко засопел в трубку.

– Ладно, я дома. Ты подъедешь или хочешь где-то ещё?

– Приеду к тебе.

Они встретились через сорок минут.

– Что у тебя? – с порога начал разговор Чемодан. – Не ходи кругами, выкладывай прямо.

– Несколько часов назад я разговаривал с Когтевым. Он просил у меня помощи. Он спрятался в углу и не имеет возможности высунуть нос.

– Я в курсе, – Чемодан провёл Семёнова в гостиную, – знаю, что Коготь шнуркуется.

– Я полагаю, надо сделать так, чтобы он не поставил нас в неудобное, очень волнительное положение, – негромко произнёс Эдуард, элегантно поправляя завитую прядь волос на виске. – Ведь менты скоро вычислят его. Ни ты, ни я в этом не заинтересованы.

– Ты намекаешь, что он может потянуть за собой и нас? – нахмурился Чемодан.

– Мало ли как повернётся дело. Он в отвратительном состоянии.

Чемодан наклонился вперёд. Его так и подмывало открыть Семёнову, что он сам уже собрался разделаться с Когтевым. Но Чемодан сдержался. Он прекрасно знал Эдика, этого тонкого, скользкого, хитрого, опасного и изящного, как змея, человека. «Пусть мои пожелания останутся при мне», – рассудил Саприков Старший, переборов пьяное желание поведать о своих замыслах, и вместо этого спросил:

– Ты пришёл сблатовать меня на эту работу?

– Я пришёл обсудить положение, – улыбнулся хитро Семёнов.

– А затем на меня укажут рукой, что я воспользовался случаем? Никто же не поверит потом, что положение Когтя было полный горюн! – Произнося эти слова, Тимофей Саприков мысленно улыбался. Эдик Семёнов появился в его доме с своим предложением как нельзя более кстати. Теперь совесть Саприкова очистилась. То, что несколько часов назад он единолично принял решение убить Когтева, нарушив законы своего мира, не имело теперь никакого значения. Отныне он мог не беспокоиться. Решение о ликвидации Когтева принадлежало не ему одному.

– У Когтя два пути, – Семёнов повысил голос, – либо к ментам язык распускать, либо в холодильник с бирочкой на левой ноге… Согласен ты с этим? А чтобы твоя совесть была чиста, Чемодан, и чтобы ты не сказал потом, когда мы начнём кроить когтевские дела, что я не участвовал в этой работе, мы провернём операцию совместными усилиями.

– А Коготь звал тебя зачем? Помощь, говоришь, просил? – ухмыльнулся Чемодан. – Стало быть, если бы он не был в полной жопе, то ты бы помог ему?

– Безусловно. Всё-таки мы партнёры. Но я не могу рисковать, – развёл руками Эдик.

– Ну ты и жук, – засмеялся Саприков.

– Я честен, Чемоданчик, просто предельно честен. Ты просил не ходить кругами, и я не хожу. Я свистеть не люблю.

– Много ли у него с собой людей?

– Я видел пятерых возле дверей. Вполне может быть, что столько же тихарей бродит по фойе отеля.

– Так он в отеле шнуркуется? В каком?

– «Васко да Гама».

– Где же он в «Ваське» спрятался? Место шумное, людное.

– Третий этаж, угловые апартаменты, обозначенные номером 222. Окна выходят на две стороны. Одни смотрят на площадь, другие на перекрытый сейчас из-за стройки узенький проезд. Там стоит блочный дом, из которого, я думаю, можно взять Когтя на прицел.

– Снайпер?

– А почему бы нет? – Семёнов произнёс это с каким-то особым мальчишеским задором, и Саприков вспомнил, как давным-давно, ещё в молодые годы, он повздорил с Эдиком и стукнул его кулаком в лицо, разбив ему нос. Эдик увидел льющуюся кровь и с точно такой же интонацией воскликнул, что не стыдно и даже приятно получить затрещину от настоящего мужчины.

– А почему бы и нет? – повторил Семёнов.

– Снайпер… Пусть пойдёт снайпер. Я отправлю Лешака на это дело. Но не думаю, что мы обойдёмся выстрелом издалека. Лешак работает со свечкой наверняка, когда есть время подготовиться, а тут сплошная скороспелка. Я, пожалуй, сам пойду в «Ваську».

