Я некоторое время хмуро молчал, оценивая произошедшее. Оценивать было что, поскольку старший следователь недвусмысленно перешел к откровениям, объяснил, грубо говоря, что он шулер и меня силой заставят играть против него. Но дать ситуации точную оценку, не имея перед собой конечного факта, было невозможно. И потому я, желая прекратить игру и перейти к конкретному разговору, заявил:

– Я не очень понимаю, что вы хотите сказать, но я не настолько глуп, чтобы не понять ситуацию. Меня заманили в какую-то мерзкую ловушку. Организовали подленькую и гаденькую провокацию в склочном женском стиле. Не по-мужски поступили. А теперь уговаривают что-то сделать и объясняют, что со мной будет, если я так не сделаю.

Асхаб Гойсумович мерно кивал на каждое мое утверждение. Так он подтверждал безвыходность моего положения. Он даже не возразил, когда я охарактеризовал его действия, хотя менту за тонированным забралом слова «подленькую и гаденькую» чем-то, видимо, не понравились.

Асхаб Гойсумович выглядел удовлетворенным и счастливым, словно только что выбрался в ресторане из-за великолепного обеденного стола, и знает отлично, что за этот стол платить должен не он. А если не он, то, стало быть, я. Так ему видится ситуация. Ему, кажется, показалось, что он сильно меня запугал перспективой мучительного пожизненного заключения. Такая перспектива мне и самому, естественно, понравиться не могла. Но я мало в нее верил и потому не чувствовал себя угнетенным. Хотя и настоящего своего состояния старшему следователю показывать не собирался. Иначе он долго еще будет разрисовывать тюремные ужасы, пытаясь нагнетать обстановку. А мне это уже основательно надоело.

– Давайте-ка ближе к делу, – потребовал я спокойно и вполне конкретно.

– Давайте ближе к делу, – соглашаясь, кивнул, довольный развитием разговора, Асхаб Абдулкадыров. – Приятно иметь дело с умным и понимающим человеком.

– Имейте. Это не часто удается. – Разрешил я и не удержался от колкости: – Судя по вашему окружению.

– Итак, мы имеем все, чтобы обеспечить вам пожизненное заключение независимо от того, признаете вы свою вину или нет. Кстати, та пожилая женщина, которой вы подносили сумку в переходе, была убита ударом ножа в подъезде своего дома вскоре после встречи с вами. Рядом в подъезде была найдена ваша перчатка... Убийство было совершено за сорок минут до отхода вашего поезда. Эта смерть тоже может быть отнесена на ваш счет.

А я-то думал, что перчатки дома забыл, в Лондоне. Я их с собой ношу, но надеваю редко. Обычно просто в кармане пальто лежат.

– Не много ли на одного? – выразил я сомнения.

– Для судьи достаточно.

– А мотивы убийства? Должны же быть какие-то мотивы, чтобы убить совершенно незнакомого человека.

– Это вы меня спрашиваете о мотивах собственных поступков? – искренне удивился Асхаб Гойсумович. – Мне такие вопросы, признаюсь, крайне странно слышать. Откуда я могу знать ваши помыслы и взаимоотношения с помощниками. Думаю, вы убирали свидетелей. Но это мои мысли, а действительные ваши помыслы для меня недоступны.

– Продолжайте, – предложил я. – Еще кого я там убил?

– Мне трудно предположить... Но, если хотите, мы вам еще три-четыре трупа подбросим. Это только за ближайший, скажем, год. Много можно навесить. Есть интересная статья о педофилии. К таким заключенным отношение особое.

Он опять начал нагнетать обстановку. Или мало показалось сказанного ранее, или просто есть у человека то, что называется домашней заготовкой, он не может остановиться, пока полностью все не выложит. Но мне-то это слушать неинтересно!

– Давайте ближе к делу, – снова предложил я.

– Сколько там процентов акций принадлежит вашей жене в медиахолдинге?

Вопрос прозвучал неожиданно, и я растерялся, не сразу найдя, что ответить. Наконец спросил:

– При чем здесь моя жена?

– Это я вам потом объясню. Сначала ответьте на мой вопрос.

– Не могу ответить, потому что понятия не имею. Знаю, что контрольный пакет у нее. И ни у кого нет блокирующего пакета. Следовательно, ее можно считать почти единственной владелицей. У остальных только понемногу в разных структурах... Но каким образом это должно вас волновать?

– Волнует, – сказал старший следователь по особо важным делам на удивление грубо и резко. – Еще как волнует. Правда, не меня.

Он даже в лице изменился. Стал злобным и властным, важным и наглым. – Самим собой, одним словом.

