Ксения ждала возвращения Романова от Лисицына с нетерпением. После всего случившегося она оставалась в состоянии полной растерянности и никак не могла расставить всё по своим местам. То есть всё было вполне ясно, но вместе с тем всё сделалось другим, новым. Романов внезапно превратился в человека близкого и надёжного. Он мог быть не просто другом по имени дядя Ваня, он мог быть её отцом, кровь которого наполняла её плоть. Двадцать два года она жила без отца, и теперь вдруг появился человек, который мог называться им. Он не навязывался, не утверждал, он сам не знал наверняка, да это и не было нужно. Начиная с их разговора на обочине шоссе, Ксения стала испытывать к нему огромную нежность и доверие. Чувства были острее и сильнее, чем девичья влюблённость и сексуальная страсть. Они были основательнее, громаднее, просторнее. Она не противилась им. Наоборот, ей хотелось этих чувств, она лелеяла их, наслаждалась ими. Она с головой отдалась тому, чего была лишена все прежние годы.

«Пусть он и не отец мне, – размышляла Ксения, – но он близко знал маму, он любил её. Он связан с той жизнью, от которой у меня не осталось ничего, кроме имени и фамилии. Он пришёл оттуда. Он соединил прошлое и настоящее в одно целое! Ах, как хорошо, как здорово, что появился дядя Ваня!»

Дожидаясь его возвращения, она невольно перебирала в памяти события прошедших дней, вновь и вновь содрогаясь от накатывавшего на неё кошмара. Опять её глаза шарили в непроницаемой тьме по крышке гроба, опять видела она дрыгающееся на полу тело Павла Шеко, опять смотрела безумно на стекающую с морды жующей собаки кровь. И ужас пронизывал её всю миллионами острых иголок. Но иногда к ней подкрадывалось незнакомое чувство, исходившее будто не от неё самой, а от кого-то ещё, может быть, от Сергея Лисицына.

Сергей. Странный человек. Непонятный. Ей приходилось много слышать о нём, читать его статьи в дурацком «Плюфе». Многое в его писанине оставалось для Ксении непонятным, но статьи непременно наводили на размышление. Она знала, что не отличалась особым умом, но никогда не страдала от этого, тем более что дорогу в жизни она прокладывала иными своими достоинствами. Именно поэтому «Твёрдый знак» Лисицына всегда удивлял её. Сергей рассуждал о вещах вроде бы хорошо знакомых, говорил о понятиях, давно навязших в зубах, но выворачивал их наизнанку и выставлял в новом свете. Это понимала даже Ксения, несмотря на своё… Как он назвал это – невежество? Невежество идёт по пути желания. Невежество постоянно жаждет. Невежество хватает всё, что попадается под руку, не утруждая себя вопросами, нужно это или нет. Только невежество хочет обладать знаниями, только невежество хочет быть респектабельным, богатым, могущественным. Человеку, которого невежество не поглотило, всё это не нужно. Однако невежеству так трудно противостоять, оно неукротимо, дико и тупо.

Ксения вспоминала эти слова из последней публикации Лисицына и содрогалась, понимая, что они полностью отвечали её характеристике. Она всегда стремилась чем-то завладеть: положением в обществе, модными картинами, книгами, туалетами, знакомствами. Она спешила получить в свои руки побольше. Но никогда не нуждалась ни в чём из того, что получала и что выставляла напоказ. Она прекрасно могла обходиться без своего богатства, ей не нужны были её многочисленные приятели и приятельницы. Однако она неустанно прибирала к себе всё новых и новых. Что это? Болезнь? Или невежество? А ведь так не хотелось принадлежать к этой категории людей, к этим так называемым сливкам общества…

Тьфу! При чём тут это?

Если сказанное Лисицыным не относилось к ней, тогда почему она так задета этим? Он не называл ни одного имени, ни одной фамилии, но на следующий день после выхода «Плюфя» все почему-то всегда оправдывались. Не то чтобы открыто говорили: «Это не про меня!», но всё-таки яростно оспаривали написанное Сергеем.

Да, Лисицын не был похож на остальных. И то, что Ксения познала его как мужчину, лишь утвердило её в этой мысли. Он был человеком на все сто процентов, но человеком, абсолютно отличным от других людей. Ему, разумеется, были свойственны обычные человеческие качества, у него была нормальная мужская эрекция, под мышками пахло потом при возбуждении, но разве в этом дело? Он оценивал всё происходившее с ним и со всей толпой человеческой будто бы с изнаночной стороны. Он сам был изнанкой человека.

