– Могу отдать должное уровню работы Гайдарова, – заметил я. – Меня трудно сфотографировать так, чтобы я не видел фотографа. Раньше я думал, что это вообще нереально. Теперь вижу, что заблуждался… Снимок, насколько я понимаю, был сделан в госпитале. Оба фото оттуда. Похоже, последние дни перед комиссией. Совсем, то есть, свежие снимки.

– У меня рука еще не перевязана, – сказал генерал. – С перевязью они меня снять еще не успели. Хотя, может быть, и сняли, только и я этого не видел, и Абдуллаеву передать не успели. Но если передали снимки, можно сделать вывод, что Джалал работал с Магомедом плотно. Возможно, даже встречался.

– Снимки можно было переслать через Интернет, никаких проблем, – сказал старший лейтенант Сережа. – Магомед, у Николишиной компьютер есть?

– Стоит, – кивнул капитан Магомедов. – Был включен; и стул еще так выдвинут, словно она мне навстречу из-за него встала. Она наверняка на нем работать умеет. А насчет Джалала – не могу знать. Просто не спрашивал. Хотя кто сейчас не умеет с компьютером обращаться? Я знаю старика, который когда-то с трудом два с половиной класса закончил; сейчас ему за семьдесят, ночи напролет «порнуху» смотрит.

– Как сам Абдуллаев объясняет наличие фотографий? – спросил я.

– А он и не объясняет, – поморщился генерал и поправил под одеждой повязку на плече – должно быть, рана чесалась. – Он вообще только усмехается и спрашивает, что будет дальше. Весьма надменно спрашивает. При этом, как я понял, его интересует только один вопрос: будем мы передавать его ментам или предпочтем работать сами. То есть, если быть более конкретным, может ли он на что-то надеяться или должен считать себя приговоренным. От помощи нам отказался молча, но категорично. Отвернулся с презрением во взгляде. Не будет он с нами сотрудничать. Даже под угрозой ствола не будет. Единственное, что удалось из него вытянуть, – это отзыв о личности Джалала Исрафилова. Хорошо о нем отозвался. О каких-то договоренностях с Джалалом говорить не стал. Манера поведения такая: не доставайте меня своими вопросами, говорить не буду. Правда, просьбу высказал.

– Какую? – спросил Сережа.

– Попросил дать ему возможность поговорить один на один с Валаром, когда у него перестанет болеть нога. Я на это твердо пообещал, что такую встречу ему не обеспечу, потому что надеюсь выудить из него еще какие-нибудь сведения, а после беседы с Валаром он говорить долго не сможет, если вообще когда-нибудь сможет. Магомед не поверил. Он, как все кавказцы, слишком в себе уверен.

– Значит, следует его обломать, – сделал я вывод. – Тогда сговорчивее станет. Может, и на вопросы станет отвечать. Думаю, мне следует навестить его через полчасика. К тому времени он, возможно, будет уже нормально стоять на ногах.

– А как твоя голова? – спросил генерал. – Вдруг он бодаться будет?

– Не он первый. Пусть попытается, – сказал я с угрозой.

– Ну, что же. Пожалуй, я не буду против, – решился генерал. – Он тебя всерьез не воспринимает из-за разницы в «калибре». Ты килограммов, наверное, на тридцать легче.

– Где-то так, – согласился я. – Но я не буду вступать в борьбу. На борцовском ковре он, наверное, имел бы преимущество. В рукопашной схватке – едва ли. Да и на голову он слабоват, если его девка-волейболистка свалила.

– Решим, – сказал генерал. – Наверное, у нас и пути другого нет. Необходимо выдавить из него сведения.

– Выдавим, – пообещал я уверенно. – У меня есть мысли относительно этого. Думаю, я сумею с ним договориться. Магомед услышит мои доводы…

* * *

До разбирательства с Абдуллаевым мы обсудили настоящее положение вещей и вероятные пути дальнейших действий. Нужно отдать должное генералу, главное, на что он делал упор, – это обеспечение безопасности. Излишний риск Лукьянов старался исключить, и потому обсуждение начали именно с момента возможных провалов. Просчитать их полностью, конечно же, невозможно, но предвидеть очевидное – можно. И мы старались все предусмотреть.