Семёнов одарил Саприкова пронзительным взглядом:

– Не боишься, что можешь засветиться?

– Меня там никто не пасёт, да и разве не могу я появляться в «Ваське»? Что хочу, то и делаю. Я, может, Кошелева навестить желаю.

– Верно говоришь. Но всё же там после тебя труп останется.

– Это не моя забота. Даже если я свидетелем буду по его убийству проходить. Откуда мне знать, кто его сделал? У Когтя врагов – как у сучки блох. Я пришёл, поговорил, а тут выстрел в окно. Я же ни ухом ни рылом. Стрелять не мне. Зато я буду уверен, что Коготь не слиняет, а останется там, – оскалился Чемодан.

– Очень, как я вижу, тебе охота увидеть его в таком качестве.

– Охота, есть причины. Так что приступим, Эдик.

– Мои ребята подстрахуют! – Эдик хищно улыбнулся, показывая ровный ряд мелких зубов.

То, с какой быстротой Чемодан согласился взять на себя ликвидацию Когтева, навело Семёнова на мысль, что Саприков уже строил такие планы. Значит, с ним следовало держать ухо востро.

***

– Закопошились, черти, – Романов опустил трубку на рычаг. – Что-то даже слишком быстро. Торопятся.

– Выехали, что ли? – насторожился Лисицын.

– Собираются. К Чемодану приезжал Семёнов. Думаю, они решили действовать сообща. До этого Семёнов был в «Васко да Гама». Полагаю, что Когтев именно там сховался.

Романов взял телефонную трубку:

– Алло? Шкаликов? Поднимай команду. Отправляемся в «Васко да Гама». Только никакого шума. Пусть обложат этот притон со всех сторон. Все входы и выходы держать под прицелом. Ясно? Там может начаться сильная стрельба. Место людное, так что надо приложить максимально усилий, чтобы эту самую стрельбу пригасить… А я что могу?.. Петрович со своей стороны должен посодействовать… Нет, не надо… Не мне тебя учить… Чёрт, ни хрена мы не готовы к этому броску, ничего у нас не отработано… Одна группа пусть ведёт Чемодана от самого дома. И на всякий случай пошли людей к Семёнову, но я уверен, что он лично никуда не поедет, переждёт на хате… Всё, я выезжаю…

Романов бросил трубку и горящими глазами посмотрел на Сергея и Ксению.

– Вот, братцы мои дорогие, началось! Так, что ли, князь Андрей говорил? Началось то самое, о чём так думалось, о чём переживалось… Я помчался. Влад, пошли.

– А мы-то что? – поднялся Сергей.

– А вы с Ксюшей смотрите детективы по телевизору. Они безопаснее.

– Ты хочешь сказать, что не пригласишь меня с собой? – спросил Лисицын.

– И не подумаю. Ты уже нагулялся вдоволь. Всё! Мне некогда!

Хлопнула дверь.

Наступила тишина.

– Мы опять вдвоём с вами, Сергей, – смущённо проговорила Ксения.

– Вообще-то после того… после дачи ты могла бы вполне обращаться ко мне на «ты», как я обращаюсь к тебе. Я люблю уравновешенные отношения.

– Я не могу.

– Почему?

– Вы старше, Сергей.

– А мужа ты тоже во множественном числе величала?

– С мужем всё иначе.

– Но он же старше тебя. И даже старше меня.

– Он старше годами. А вы как-то по-другому. Я вас уважаю.

– Спасибо. Но я вроде бы не проявил себя никак, чтобы заслужить твоё уважение.

Она сверкнула глазами в ответ.

– Вот что, Ксения дорогая, ты глазами своими на меня так не смотри. Я уже купился на них однажды. До сих пор себя ругаю.

– Вам было плохо со мной?

– При чём тут «плохо» или «хорошо»? Дело в другом. Я с тобой встретился по иному поводу, по иной причине.

– Разве одно другому мешает? – спросила девушка, как бы настаивая на чём-то.

– Нет, конечно, но…

***

Выйдя из дверей лифта и повернув за угол, Саприков и его сопровождающие, со спрятанными под пиджаками пистолетами, попали в коридор, просматриваемый насквозь охранниками Когтева.