Что до истории с Когтевым, то Ксения ощущала всей своей природой, что в закружившем её вихре скрывалось нечто глубокое, важное. Не просто из-за её увлечения молодым скульптором случилось убийство и захоронение. Не просто из-за шокового состояния она перепутала адрес и пришла к Лисицыну. Нет, нет и ещё раз нет! Бывают случайности, но не бывает целой цепи случайностей, которые приводят к опять же случайной и очень важной встрече. А встреча произошла. Встреча с Романовым. Значит…

Какие странные повороты задумывает штука под названием жизнь.

Ксения росла беспризорницей, красивой беспризорницей. Своего первого мужчину она познала в четырнадцать лет. Многие её подруги, прошедшие через детские дома, начали половую жизнь гораздо раньше. Будучи симпатичной девчонкой с ядовито-зелёными глазами, выворачивающими любого встречного парня наизнанку, вскоре поняла, что её притягательная внешность может обеспечить ей сносное существование. Поначалу продавать своё тело было забавно, но вскоре первое любопытство, свойственное всем подросткам, было удовлетворено, и его сменило понимание того, что заниматься проституцией придётся без всякого удовольствия. Неожиданно возле Ксении появился волосатый бугай Мишка по кличке «Штырь». Он взял Ксению под своё крыло и сам подыскивал ей клиентов, получая от них богатое вознаграждение. Ксения не сразу поняла, какой хомут надела на себя. Проституция оказалась делом болезненным. Не в смысле телесного недуга, а в душе. Каждый раз уходя с клиентом, Ксения ощущала, что в неё впрыскивалась очередная порция яда. Её мутило, она подолгу отлёживалась, медленно приходила в себя. Но снова и снова шла на работу, убеждая, что это был единственный шанс скопить денег и начать новую жизнь. Однако с каждым разом ей становилось труднее. Непереносимая тяжесть давила на неё. За полтора года Ксения насытилась своей профессией настолько, что готова была броситься в море головой вниз. Спасение явилось в облике красивого молодого человека. Он приехал из Москвы в Краснодар в поисках красивых девчонок для агентства фотомоделей. Такова была его работа – ездить по стране и вылавливать повсюду красивую молодёжь. Увидев Ксению, он не колебался ни секунды. Пронзительный зелёный взгляд сразил его сразу, на остальное он даже не смотрел, хотя тело Ксении, хоть и не развившееся ещё полностью, обещало в будущем превратиться в идеальную форму. Мишка Штырь не пожелал отпустить Ксению, и тогда появились ещё какие-то люди, тоже приехавшие из Москвы. Сперва они предложили Мишке денег, но он упрямился и даже угрожал москвичам.

– Вы так просто наших тёлок не угоните. Я не позволю. У меня здесь крутые подвязки, парни. Лучше не суйтесь в мои дела…

На следующий день Мишка Штырь пропал, и никто не помешал Ксении отправиться в Москву в сопровождении сказочного принца. Она влюбилась в него сразу. Он же не ответил ей ни единым поцелуем, хотя проявлял удивительную нежность и внимание. Лишь много времени спустя она узнала, что он не интересовался женщинами как сексуальными партнёрами.

– Вот твой контракт. Здесь изложены все условия: что обязуешься ты и что обязуемся мы, то есть я.

Ксения обязалась не иметь никаких сексуальных контактов в течение двух лет обучения в агентстве «Пафос» и не обзаводиться семьёй в течение трёх лет после окончания учёбы. «Пафос» взял на себя заботу по её содержанию и обеспечению работой по окончании учёбы. Так началась жизнь фотомодели Ксении Литвиновой. Жизнь была пёстрой, шумной, денежной, но однообразной. Очень быстро пришла известность, появились поклонники. Казалось, что Ксения добралась до вершин того, о чём могла мечтать девчонка из провинции. Но ей чего-то не хватало. Затем появился Когтев. Взрослый, умный, обаятельный и головокружительно богатый. Ксения получила мужа, но она по-прежнему не испытывала сладкого чувства, называемого счастьем.

Иногда ей вспоминался голодный и грязный детский дом. В те годы она умела быть счастливой, своровав на рынке недозрелый банан или апельсин и сжевав его, лёжа где-нибудь на гнилой крыше сарая. Это далёкое наслаждение теперь казалось недосягаемым. Получив деньги, Ксения лишилась счастья.

***

Входная дверь внезапно отперлась. Ксения заметила, что охранявший её Влад уже стоял в тёмном коридоре, держа дверь под прицелом. Надо же! Она ничего не слышала, а он уже достал пистолет и готов стрелять. Как же они умеют это? Как умеют не забываться, не улетать в своих мыслях далеко-далеко? Наверняка ведь у Влада есть свои заботы, свои переживания, но кажется, что в голове у него нет ничего, кроме возложенной на него обязанности. Он пришёл на работу и вот уже вспрыгнул, обнажив оружие, молча шагнул навстречу пришельцам и готов умереть за Ксению, за эту совершенно чужую ему и, вполне возможно, презираемую им девчонку.