Изоляция Абдуллаева давала нам возможность действовать, мы со старшим лейтенантом Сережей готовы были начать действия немедленно. Рискованно? Ну так что ж, там, где был риск, я чувствовал себя вполне свободно – хотя бы благодаря общепринятой системе воспитания в спецназе ГРУ. Я не знаю, как готовят солдат и офицеров в спецназе внутренних войск, но у нас готовность к неожиданностям воспитывается даже на простом бытовом уровне. И с самых первых дней. Причем не делается разницы между солдатом и офицером. Казарма роты – это вражеская территория. Привыкнув даже в собственной казарме вести себя так, как положено вести себя на территории врага, в боевой обстановке уже не допустишь ошибки. Самое простое, на что солдаты перестают попадаться уже через месяц службы, – это выставление «растяжек» в любом месте казармы. Конечно, это не настоящая «растяжка», то есть соединена не с боевой гранатой. Она может быть вообще ни с чем не соединена, а может – с самым малоэффективным взрывным устройством, типа ослабленного взрывпакета. Погибший на пороге моего дома в момент, когда погибнуть должен был я, старший прапорщик Андрюша Бубновский обеспечивал такими взрывпакетами не только нашу роту, но и весь батальон. Хлопок бывает чуть сильнее, чем от взрыва простого капсюля, и нет пламени, чтобы не вызвать в казарме пожар. Но если кто-то из солдат попадется на такую «растяжку», заглянув ночью в туалет, он не только сам получит стресс, но еще выслушает множество не совсем приятных слов от своих сослуживцев, которых своей неосторожностью разбудил. А спят солдаты в спецназе по четыре часа – это тот минимум, что разрешен уставом. Так и вырабатывается осторожность и привычка везде видеть опасность. Точно так же наказывается и любопытство. Любой предмет, что может привлечь внимание, если возьмешь его в руки, может условно взорваться. Действие то же самое. Первые полгода службы становятся для солдат сплошным стрессом, но потом состояние постоянной боеготовности переходит в кровь и на всю жизнь становится естественным состоянием.

* * *

Следующим нашим естественным шагом стал звонок Николишиной. Звонил я, поскольку сам вызвался по старшинству. К этому моменту мы уже знали, что задержанного киллера звали Александр Селиванов, а его убежавшего напарника, как удалось выяснить по sim-карте и по присутствию в списке пассажиров поезда, – Владимир Крутояров. Их sim-карты благополучно перекочевали в наши трубки. Распределение имен и ролей произошло по телефонному принципу: мой айфон имел возможность обслуживать только одну sim-карту, и потому я поставил в него карту Селиванова. Трубка старшего лейтенанта имела свои две «симки», и Сережа сменил их на новые, приобретя вместе с этими атрибутами связи и фамилию владельца.

Николишина ответила не сразу. Я уже подумывал было отключиться от вызова, когда она все же сняла трубку.

– Здравствуйте, – сказал я предельно вежливо, старательно копируя тот легкий акцент, который имеют русские, проживающие на Кавказе. – Я хотел бы поговорить с Джалалом.

– Я бы тоже хотела с ним поговорить, – слегка раздраженно ответила Маргарита Валентиновна. – К сожалению, я не знаю, где его искать. Он не ночевал дома, и никто его не видел.

Ее, кажется, даже не интересовало, кто спрашивает ее сожителя.

– Извините, пожалуйста, а Магомед Гасанович к нему не заходил?

Последовала непродолжительная пауза. Потом короткий ответ:

– Заходил.

– Они сейчас не вместе?

Снова пауза. Даже на расстоянии я ощутил настороженность женщины.

– Извините, а кто это спрашивает?

– Понимаете, мы с напарником приехали по приглашению Магомеда Гасановича. Он должен был нас встретить, но почему-то не встретил. У нас в Москве никаких других координат нет, кроме номера Джалала. Не знаем, куда и податься.

– Это не номер Джалала, – резко возразила Маргарита Валентиновна. – Это мой номер. А Джалал, если не хочет со мной считаться, может…

– Извините, – сказал я примирительно, и это на нее подействовало. – Мы просто не знаем, где искать Абдуллаева. Как-то не обговаривали такой вариант, что он может не встретить… Запишите на всякий случай мой номер. Если Джалал или Магомед Гасанович появятся, пусть позвонят.