– Четверо, – шепнул ближайший к Чемодану мордоворот, здесь только четверо. Нас тоже четверо.

– Эдик сказал, что пятеро, – бросил в ответ Чемодан.

Они мягко прошли по ковровой дорожке до конца коридора и остановились.

– Михалыч меня не ждал, но он не будет огорчён моим появлением, – сказал Саприков высокому парню, закрывшему собой дверь в номер. – Доложи ему.

Парень молча кивнул, но внутрь не вошёл. Он лишь сделал шаг в сторону и пропустил за дверь другого охранника, сам же продолжал наблюдать за гостями.

– Михал Михалыч, там Чемодан пришёл, – сказал вошедший в комнату парень полулежащему в кресле и потягивающему коньяк хозяину.

– Чемодан? Откуда он узнал?

Охранник пожал плечами.

– Пусть войдёт, – разрешил Когтев. – Но без охраны. Вы все будьте начеку. Чуть шорох – сразу сюда.

Он повернулся к сидевшему в углу комнаты пятому охраннику.

– Ты тоже не спи. Чемодан – свой, но я его не ждал, так что не убирай руку с пушки.

Тот понимающе кивнул.

Дверь открылась, и на пороге появился Саприков Старший.

– Как ты нашёл меня, Тимофей? – протянул руку Когтев.

– Эдику меня был. Рассказал про твою беду. – Саприков изобразил на лице глубокое сочувствие и пожал протянутую руку. Но я не думаю, что из-за этого стоит переживать. Ты же не один и не в пустыне. Мы всё сделаем.

Когтев кивнул.

Тимофей Саприков внимательно оглядел комнату. Белые стены с тонким золотистым рисунком, напоминающим паутину. На каждой стене по большой печальной картине в коричневых тонах. Светильники в форме золотых оленьих рогов. Лепной бордюр под потолком. Четыре низких кресла вокруг невысокого столика с наставленными на нём блюдами. Громадные окна, наполовину закрытые тяжёлыми тёмно-зелёными шторами. Чемодана интересовали эти окна. Особенно то, что выходило на проезд Волконского. Где-то там должен был уже пристроиться верный ему Лешак с неразлучным своим чёрным футляром. Но занавески, пожалуй, слишком мешали обзору. Отодвинуть бы проклятые занавески, сорвать их к чёртовой матери.

Сквозь распахнутую дверь в соседнюю комнату виднелись стулья с высокими спинками, обтянутые красным бархатом, и полностью задёрнутые красные занавески на окне. Охранник следил из угла комнаты за каждым движением гостя. Дремавшая во втором кресле Войка что-то проскулила во сне.

Саприков не любил такую обстановку. Его всегда утомляли бессмысленные украшения, вензелюшки, бантики. Он не любил подчёркнутого изящества. Ему по душе было всё, что выглядело натурально, не несло на себе толстого слоя грима, не пряталось за тугие корсеты и искусно уложенные складки. Саприков не любил дорогие гостиницы, хотя вынужден был посещать их по крайней мере раз в неделю, встречаясь с нужными людьми. Он с удовольствием выезжал на свою дачу, где не было никаких атрибутов высшего общества. Он дышал обычным лесным воздухом, радовался доносившемуся с ближайшей фермы запаху навоза, посиживал на простенькой деревянной лавочке перед горящим в небольшом углублении костром. Саприков Чемодан считал, что удобства богатой жизни слишком изнеживали людей, расхолаживали любой характер, что человек, попадавший в зависимость от удобств, лишался части своей природной силы, умения добывать себе корм, терял зрение и слух. Доказательством его убеждений служил откинувшийся в кресле Когтев. Некогда он был сильным зверем, не страшившимся ничего, не боявшимся лично участвовать в каких бы то ни было заварушках. Но он очень быстро оброс жирком уюта, армией прислуги и телохранителей. И вот теперь, когда жизнь вцепилась Когтеву в горло, он оказался совершенно неспособным дать отпор неприятностям и целиком зависел от чужих рук и умов.