Входная дверь открылась, но Ксения не вздрогнула. Впервые за этот страшный отрезок времени она не вздрогнула, осталась совершенно спокойной. Откуда-то пришла твёрдая уверенность в том, что опасность не угрожала. В двери показались Романов и Лисицын.

– Как дела, караси?! – крикнул вместо приветствия Романов.

– Дела у вас, Иван Васильевич, а у нас делишки, – откликнулся Влад, убирая пистолет.

– Да, Владик, у нас действительно дела! – хохотнул Иван Васильевич Романов. – Дела, как говорится, широкого покроя. Все на ушах стоят от волнения и нетерпения.

Навстречу пришедшим шагнула Ксения. Сергей остановился, увидев её.

– Так ты её у себя прячешь, Вань? – посмотрел он на полковника.

– Ну, не к тебе же мне её вести. Ты опять чего-нибудь нагородишь, утащишь её в какую-нибудь «малину», подвесишь там на крючок и предоставишь братве использовать её в качестве боксёрской груши. Нет, дружок, эта девочка поживёт у меня. На то имеются веские причины, – он подмигнул Ксении, мол, теперь у нас с тобой есть секреты от них, Ксюха, а у них от нас – ничего.

– Так вот почему ты шёпотом матерился по телефону. Стыдно было, что молодая и красивая женщина услышит, какой ты, оказывается, невоспитанный мужчина. – засмеялся Сергей.

– Матерился… Это я по-доброму это как бы и не по-матерному… Кхе, кхе… Ксюша, сваргань-ка нам чайку. Я перезвонюсь со своими, узнаю, раскрутился маховик или нет. Влад, ты останься пока у меня, звякни, если кому обещался быть сегодня вечером, скажи, что дела срочные. Что-то подсказывает мне, что Когтя будем брать сегодня ночью, под утро…

В квартире царила вполне домашняя обстановка. Посторонний человек и не помыслил бы, что здесь собрались люди, ожидающие развязки трудного кровавого дела.

– Чай готов.

Они сошлись в этой квартире, охваченные напряжённым ожиданием. Каждый думал о своём, но все вместе думали об одном и том же.

– А что, сахар в твоём доме не водится разве?

Где-то на улице рыскали бандиты и сотрудники правоохранительных органов, рыскали в поисках одного и того же человека. Разные охотники по разным причинам вынюхивали след одной дичи.

– Кто-нибудь слышал анекдот про того еврея, который хранил секрет, как правильно заваривать чай?

– Слышали, с бородищей анекдот…

В городе шла война. На улицах и в квартирах появлялись трупы с простреленными насквозь черепами. Трупов было много. С каждым днём их становилось всё больше. Но так было всегда. Война никогда не прекращалась. Она перетекала из одной формы в другую. Она меняла боевые костюмы. Она переделывала прежние песни на новые. Но она не исчезала никогда. Война была неотъемлемой частью общества, которое поставило своей целью достижение материального благосостояния. Общество боялось этой войны, но не прекращало её, ибо не умело наживать свои богатства без войны. Общество стремилось к богатству, запутавшись в своих желаниях, но дорога к богатству и жизнь в богатстве порождали страх. И люди жили в страхе.

– А вот я уже не боюсь, – сказала Ксения.

– Что ты вдруг расхрабрилась? – нежно улыбнулся Романов. С другой стороны, оно понятно: три мужика рядом, три здоровых мужика, три богатыря…

– Я не расхрабрилась, – кокетливо качнула головой Ксения. – Просто я вдруг поняла, что всё будет хорошо. Пусть ещё хоть что угодно случится, но теперь всё закончится хорошо. Я так чувствую.

– Но пока ещё не всё хорошо, – сказал полковник и повернулся к Сергею: – Слушай, старик, обзвони свои газеты и журналы.

– Какие такие «мои»? – не понял Сергей.

– Ну, я не так выразился. Приятелей своих обзвони. Скажи, что намерен сделать заявление (кстати, Ксюша тоже выступит) о негодяе Когтеве и так далее. С некоторыми подробностями…

– Это зачем же? Сейчас уже поздно, никто не приедет. Для чего такой трюк? – удивился Лисицын.

– Чтобы задницу прикрыть, балбес. Об этих звонках непременно станет известно и Когтеву и Чемодану, и всем остальным. Пусть понервничают. Я хочу заставить их всех зашевелиться активнее. Они задёргаются, захотят убрать Когтя побыстрее. Естественно, что работать будут неаккуратно. Мне только этого и нужно. Разве это не очевидно?