Я ждал продолжения разговора. Меня властностью и злобностью не прошибешь, как и автоматными стволами, бьющими в ребра. Мне аргументы нужны.

Абдулкадыров полез в стол и вытащил несколько листов, скрепленных степлером. С важным видом прочитал несколько строк, беззвучно шевеля губами.

– Вот текст договора, по которому ваша жена продает контрольный пакет акций медиахолдинга означенному здесь лицу. Сумма большая – пять миллионов фунтов стерлингов.

Я рассмеялся.

– Вам что-то не нравится? – не понял старший следователь.

– Контрольный пакет акций стоит по меньшей мере в сто раз дороже. Более точно я вам сказать не могу. Это не в моей компетенции, и я этими вопросами не занимаюсь. Я вообще не имею никакого отношения к собственности моей жены. Владелица – Катрин. Но я точно знаю, что в ее планы не входит намерение расставаться со своей собственностью.

– А входит в ее планы намерение стать вдовой? – спросил мент из-за тонированного забрала. – Сначала женой заключенного, а потом и вдовой?

Я вообще не обратил внимания на его слова. Я словно бы и не услышал их. Мне настолько сильно хотелось вообще не видеть этого типа, что я его не видел и не слышал, и он это почувствовал. Но я понял главное, я понял цель, которую они себе ставили. Обычное чеченское решение вопроса. Один из вариантов рейдерства. Приобретение собственности, в данном случае, путем шантажа. И даже предвидел следующий шаг. Мне предложат написать под диктовку признательные показания. И они будут храниться у них, чтобы впоследствии не возник судебный вопрос о признании сделки не состоявшейся.

– Планы – это только то, чего желает человек. А действительность – это то, что ниспошлет Всевышний, – Абдулкадыров показал потолку раскрытые перед грудью ладони, и сам туда же посмотрел.

Я не думаю, что его собственный, грубо говоря, карманный всевышний живет выше потолка, поскольку сам старший следователь не слишком высоко летает.

– Почитайте проект договора... Он, правда, на английском языке.

Это он к тому сказал, чтобы напомнить, как сам он только что якобы про себя читал текст. Он должен был знать, что английским я владею свободно, поскольку не только часто в Великобритании бываю, но и семья моя там живет, и диссертацию я там защищал, понятно, не на русском и не на чеченском языке. Следовательно, последняя фраза Асхаба Гойсумовича ко мне отношения иметь не должна. Ему хотелось показать свое знание английского.

– Что мне до этого договора. Я не решаю таких вопросов. Это не моя компетенция.

– А какова тема-то вашей диссертации? – вдруг спросил он. – Не забыли? Так я вам напомню. Мужчины должны править миром... И в семье главный все-таки мужчина. И пусть официально ваша жена миллионерша, а не вы миллионер. Но в действительности она сделает то, что скажете вы. Но и мы в свою очередь, обещаю вам, будем помогать. Мы очень наглядно и доходчиво объясним госпоже Катрин Азнауровой, почему ей необходимо согласиться на эту сделку. Заметьте, мы не предлагаем ей продать все акции. Мы предлагаем продать только контрольный пакет, что не заставит ее нищенствовать. И, уверяю вас, мы сумеем убедить ее...

– Сразу важный встречный вопрос, – остановил я его уверения, потому что знал, что во многом Абдулкадыров прав, и Катрин поддастся убеждениям и не допустит, чтобы я сел в тюрьму, тем более на пожизненный срок. – Несколько раз прозвучала формулировка «мы». «Мы» – это кто?

– Не буду объяснять, кому будет принадлежать ваш медиахолдинг. Вы сами прекрасно знаете, что большинство собственности у нас в стране принадлежит совсем не тем людям, которые официально значатся хозяевами. Могу только сказать, что ни вам, ни мне не допрыгнуть до действительного хозяина. А «мы» – это помощники.

И тогда я понял, что необходимо действовать немедленно и решительно. Иначе потом будет поздно. Необходимо действовать сразу, пока они еще не добрались до Катрин и не смогли ее убедить. Следовательно, мне необходимо начать действовать до того, как я попаду в камеру. И до того, как я попаду под опеку двух омоновцев, вооруженных автоматами. Против автомата любое карате бессильно...

Действовать, сейчас же, здесь же, в кабинете!