Раскинувшийся в кресле Когтев венчал собой окружавшую его обстановку. Чемодан внимательно наблюдал за ним. Ему было любопытно смотреть на человека, которому предстояло через несколько минут покинуть мир живых. И Чемодана радовало, что он, над которым Когтев постоянно посмеивался за неотёсанность, сможет приложить к этому свою широкую руку и доказать, что грубая рука, налитая грубой силой, служит человеку вернее изысканного разума.

– Не переживай, – повторил Саприков, – ты не один в этом мире, тебя окружают сильные люди.

– Это меня и расстраивает. Сейчас я предпочёл бы находиться именно в пустыне. Тишина не убивает никого из людского рода. Никогда не думал раньше, что отсутствие людей покажется мне гарантией безопасности.

– Мы стареем, Михалыч, – покачал головой Чемодан, – но это не означает, что мы имеем право падать духом.

– Я не падаю духом! – воскликнул Когтев и поднялся из кресла. – Но я чертовски расстроен, я взбешён, я хочу отдохнуть. А отдохнуть негде! Это мне-то! С моими-то деньгами! Как такое может быть? Где справедливость?

– Где-то ты перешагнул черту, Михалыч.

– Чушь! – Когтев снова плюхнулся в кресло. – Нет никакой черты. Если её не было раньше, то её не может быть и сейчас.

Саприков, прищурив глаза, следил за движениями Когтева. Когда тот встал и принялся нервными шагами ходить по комнате, то несколько раз прошёл возле окна, и Тимофей Григорьевич затаился в ожидании выстрела. Но выстрела не последовало. Лешак почему-то ждал или не мог нажать на спусковой крючок своей винтовки. Если не мог, то дело осложнялось.

– Чушь! – снова крикнул Когтев. Несколько раз он снова порывисто поднимался, делал в полном молчании несколько нервных шагов по комнате и вновь падал в кресло, будто лишившись сил.

– Михалыч, – Саприков встал, – поделись, что у тебя на душе.

Когтев в очередной раз резко поднялся и шагнул в сторону. На его резкое движение поднялся сидевший в углу охранник. В ту же секунду послышался звон стекла.

***

Лешак остановил свою машину в самом начале переулка. До нужного ему строения оставалось не более двадцати шагов. Лешак осмотрелся. Блестящие чёрные глаза его сверкнули, как зрачки на пёсьей морде. Его лицо, похожее на пластиковую маску, ничего не выражало. Но таким лицо становилось лишь на время работы. В другое время Лешак умел и любил смеяться, широко разевая огромный рот и запрокидывая лохматую голову. Он производил впечатление весёлого парня, когда проводил время в компаниях, но выглядел одиноким и страшным, оставаясь наедине с собой. Сейчас он смотрелся именно так. Обведя знающими глазами пустынную улочку, Лешак быстро прошёл в подъезд и поднялся, бесшумно ступая, на третий этаж. Окинув взором стену «Васко да Гама», Лешак поднялся ещё на один этаж. Отсюда работать было удобнее. Нужное окно просматривалось полностью, качающиеся ветви деревьев не создавали помех.

Третий год он занимался заказной ликвидацией людей и достиг исключительного мастерства в своём деле, но никогда не брался за работу без предварительного изучения жертвы. Это не означало, что он тратил по нескольку месяцев на сбор информации о маршрутах и охране будущей жертвы, но обязательно выяснял всё, что гарантировало ему успешный результат и обеспечивало собственную безопасность. В этот раз он «купился» на уговоры Чемодана, предложившего большую сумму авансом.

Лешак раскрыл футляр и неторопливыми движениями уверенных рук начал собирать винтовку. Постороннему наблюдателю могло подуматься, что Лешак собирал фигуру из деталей детского конструктора – настолько спокойным было его лицо, настолько не соответствовало оно предстоящему делу. Но сам Лешак удивился бы, узнав, что его спокойствие могло удивить кого-то. Он никогда не нервничал на своей работе. Нервничать было нельзя. Нервы вселяли в руки дрожь, а глаза наполняли ненужной влагой. Он никогда не нервничал, но сегодняшнее задание было ему не по вкусу, и Лешаку казалось, что внутренняя уверенность изменила ему. Слишком всё внезапно, без всякой подготовки, суетно, непрофессионально. Такая работа могла сломать всю жизнь. Былые годы он отдал профессиональному спорту, привык покрывать большие дистанции и стрелять по движущимся мишеням. Его окружал шум болельщиков, приветственные крики, овации, сияющие глаза поклонников, блеск телевизионных камер, внимание репортёров. И вдруг всё куда-то рухнуло, исчезло в одночасье, как по мановению руки. Привычный ритм и напряжение сменились полным бездельем и последовавшей за ним апатией.