– Говорите, – Николишина уже стала совсем мирной.

Я звонил ей на городской телефон, у которого не было определителя номера, и потому номер Александра Селиванова пришлось назвать по памяти. Но она меня не подвела.

– Вас как зовут? – спросила женщина.

– Александр. Саша Селиванов. А со мной Володя Крутояров. Мы одним поездом приехали. Не забудьте, пожалуйста.

– Я записала. Не забуду, – пообещала она.

На этом разговор закончился. Слушали его все, в том числе и генерал, который одновременно что-то писал на листке бумаги. Убрав трубку, я вместе со всеми дожидался, когда генерал закончит. Но долго ждать не пришлось. Николай Владимирович поднял глаза и поочередно оглядел каждого.

– Я тут решил поменять профессию. Как та рубрика у журналистов называется – «Репортер меняет профессию»? А у меня «Генерал меняет профессию» – и становится репортером. Расписал с отдельными акцентами сегодняшнее происшествие на перроне. Только господин Абдуллаев у меня получился не пассажиром, а встречающим. Дальше все почти правда. Только – правда в глазах не знающих сути. А репортеру и не положено знать сути. Они никогда ее не знают, однако пишут.

Никто не спросил Лукьянова, репортером какого издания он решил стать. Мы заранее обговорили, что подготовим текст для размещения на интернет-сайте новостей, куда у генерала есть доступ. Он взял эту работу на себя – наверное, чувствовал тягу к перу. Наверное, и тогда, когда готовилось первое покушение на меня, текст для интернет-сайта от имени моего бывшего солдата, якобы узнавшего меня на видеозаписи, готовил он же. И хорошо сработал, надо сказать.

Сам Николай Владимирович читать текст вслух не стал, а просить его сделать это было бы нарушением субординации. Просто мы приняли как должное, что генерал сам выполнил часть общей работы, и никто не выразил сомнения в том, что работа эта может быть сделана не так, как нужно.

– Воскобойников… – напомнил я. – Его не сменили. Боюсь, что он уснул. Надо разбудить. Пусть внимательно следит за всеми звонками Николишиной.

– Ему звонили, обещали сменить вечером, – сказал генерал. – Его должен был менять какой-то Василий Лукич; не знаю, кто это такой…

– Майор, который нам все организовывал. Начальник отдела Воскобойникова.

– Так вот, у этого Василия Лукича была беспокойная ночная смена; он попросил нашего старшего лейтенанта потерпеть до вечера, а потом его сменит. Видимо, кадров в космическом управлении ГРУ не хватает.

– Не хватает подходящих кадров, товарищ генерал, – поправил я. – Компьютерщиков у нас в стране наплодили множество. Каждый второй относительно грамотный компьютерщик мнит себя программистом и хакером. А настоящие хакеры предпочитают быть вольными людьми. Они даже гордятся своей вольностью. И редко можно найти подходящего по всем параметрам человека. При этом один из главных параметров отбора – полное исключение космополитического сознания, что среди хакеров считается признаком расы. Василий Лукич жаловался мне однажды, что перебрал больше ста кандидатов при подборе одного человека. Только у одного не оказалось никакой связи с заграницей. Естественно, через Интернет. Но большинство такие связи имеют. А военная разведка – система особая, и подобные вещи там следует контролировать постоянно.

– Значит, наш Воскобойников человек редкий? – спросил старший лейтенант Сережа.

– Редкий, – согласился я. – И потому Василий Лукич, когда посылал его, просил особо беречь от всяких передряг типа пролетающих мимо шальных пуль. По неумению подставиться может. Это не боевой офицер… Разрешите, товарищ генерал, сходить к нему.

– Иди, дай задание. Если есть что интересное, сразу сообщи. Я пока отправлю свою информацию на новостной сайт. Чем раньше она появится, тем лучше. Другие сайты в течение часа перехватят новость и будут давать ссылки. Это уже проверено. Любая информация таким образом разлетается по Интернету быстрее, чем может разнестись по радио. Новости в Интернете читает в среднем в три раза больше людей, чем слушает радио. Это нам только на руку. Иди…

Я быстро нашел кабинет, временно оккупированный старшим лейтенантом Управления космической разведки. Воскобойников напряженно смотрел в монитор и не слышал, как открылась дверь, потому что на ушах у него были большие наушники. Мне пришлось обойти вокруг стола, чтобы обратить на себя внимание. Только после этого Анатолий снял наушники, кивнул и ткнул пальцем в монитор.