План действий созрел легко. Рыхлый старший следователь опасений мне не внушал. Сложно было справиться с ментом. Поскольку действовать необходимо было быстро и точно, и не дать омоновцам в коридоре услышать звуки борьбы. Значит, нельзя позволить никому из этой парочки закричать. Но как отключить мента? Он в бронежилете, который не пробить кулаком. При этом челюсть его прикрыта забралом, и доступен только маленький участок горла. Однако я не обучен убивать пальцами. Есть специалисты, которые пальцем дюймовую доску пробивают. Я сам таких видел. Я же могу только пробить несколько досок кулаком, локтем, ногой. А пальцем не могу даже одну. И пинком между ног мента не отключишь, пока он сидит. Да и после такого удара он завизжит. Тут не только два омоновца прибегут, тут их целый взвод прискачет.

Но я другое увидел. И сразу понял, что мне следует сделать.

– Я вам могу наглядно нарисовать схему, согласно которой все ваши усилия могут принести только неприятности тому, кто пожелает командовать медиахолдингом. Не думайте, что там все так просто. Там тоже есть свои силы, которые в тени остаются. Листок бумаги, пожалуйста...

Я говорил Асхабу Гойсумовичу, говорил убедительно и чуть свысока, как дуракам объясняют. На дураков это действует впечатляюще. Я демонстрировал им свое преимущество. И они на мою удочку попались.

Абдулкадыров вытащил из ящика стола чистый лист бумаги. Я придвинулся к столу вместе со стулом, оставляя мента слева от себя.

– Карандаш, пожалуйста...

Остро отточенный карандаш торчал из пластмассового стаканчика на столе.

Старший следователь протянул мне ручку.

– Карандаш, – повторил я.

Он дал мне карандаш.

Я нарисовал в верхней части листа небольшой четырехугольник и от него провел четыре линии-луча вниз. В самом четырехугольнике написал по-английски фразу, которую можно было перевести как «гроб для дураков».

– Вот, смотрите...

Старший следователь смотрел. Мент потянулся, чтобы тоже взглянуть, и полностью открыл горло. Карандаш был у меня в правой руке. Я развернул его острием вперед и одним коротким ударом вогнал менту в сонную артерию. И сразу выдернул. Но, выдергивая, я уже разворачивал корпус и готовил левую руку. К сожалению, я занимался только карате-кекусинкай, где запрещены удары кулаком в голову. Ребра крушить – это пожалуйста. А в голову можно только ногами. Но первый быстрый удар мне следовало наносить именно рукой. Так быстрее. Да и удар рукой, как правило, бывает точнее и эффективнее удара ногой. Это одна из причин, по которой каратисты не любят связываться с боксерами, хотя вслух этого не говорят. Есть такие, что, освоив азы, пытаются, но быстро понимаю разницу.

Карандаш я вытащил, чтобы быстрее вытекала кровь, одновременно развернулся и нанес удар. Короткий и резкий прямой удар левой. Бил, как заправский левша. Впрочем, в схватках на татами приходилось бить из любой стойки. Все зависит от того, как противник тебя поставит, и как встанет сам. Удар пришелся старшему следователю в лоб. Я рассчитывал попасть в челюсть. Но он хотел заранее упасть мордой в стол. И кулак попал в лоб. Лобовая кость самая крепкая из всех костей. Даже руке стало больно. Но Асхаб Гойсумович крепостью головы не отличался, и сразу ткнулся носом в настолько стекло. Я отбросил уже ненужный карандаш и добил его размашистым ударом локтем в затылок. Этим ударом я мог три кирпича проломить. Не знаю, что стало с его затылком, но нос по стеклу расплылся, наверное, широко. Вместе с кровью.

Не знаю, услышали ли звуки ударов омоновцы за дверью. Но дверь была обита утеплителем и сохраняла звукоизоляционные свойства специально, наверное, для такого случая. Я шагнул к двери и закрыл замок изнутри. Осталось малое – выйти самому. Внимательно осмотрев оконную раму и красивую кованую решетку, к этой раме практически крепящуюся, я кивнул сам себе, отошел на шаг, готовясь ударить, но передумал, вернулся у распластанным своим жертвам, забрал у мента свои деньги, его деньги, которые могли мне понадобиться, все документы и пистолет, затем, повторив ту же операцию со старшим следователем, в дополнение прихватив проект предложенного мне для просмотра договора, я вернулся к окну. Потом, вспомнив, вернулся к менту и поднял забрало, чтобы посмотреть, что это за тип и отчего голос его мне показался знакомым. И узнал его сразу. В поезде из Москвы он ехал в соседнем купе, и большую часть дороги стоял в проходе, глядя в окно. Может быть, меня караулил. Возможно, в Москве он похитил мои перчатки, убил женщину, которой я помог нести сумку, и на место убийства подбросил перчатку. Это значило бы, что мент причастен и к взрыву на вокзале. Однако размышлять над этим времени не было, и я в третий раз шагнул к окну. Но перед началом действия передернул затвор пистолета и дослал патрон в патронник. И даже на предохранитель его поставить не забыл. Я был готов к побегу и морально, и физически.