– Ясное дело, – говорил он, стискивая зубы и глядя на собственное отражение в зеркале, – выжали из парня всё, что могли, а теперь – на помойку. Отработался, Лешачок…

Всё чаще появлялось на его столе спиртное, всё меньше оставалось денег. Но на горизонте не возникло ни тени надежды. Да и ждать-то было нечего. Как спортсмен Лешак кончился бесповоротно.

Однако вскоре в его жизни внезапно появился его первый тренер, с которым Лешаку давно не приходилось встречаться. Он-то и оказался «доброй феей», посулившей хорошие заработки. Убить предложили не сразу. Поначалу пригласили на должность охранника. Но разговоры о чужой смерти велись постоянно, будто подкрадываясь к нему и прощупывая, сгодится ли парень, сдюжит ли.

– Убивать на заказ? – рассуждал напарник Лешака. – Я бы согласился без всякого. Работа не ежедневная, а денег побольше, чем у нас с тобой сейчас.

– А как же совесть? – колебался Лешак.

– Дерьмо. Вот вылетит сейчас какой-нибудь урлак из-за угла и начнёт палить в нас. Ты разве о совести будешь кумекать? Нет, нажмёшь на крючок, и амба. Так что мы с тобой уже вписаны в тот листочек, где мокрушники перечислены.

– Но ведь есть разница.

– Какая, в жопу, разница?

И однажды Лешаку предложили заказ – убрать директора одной мелкой фирмы. Деньги обещали в тот же день. Он был в дурном расположении духа и согласился. Желание отказаться пришло лишь в тот момент, когда он достал пистолет и направил его в грудь жертвы. Он стрелял с двух шагов, хорошо видел лицо мужчины, чувствовал исходивший от него запах лосьона после бритья, видел крохотную царапинку на подбородке, складки дряблой кожи под непроспавшимися глазами.

«Нет, я не могу так запросто всадить в него пулю. Я не могу бить в него, словно он картонная мишень. Ведь у него дрожат губы! У него блестит слюна на зубах! Он совершенно живой, совершенно настоящий, как я сам. Я не могу в него стрелять. Я должен отказаться от этой работы. Сегодня же отказаться!»

Лешаку показалось, что всё это он произнёс вслух, с хорошей интонацией, внушительно, с расстановкой, но в действительности мысли прожужжали в доли секунды одновременно с прозвучавшим выстрелом. Человек шумно уронил чемодан и начал громко дышать. Лешаку запомнилось именно его дыхание. Создалось впечатление, что весь воздух состоял из этого дыхания, громкого, испуганного, частого. Лешак выстрелил ещё раз, приставив ствол к груди в области сердца. В дальнейшем он всегда стрелял повторно только в голову. Так требовали правила. Ещё позже он перешёл на ликвидацию с большого расстояния, пользуясь винтовкой с оптическим прицелом.

Так было и в этот раз. Лешак поднял приклад к плечу и приложил глаз к оптическому прицелу. Нужную комнату он увидел сразу, рассмотрел двух людей – пожилого и молодого. Пожилой, вероятно, и был его целью. Молодой, судя по всему, был телохранителем. Входная дверь открылась, и в номер вошёл Чемодан. Поздоровавшись с пожилым, он плюхнулся в кресло. Стало быть, Лешак угадал правильно, пожилой был тот, кого нужно убрать.

Пожилой сел в кресло напротив Чемодана и почти вышел из поля видимости. Хорошо различались только его ноги. Верхняя часть откинувшегося туловища скрадывалась занавеской. Дурацкие занавески! Очень плотные, не пропускающие сквозь себя ни тени. Сквозь такие гардины пришлось бы палить наугад, а в работе Лешака подобный стиль не имел права на существование.

