— Каро, когда я сказал, что мы сумеем избегать общества друг друга, я вовсе не имел в виду, что тебе придется ужинать у себя в спальне! Да и мне не очень приятно сидеть в столовой в одиночестве.

Нетерпение в голосе Доминика совершенно не тронуло ее; она повернула голову, когда он вошел к ней в комнату.

Прошло почти два часа с тех пор, как они вернулись в Брокл-Хаус. Доминик успел сбросить обгоревшую одежду, принять ванну и переодеться в черную вечернюю куртку и белоснежную рубашку. Шейный платок также был повязан весьма тщательно. Наверное, он успел послать в Блэкстоун-Хаус за камердинером и чистой одеждой.

Каро провела те же два часа, стараясь смириться с мыслью о гибели Бена Джексона. Привыкнуть к тому, что ее друг погиб на пожаре, который, по мнению Доминика, устроил Браун или кто-то из его прихвостней.

Много лет она изнывала от скуки в глуши, негодовала, придумывала планы бегства. И вот удобный случай представился. Она бежала в Лондон, не дожидаясь приезда опекуна и его нежеланного брачного предложения. Она верила, что полностью в состоянии позаботиться о себе и что несколько недель в Лондоне станут увлекательным приключением, которое она запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Как оказалось, ничто в прежней жизни не подготовило ее к суровой действительности.

Она слегка тряхнула головой:

— Я не ужинала у себя в спальне.

Доминик насупился и вошел в комнату.

— Почему же, позволь спросить?

Она вяло пожала плечами:

— Я не голодна.

— Каро…

— Доминик, прошу тебя! — Она вскочила; после приезда она тоже приняла ванну и переоделась в темно-розовое платье. — Как я могу есть, когда всякий раз, вспоминая о судьбе бедного Бена, я испытываю приступ тошноты?

Доминик смягчился, поняв, что, пока он пару часов отдыхал от ее искусительных прелестей, предложив ей избегать друг друга, она плакала, сидя здесь в одиночестве. О ее состоянии красноречиво свидетельствовали круги под глазами, потемневшими от боли, и крайняя бледность.

— Если ты заболеешь, никому легче не станет…

— Не требуй от меня есть, когда мертвый Бен лежит в морге! — Не выдержав, Каро закрыла лицо руками. Плечи у нее задрожали, и она горько разрыдалась.

Доминику стало не по себе. Он в два прыжка очутился рядом с ней и заключил ее в объятия. Не переставая плакать, она положила голову ему на грудь. Он и раньше не особенно благосклонно относился к женским слезам, а после близости с Каро ему стало особенно трудно их выносить. К тому он же испытывал неловкость, прижимая ее к себе, потому что она тоже обхватила его за талию и от ее пальцев по спине побежало тепло…

Боже! Меньше всего ему сейчас хотелось плотской любви — ведь ей так плохо. Как ни старался сдержаться, он невольно почувствовал возбуждение, когда Каро доверчиво прижалась к нему всем телом. Доминик не сомневался в том, что сама она ничего, кроме горя, не чувствует и оттого не перестает плакать. Мужской отклик на ее близость показался ему неуместным. Доминик неодобрительно поморщился: тело предало его.

Когда слезы наконец иссякли, Каро почувствовала, что отношения между ней и Домиником переменились. Она не могла не понимать, что снова жаждет близости с ним. Даже воздух вокруг них как будто сгустился, стал вязким. Она вдруг осознала, как напряжено его тело, как он прерывисто дышит, как вздымается его грудь под ее жаркой щекой. А еще она почувствовала растущее давление на свои бедра.

У нее перехватило дыхание, когда она, медленно подняв голову, встретилась с пытливым взглядом его светло-серых глаз.

Перед тем как заговорить, она облизнула внезапно пересохшие губы.

— Доминик, почему мы испытываем такое… такое возбуждение после всего, что случилось сегодня? — Чувства, заполнявшие ее, ошеломляли и приводили в полное замешательство.

Доминик кивнул.

— То же самое я много раз видел у солдат после боя, — хрипло сказал он. — Думаю, в нас говорит потребность, желание заново осознать свое место в бренном мире после встречи со смертью.

Каро по-прежнему дышала часто и неглубоко.

— Разве не ужасно, что я этого хочу именно теперь?

Он едва заметно улыбнулся:

— А как ты сама думаешь?