– Есть три записанных разговора. Вернее, два записано, третий пишется. Я как раз хотел идти докладывать генералу.

– Докладывай мне, поскольку тебя прислали непосредственно в мое распоряжение.

– Все разговоры свежие, произошли в последние минуты. До этого если между ними и было общение, то только посредством сотовых телефонов с не контролируемыми нами абонентами. А началось все недавно. После вашего звонка, товарищ капитан, – старший лейтенант никак не хотел переходить на «ты», – Николишина не сразу стала звонить. Несколько минут подумала, потом все же набрала номер Гайдарова. К сожалению, опять городской номер, и мы не можем таким образом пока узнать номер его трубки. Сообщила ему о вашем звонке…

– А ты откуда знаешь, что это я звонил?

– А кто же? – удивился Анатолий. – Голос я узнал. У меня слух, можно сказать, музыкальный.

– Ладно, учтем твой слух на будущее, – согласился я. – Что дальше?

– Видимо, у Гайдарова не было под рукой ни ручки, ни бумаги, и он заставил Николишину четыре раза повторить твой номер, и каждый раз повторял ей сам. Запомнил. Потом так же несколько раз повторял имена и фамилии. Поблагодарил Николишину. Она, естественно, спросила об Исрафилове. На сей раз Гайдаров сказал, что, кажется, у Джалала какие-то неприятности с полицией, но точно он пока не знает. Хотя ему обещали узнать. В любом случае Джалала в беде никто не бросит, у него много друзей. И попросил звонить, если появятся новости. На этом разговор закончился.

– Новости появятся… Возможно… – кивнул я. – Николишину держат как «почтовый ящик». Может быть, она и изначально была «почтовым ящиком» или диспетчером, а потом уже к ней приклеился Джалал. Диспетчер передает сообщения по адресу, и все. Вполне возможно, что через нее иногда проходит и интересная информация. Ты уверен, Анатолий Васильевич, что она сначала передала данные и только потом спросила о Джалале?

– Абсолютно точно. Можешь сам прослушать разговор, – старший лейтенант наконец-то перешел на «ты».

– Генерал прослушает. А я тебе верю. Значит, она – «почтовый ящик», и снимать ее с контроля нельзя. Даже после завершения нынешнего этапа операции. Что дальше?

– Гайдаров сразу же начал звонить. Наверное, даже трубку из рук не выпустил.

– Кому на сей раз?

– Газали. С которым вечером разговаривал. Но разговаривать с ним не стал – видимо, это слишком мелкая сошка, – и потому сразу потребовал, чтобы тот позвал Хасбулата. Видимо, они живут в одной квартире. Хасбулат взял трубку уже через несколько секунд. Вот тут-то и прозвучало подтверждение вчерашнего предупреждения генерала Лукьянова. Помнишь, он говорил, что Хасбулат, возможно, знаком с Абдуллаевым? И Гайдаров сразу начал с того, что куда-то пропал «друг» Хасбулата. Его разыскивают люди, приехавшие по его вызову. Назвал имена – Александр Селиванов и Владимир Крутояров. Хасбулат, видимо, записывал. Пообещал срочно все разузнать и позвонить Гайдарову.

– И что дальше?

– На этом они расстались. Хасбулат сразу стал звонить в Дагестан кому-то из своих знакомых в МВД республики, запросил данные на Селиванова и Крутоярова. Источник, видимо, был достаточно информированный. Как я понимаю, сразу сел за компьютер, не выпуская трубку из рук, и стал смотреть по республиканской базе данных. Поскольку ты в настоящий момент – Селиванов, я могу тебя поздравить: ты находишься в международном розыске за совершение нескольких заказных убийств. Что выдали на Крутоярова, я услышать не успел – ты помешал. Можешь прослушать в одиночестве – под моим, естественно, чутким руководством; можешь позвать генерала, чтобы он тоже послушал.

– Я позову всю задействованную команду.

Воскобойников сел за свой ноутбук и защелкал мышью.