Внизу на улице прошла шумная компания молодёжи. Пронеслась чья-то безумная машина, оглушительно взвизгнув тормозами.

Лешак сидел неподвижно, не отнимая приклада от плеча. Его глаз неотрывно следил за жёлтым квадратом гостиничного окна. Когтев несколько раз быстро поднимался, метался туда-сюда в проёме занавесок, вновь исчезал. Лешак ждал. Если бы он знал, что условия будут такими, он бы отказал Чемодану сразу, но теперь отступать было поздно, хотя он прекрасно понимал, что результат его просиживания здесь мог быть нулевым. Но уйти, не сделав ни одной попытки, Лешаку не позволяла профессиональная этика.

Вдруг Когтев опять поднялся, рывком обогнул кресло и в ту самую секунду, когда его фигура скрылась за занавеской, Лешак выстрелил, проследив за движением своей жертвы длинным стволом винтовки. Он не должен был промахнуться. Из-за шторы вывалилось тело. Но тело не Когтева, а охранника.

– Чёрт! – прошептал Лешак.

Значит, охранник стоял за занавеской прямо на линии огня и по чистой случайности закрыл собой Когтева. Чемодан взглянул на окно и вскочил. В ту же секунду к окну подбежал Когтев, быстро осмотрел стекло и сразу отпрыгнул в сторону. Лешак увидел, как Чемодан проворно сунул руку под пиджак, быстро обернулся на входную дверь, достал пистолет и поднял его перед собой, направляя на невидимого Лешаку Когтева. В то же мгновение с кресла сорвалась громадная собачья тень и бросилась на Чемодана. Тимофей Саприков метнулся вправо, пытаясь сбросить собаку и ударить её пистолетом, но, стукнув дважды по её туловищу, не отогнал. Зверь вцепился в вооружённую руку мёртвой хваткой. Судя по всему, в номере поднялся шум, но Лешак наблюдал за происходящим с расстояния и не слышал ни звука. На шум распахнулась входная дверь, ввалились все телохранители разом. Не в силах разобрать, что случилось, они рассыпались по апартаментам. Кто-то увидел разбитое окно, согнулся над трупом коллеги. Другой кинулся оттаскивать псину от Чемодана, вцепившись ей в задние лапы. Ещё два саприковских человека выстрелили в растерянных телохранителей Когтева. Три фигуры (кто чей?) слепились в дерущийся клубок и покатились по полу. Саприков, яростно потрясая головой, пинал кого-то ногами.

Лешак быстро развинчивал винтовку, складывая её части в футляр. Дело приняло неожиданный оборот. Взглянув последний раз на жёлтый квадрат окна, Лешак невольно вздрогнул. Его глазам предстало совершенно непредсказуемое зрелище. На пороге номера выросли две высокие фигуры с короткими автоматами в руках и направили оружие на дерущихся телохранителей. Лешак видел, что ни один из них не произнёс ни слова. Значит, они не были ментами. Они не приказали бросить оружия, заложить руки за голову. Да и было-то их всего двое. Нет, это не милицейская группа захвата. Тогда кто они?

Двое вошедших хладнокровно нажали на спусковые крючки, длинные автоматные очереди оросили пол и стены. Стрелявшие не упустили из поля своего зрения никого из находившихся в помещении, под пули попали все охранники без разбора: когтевские и чемодановские, стоящие и уже свалившиеся. Задрыгался под свинцовой струёй и сам Саприков. После этого оба автоматчика быстро скрылись за дверью. На Лешака вовсе не произвёл впечатления массовый расстрел, но он удивился, насколько хитро кто-то обстряпал это дело.

– Кто ж такой? – спросил сам себя снайпер.

Тут он вспомнил, что Чемодан, поручая ему несколько часов назад это задание, обмолвился, что люди Семёнова тоже примут участие.

– Эдик-педик! – прошептал Лешак. – Ловкач, ничего не попишешь. И с Чемоданом разделался, и Когтя убрал…

Лешак вспомнил про Когтева. С того момента, как Михаил Михайлович откатился от окна, снайпер больше не видел его. Но в то время Когтев был жив, его даже не задело. Получается, что он мог оставаться живым до настоящего момента. Впрочем, не мог. Семёновские палачи явно изрешетили и Когтева.