– Очевидно? – Лисицын налил очередную чашку чая. – Дурацкое слово «очевидно». Откуда взялось слово «очевидно»? Почему не говорят «ухослышно» или «ногоходно»?

– Какое такое «ухослышно»? – вступил в разговор Влад.

– Обычное, – ответил с невозмутимым лицом Лисицын. «Очевидно» происходит от «очи» и «видеть». Почему тогда нет соответствующих слов, связанных с другими действиями?

– Влад, он сейчас начнёт тебе мозги втирать, – пояснил Романов своему подчинённому. – Его хлебом не корми, дай словечками поиграть. Ты не видишь, что ли, как он подбирается, выискивает повод для активного спора, чтобы разложить вас и пригвоздить своими разглагольствованиями? Знаете, братцы, как он однажды, когда мы ещё торчали в Ченгреме, ораторствовал перед нашими солдатами на тему войны? Не поверите! Я уже подумывал о том, что его придётся выслать оттуда за разложение морального духа моих бойцов или посадить под арест. Он тогда в плену у горцев побывал, насмотрелся на их жизнь и ну загибать про всякое…

– Ничего я не загибал, – возмутился Сергей. – Я говорил о том, что видел. А видел я, как мужики в горах танцевали перед боем. И тогда я понял, что нам таких людей не одолеть. Наёмников одолеть, а этих, вольных, – нет. Вольные навсегда останутся вольными.

– Вот-вот. Нашёл, что сказать солдатам во время войны.

– А когда мне им говорить это? Когда они по госпиталям будут валяться без рук, без ног, без глаз? Я и сейчас повторю то же самое. Никакие правительственные войска со всей своей бронетехникой ни на что не годятся против таких партизан. Правительственные войска, которые военное дело воспринимают только как умение точно стрелять по цели, могут уничтожить такого врага физически, но не морально. Солдаты – люди подневольные. Такая армия может вести успешные боевые действия только против такой же армии. Что же до горцев или каких-либо иных аборигенов, то они воюют иначе. У них дух другой. Они танцуют, хороводами вокруг костра ходят. А это такую силищу даёт, что мало не покажется. Они прекрасно знают, для чего идут в бой. У них настрой вот здесь, в сердце, настоящий воинский дух. Мы же не танцуем.

– При чём тут танцы, Сергей? – взвился Романов.

– Воинское искусство держится не только на умении правильно держать нож или пистолет. Взгляни на всю свору, которой окружил себя Коготь и ему подобные. Там очень сильные ребята найдутся, и головой они своей рискуют точно так, как наши солдаты на войне. Разве что деньги здесь получают за риск и верную службу совсем другие. Но вряд ли кого из этих амбалов можно назвать воинами.

– Конечно, они не воины. Обыкновенные бандиты! – гнул своё Романов.

– А чем они отличаются от солдат, стреляющих в горах по местным жителям? – возмутился Сергей. – Если там солдаты, то и эти бандиты такие же солдаты, Ваня. И ты не отнимешь у их профессии ни риска, ни страха, ни смерти.

– Они воюют не за Родину.

– А наши пареньки в Ченгреме и других «горячих точках» воюют за свою Родину, что ли? Бросьте, господин полковник, не надо юлить перед самим собой. Их туда швыряют, потому что они бесправны, никто не спрашивает их согласия, а за отказ выполнить приказ их упекают за решётку. А те, которые по контракту идут, так их тоже патриотами не назовёшь. Они деньги зарабатывают. И никогда такие парни не будут петь горячие песни перед костром, чтобы кровь вскипела. Они лучше водки жахнут, чтобы страх придавить… Воин это образ жизни. Нет, я ничего не хочу сказать против спецназовцев, Ваня, ты же знаешь, с каким уважением я отношусь ко всем спецам. Но всё-таки это – их работа. Они всегда могут оставить её и перейти на другую. Сколько твоих ребят бросило работу из-за мизерной зарплаты? Сколько ушло вкалывать в частные структуры, которые фактически работают против государства?

– Самураи тоже часто шли наёмниками, – проговорил Романов. – А мне кажется, что самураи – воины из воинов. Или я ошибаюсь?

– Мне начинает казаться, что вы сейчас поссоритесь, а я так и не пойму, о чём вы толкуете, – нахмурилась Ксюша. – Вы для начала разберитесь в терминологии, а потом уж затевайте спор, ладно? Я не разбираюсь в самураях и не разбираюсь в тонкостях спецназа, но вы же говорите о том, что знаете. Почему же вы не понимаете друг друга? Воин это кто? Или что? Это профессия? Или призвание? Или духовность?

Мужчины посмотрели на Ксению с удивлением…