Разбег я начал с трех шагов. Потом прыгнул и одним ударом ноги вышиб наружу всю раму вместе со стеклопакетами и решеткой. И при этом умудрился приземлиться второй ногой на сам подоконник. Я сразу оценил обстановку внизу. Опасность при приземлении представляли собой только решетки, закрывающие ямы подвальных окон. Но я не собирался прыгать так близко. Дальше был газон, за ним стоянка машин. Там четыре гражданские машины, один водитель рядом со своей машиной, и еще один милицейский «уазик», на котором меня привезли. А там водитель с автоматом. Это я хорошо помнил.

За окном была свобода, но до нее еще было необходимо добраться.

Время терять нельзя, сомневаться и опасаться поздно. Я прыгнул, удачно приземлился, сгруппировался и перекатился, чтобы смягчить эффект приземления, и по инерции вылетел на автостоянку. Стоявший у своей машины человек держал в руках ключи и смотрел на меня глазами-тарелками. Когда я показал ему пистолет, он побежал сломя голову. Я бросился к милицейской машине, распахнул дверцу, наставил на мента пистолет, а его, ухватив за плечо, вышвырнул из кабины. Мент попытался ухватиться за мой рукав, и мне пришлось его ударить. Стрелять я не стал. Он не обижал меня, и я его обижать не хотел. Проверил – автомат на правом пассажирском сиденье. Ключи от машины в замке зажигания. Можно гнать.

И я погнал...

* * *

Какими бы странными мои действия не показались, в том числе и моим преследователям, а поехал я не прочь и быстрее из города, как того требовала примитивная логика, на которую, как я считал, менты только и способны, а к себе домой. Зная, что угнанную милицейскую машину будут искать в первую очередь, а эти машины все же заметны среди других, и перекроют все въезды и выезды из города, я загнал «уазик» за забор на недалекой от моего дома стройки, привел в порядок свой костюм, хотя гулять в костюме по улицам в такую прохладную погоду, по меньшей мере, странно, спрятал за поясом за спиной пистолеты и быстрой походкой двинулся к дому.

Хорошо, что у подъезда моего дома в этот момент никого не оказалось. Слух о моих злоключениях наверняка уже распространился среди жильцов. И каждый встречный пожелал бы задать вопрос о том, что произошло. А у меня имидж вежливого и культурного человека, преподавателя, и имидж следует поддерживать. Да и смена имиджа сразу вызвала бы подозрение. Но объяснять никому и ничего не пришлось. Должно быть, люди обсуждали событие на собственных кухнях. И это правильно.

Спать ложиться я тоже не пожелал, но чашку кофе все же выпил. Захватил свой мобильник, до которого по какой-то неведомой мне причине руки ментовских бандитов не дошли, захватил ноутбук, надел пальто нацепил, шляпу и отправился пешком в свой гараж. Благо до него идти всего пять минут. На своей машине я всегда себя чувствую увереннее. Пусть попробуют догнать и поймать, если обнаружат. Нужен мощный спорткар, чтобы угнаться за моим «БМВ».

За руль своей машины я сел по простой логике. Менты не смогут предположить от меня такой витиеватой наглости. Я в розыске. Я одного из ихнего племени сегодня убил карандашом, второму всю харю своротил, и после этого разве я смогу сесть за руль собственной машины? Нет, я, как они считают, должен прятаться под чьей-то кроватью. Не смогут просто иначе подумать. Мы с ними существа разной крови...

* * *

Компьютер закончил расшифровку и сообщил мне об этом звуковым сигналом. Вспоминая о том, каким образом я оказался в нынешней ситуации, я сидел в кресле с закрытыми глазами. Я переживал все произошедшее заново – ничуть не слабее, чем тогда. И от этого накатилась усталость. Даже тогда я не чувствовал такой усталости, я был истерично весел и радостен тем, что сумел выйти из трудного положения. И жаждал действия. Я жаждал все узнать, найти и наказать виновного, того, кто все это задумал.

И вот компьютер сообщил мне, что, возможно, пришел ответ на один из моих вопросов. Мне несколько лет не удавалось вплотную заняться поисками. Я из дома в леса увел людей, и я был за них ответственен. Я не мог их оставить и решать свои дела. И совесть не позволяла заставить их решать эти дела. Я был хорошим эмиром и решил много задач. Кроме главной, своей...

Итак, что принесла мне электронная почта?