— Нет. — Она снова провела по губам кончиком розового языка. — Наверное… как ты и говоришь, мне в самом деле необходимо убедиться в том, что мы оба еще живы.

Доминик пытливо посмотрел на нее, она не отвела взгляда в сторону.

— Каро, ты позволишь мне заняться с тобой любовью? — ласково спросил он.

Глаза у нее расширились.

— Но я думала… утром ты недвусмысленно дал мне понять, что мы не можем, не должны повторять то, что между нами было!

— Мы и не повторим.

Она озадаченно нахмурилась:

— Не понимаю…

Доминик подавленно улыбнулся:

— Милая моя, заниматься любовью можно по-разному. При этом вовсе не обязательно подвергать тебя опасности забеременеть.

Каро обдало жаром.

— Понятно. А ты… ты покажешь мне другие способы? — Теперь щеки у нее пылали, глаза лихорадочно блестели.

Но, как с восхищением заметил Доминик, блестели не от стыда или стеснения, а от любопытства и томления. Головой он понимал, что не должен потакать своим желаниям и принимать безмолвное приглашение, горящее в ее глазах. Но, глядя на нее, он ясно видел в ней такое же желание, которое раздирало его, и понимал, что не может разочаровать ее ожиданий — и не разочарует, несмотря ни на что.

У него тоже было время подумать после того, как они приехали в Брокл-Хаус. Он вдруг осознал, что она с таким же успехом могла отправиться в гости к Дрю и Бену чуть раньше… Когда вспыхнул пожар, Каро могла оказаться в клубе! Он содрогнулся, представив себе все кошмарные последствия — теперь Каро могла лежать в морге вместо Бена Джексона…

Возможно, поэтому он так болезненно отнесся к сообщению Денби, что Каро не спустится ужинать в столовую. Не важно, что стоит за их желаниями, не важно, насколько и как все осложнится в будущем! Если он хочет еще раз заняться с ней любовью, сделать это необходимо сейчас.

Каро вырвалась из его объятий, повернулась к нему спиной и посмотрела через плечо:

— Наверное, сначала нужно снять платье?

Он порывисто вздохнул и несколько секунд смотрел на спокойное, решительное лицо Каро. Лишь потом он начал медленно расстегивать платье у нее на спине.

— Ты… уверена, что хочешь этого?

— Вполне уверена, Доминик, — прошептала она, склоняя голову.

Доминик решил, что ни один нормальный мужчина не способен вынести этого. В тот миг он совершенно не мог противиться абсолютной убежденности Каро в том, что они сейчас поступают правильно. После того как он расстегнул на ней розовое платье, которое упало на пол к ее ногам, она повернулась к нему лицом, оставшись в одной тонкой рубашке, не скрывавшей ни ее напрягшихся грудей с потемневшими сосками, ни шелковистого треугольника золотистых волос внизу живота. Доминик понял, что больше в нем нет места ни для мыслей, ни для сопротивления. Когда же она спустила с нежных плеч узкие бретели рубашки, желание вспыхнуло в нем ярким пламенем. Рубашка тоже упала к ее ногам; она стояла перед ним совершенно обнаженной.

Доминик собирался обойтись с ней мягко и бережно, подозревая, что ей, наверное, больно или неприятно после утренней близости. Но, как выяснилось, против мягкости возражала сама Каро; она храбро бросилась к нему в объятия и запрокинула голову, подставляя губы. Их поцелуй стал безумным, жарким, страстным; не отрываясь, она сняла с него куртку и жилет, затем расстегнула рубашку и стала ласкать его грудь.

Доминик так же страстно отвечал на ее поцелуй; чтобы ей удобнее было ласкать его, он разорвал рубашку пополам. Каро пощипывала его твердые соски, перебирала курчавые волосы у него на груди, прижимаясь к нему своими пышными и нежными грудями. Он ахнул, не сдержавшись, когда ее ласковые, уверенные ручки медленно двинулись вниз и стали гладить его член, грозящий вырваться на свободу из сковывающих панталон. Впрочем, ему недолго пришлось оставаться в неволе; Каро без труда расстегнула пуговицы по бокам и, приспустив панталоны, принялась одной рукой ласкать его, поддерживая снизу другой.

Доминик прервал поцелуй и застонал от желания; ее проворные пальчики погладили чувствительный кончик и прошлись по всей длине жезла.

— Да, Каро! О господи, да!