Лешак отряхнул брюки и неторопливо спустился по лестнице.

***

Романов, увидев Чемодана с его людьми в фойе «Васко да Гама», нервно облизал губы.

– Прилетели голубчики, – Романов подмигнул сидевшим возле него парням. – Пойдём и мы. Только осторожно, нежно, чтобы никого не вспугнуть. Пусть эта свора пройдёт по адресу. Дадим им минуту-другую… Коля, глянь: как там наши соседи?

– Вижу. На парковке прогуливаются, на нас смотрят, ждут…

– Хорошо.

– Может, начнём? Нервно как-то.

– Ничего сегодня у нас не получится, – вдруг произнёс Романов.

– Почему не получится? – Влад повернулся за рулём. – Чемодан пришёл, Коготь тут…

– Не знаю. Я вижу, что они здесь, но чувствую, что не выгорит сегодня дело. Никого сегодня не возьмём. Ничего не получится, хоть уезжай…

– Грешно уезжать, когда такое… Столько народу понагнали.

– И я про то же, – кивнул полковник и поднял рацию, подумал о чём-то и нажал кнопку. – Начали, ребята! Начали!

С разных сторон к главному входу одновременно помчались люди в штатском и человек десять в серой милицейской форме, закрытые чёрными квадратами бронежилетов. Ничего не подозревающий праздный люд в ярко освещенном фойе и за стеклянными стенами ресторана на первом этаже шумно расступился, повскакивал на ноги, заверещал. Группа захвата тёмной лавиной захлестнула пространство, взбаламутив пёструю толпу расслабленных обывателей.

– Что случилось? Что такое? – неслось отовсюду.

На стенах виднелся орнамент из начищенного до блеска старинного оружия.

– Соблюдайте полное спокойствие!

Вдоль стен покачивались величаво широкие листья африканских пальм.

– Не двигаться!

Откуда-то сверху донеслись устрашающие звуки выстрелов.

– Наверх! Быстрее! Не выпускать!

В фойе наступила глубокая тишина, лишь то и дело пробегала волна вздохов. Что-то мелко рассыпалось по полу, где-то прокатились упавшие монетки, журчала вода в трёхступенчатом фонтане посреди зала, из ресторана донеслось дзыньканье опрокинутых нервными пальцами бокалов. И шаги бегущих милиционеров, поверх которых накладывались отрывистые пистолетные выстрелы. Затем вдруг пронзительно затрещали длинные автоматные очереди.

– Всем лежать!

И другие выстрелы после команды.

Романов быстрыми шагами пересёк фойе с распластавшимися на полу и на креслах перепуганными людьми. Глаза! Сколько боязливых глаз! Золото… Мелкие и крупные золотые капли, подвески, кольца, броши. Золото игриво вспыхивало, когда полковник Романов проходил мимо его владельцев. Духи, одеколоны, лосьоны… Их запах имел какой-то отвратительный привкус, но он заменял этим людям воздух. Романов шевельнул ноздрями. Ах да! Это запах золота, запах денег. А говорят, что деньги не пахнут. Романов огляделся. Платья, туфли, чулки, драгоценности, краска на лицах, причудливые причёски… В этом перепуганном фойе было всё, кроме обычных человеческих форм. От людей остались только перепуганные глаза… Страх…

Сверху опять донеслись выстрелы, затем всё стихло окончательно, если не считать шумных шагов множества ног.

– Ну что там? – спросил Романов у подбежавшего к нему капитана.

– Гора покойников. Что-то поразительное. Друг друга перестреляли. Одни явно охотились на других. Едва мы выскочили из лифта, как увидели двух жлобов с автоматами. Они шли от того номера, только что отстрелявшись. Увидели нас – и давай поливать из обоих стволов. У меня двое раненых.

– Что с бандитами?

– Все мертвы.

– Когтев тоже?

– Не знаю, там человек десять… и собака…

– Хорошо постреляли братишки! А собака-то откуда?

– Она, похоже, на Чемодана набросилась. У него вся правая рука разорвана.

– Значит, это собака Когтя: защищала хозяина.

– Там вообще кровищи налито…

– Пошли посмотрим, – позвал Романов кивком кого-то сзади. – Чует моё сердце, что не увидим мы Когтя, язви его душу…

***

Теперь Михаил Михайлович знал наверняка, что его жизнь в Москве завершилась. Кто бы ни заказал его убийство, это означало, что его хреновым положением решили воспользоваться недавние друзья и избавиться от него. Едва увидев пулевое отверстие в стекле, он бросился в соседнюю комнату. Краем глаза он успел заметить, как Чемодан выхватил пистолет и как Войка с громким рычанием бросилась на него. Дальше Когтев слышал беспорядочную стрельбу. Кто в кого палил, его не заинтересовало ни на секунду. Инстинкт самосохранения швырнул его к двери, через которую он в одно мгновение попал в соседний номер, запер её на ключ с обратной стороны, пробежал через три комнаты в противоположный конец апартаментов и там остановился, прислушиваясь. Тяжёлое дыхание мешало ему разобрать, что происходило. Он осторожно надавил на ручку и приоткрыл входную дверь. Сквозь образовавшуюся щель Когтев увидел коридор и распахнутую в конце коридора створку двери в номер, который он только что покинул. По коридору быстрыми шагами двигались в сторону той двери два незнакомых человека, доставая на ходу из-под пиджаков короткие автоматы. Когтев впился глазами в их широкие спины. Кто послал этих людей? Неужто Эдик? Решил-таки одним хлопком накрыть и Когтева, и заглянувшего к нему Чемодана. Хитрый педрила…

Когтев на цыпочках двинулся в противоположную от двух незнакомцев сторону, благо от угла, за которым стоял спасительный лифт, отделяло всего два шага. Выйдя из плавно разъехавшихся дверей лифта на первом этаже, он обнаружил, что в фойе отеля царил переполох. Повсюду сновали люди в бронежилетах и с автоматами в руках, тут и там крепкие парни в штатском переговаривались по рации.

– Понагнали янычар, – неслышно шепнул он.

Когтев понял, что теперь ему не выбраться. Разборка Когтев – Семёнов проходила под колпаком милиции. Ничего хуже Михаил Михайлович представить не мог. В ту секунду и раздались сверху длинные автоматные очереди.

– Всем оставаться на своих местах!

Толпа заколыхалась, хотя стрельба происходила на третьем этаже и никому в фойе не угрожала. Женщины завизжали. Кто-то неподалёку от Когтева грохнулся на пол, поскользнувшись на паркете.

– Мне дурно, – услышал он женский шёпот за своей спиной.

– Потерпи, дорогая, сейчас всё кончится, – успокаивал заботливый мужской голос перепуганную спутницу.

Эти слова заставили Когтева действовать. Он схватился трясущимися руками за воротник рубахи и принялся рвать его пальцами, пытаясь расслабить узел галстука.

– Помогите, я задыхаюсь, – бормотал он, расталкивая всех на своём пути и двигаясь к выходу.

– Помоги мужчине, – распорядился кто-то из людей в форме, – выведи на воздух и кликни «скорую».

– А где «скорую» поставили?

– Там же, на парковке, увидишь.

– Вы присядьте, – безразлично произнёс молоденький парень в бронежилете, надавливая на плечи Когтева и тем самым проявляя свою скупую заботу о пожилом человеке. – Вот здесь присядьте на бордюрчик. Позвать врача?

– Спасибо, у меня есть валидол. Здесь уже лучше… Воздух… Просто нервы подкачали…

– Посидите, отдышитесь, – паренёк был доволен, что со стариком не пришлось возиться. – Только туда сейчас не входите. Обождите, пока всё утрясётся…

Когтев облегчённо вздохнул. Уж куда-куда, а в отель он возвращаться не собирался. Дождавшись, когда паренёк скрылся из виду, Михаил Михайлович поднялся, не отряхивая штанин, и мелкими шажками побрёл прочь от «Васко да Гама». К своему «мерседесу» он подойти не решился.

Что делать? Куда податься? Положиться было не на кого. Доверие лопнуло. Он остался один, совершенно один. Никогда прежде Когтев не был так одинок. Никогда прежде Когтев не был в положении затравленного зверя. Впрочем, зверем его никто бы уже не назвал. Он был маленькой зверушкой, обезумевшей от страха.