— Доминик, расскажи, как доставить тебе удовольствие, — тихо попросила она.

У него перехватило дыхание.

— Поцелуй его… возьми в рот! — Он хрипло застонал, когда Каро опустилась перед ним на колени и на миг вскинула голову. Глядя на него в упор, она медленно раскрыла припухшие после поцелуев губы и приняла возбужденный член в пылающий от страсти рот.

Глядя, как она ублажает его, Доминик почувствовал, что у него подкашиваются ноги; он зарылся пальцами в ее золотистые локоны, а она продолжала свои ласки, пока он не понял, что сейчас потеряет самообладание. Прежде чем забыться в вихре наслаждения, ему хотелось доставить ей такое же удовольствие.

Не обращая внимания на ее укоризненный взгляд, Доминик ласково высвободился и рывком поднял ее. Затем подхватил на руки и отнес на кровать, бережно уложив на подушку. Каро наблюдала, как он сначала стаскивает с себя сапоги, а затем избавляется от остатков одежды. Вот он опустился на колени между ее ног и бросил на нее пытливый взгляд… Потом он опустил голову между ее раз веденными ногами и лизнул ее языком, а затем принялся ласкать губами, чувствуя, как с каждым прикосновением все больше раскрывается нежный бутон.

— Каро, посмотри на меня! — велел он.

Она повиновалась; он нежно перебирал золотистые волосы внизу ее живота. Она тихо вскрикнула, когда он снова опустил голову и его язык возобновил бешеные ласки. В ней бушевали волны наслаждения. Ее охватил жар. Руки и ноги сделались ватными, а бедра начали ритмично двигаться в такт с его необузданными губами и языком.

Наконец наслаждение прорвало плотину. Его можно было сравнить с мощной приливной волной, для которой нет преград. Доминик снова и снова сдавливал ее возбужденные соски, снова и снова его язык врывался в нее… Наконец она безвольно откинулась назад и обмякла.

Она лежала перед Домиником довольная, пресыщенная.

— Любимая, теперь моя очередь, — хрипло проговорил он.

Не отрывая взгляда от мощного члена, Каро встала на колени и, опустив голову, вначале осыпала его поцелуями, а затем полностью взяла в рот.

Доминик, и без того распаленный ее близостью и ласками, взлетел на вершину страстного, неистового, безумного наслаждения.

Каро нежно гладила спутанные темные волосы Доминика. Его голова лежала у нее на груди. Оба отдыхали после бурной любви.

Каро не испытывала ни неловкости, ни стыда. Доминик оказался прав: им обоим требовалось заново подтвердить, что они живы. Воцарившееся теперь молчание тоже не было неловким, а скорее интимным.

Доминик приподнял голову и окинул ее настороженным взглядом.

— Я был не слишком груб с тобой?

— Вовсе нет, — без колебаний ответила она. — А я была не слишком груба с тобой? — спросила она, помня, что и сама не всегда обходилась с ним нежно и мягко.

Он едва заметно улыбнулся и снова положил голову ей на грудь.

— Не до такой степени, чтобы мне не хотелось, чтобы ты это повторила, как только у тебя появится такое желание.

Каро зарделась, вспомнив, как доходила в своих ласках до исступления. Прежде она ничего не знала о любовной близости, Доминик научил ее всему. Сейчас она гордилась тем, что способна довести его до такого возбуждения.

— Я больше не чувствую внутри такую… пустоту, как раньше, — грудным, хрипловатым голосом призналась она.

— Я тоже, — тихо ответил Доминик.

Она нахмурилась, потому что в голову ей пришла другая мысль.

— Ты не знаешь, у Бена были родственники?

Плечи Доминика напряглись под ласковыми пальцами Каро.

— Кажется, у него есть сестра… Некая миссис Грей.

— Его смерть очень огорчит ее.

— Как и всех нас, — мрачно ответил Доминик. — Дрю обещал заехать к ней, как только разберется с делами. Я просил его передать мои соболезнования и что завтра я сам навещу ее, и мы, если она захочет, обсудим похороны.

— Я тоже хочу пойти на похороны.

Плечи Доминика напряглись еще больше.

— Не уверен, что это хорошая мысль…

— Я не прошу, Доминик, — настаивала Каро. — Ты… ты часто видел смерть? — спросила она, не дожидаясь дальнейших возражений.

— Гораздо чаще, чем хотелось бы, — хрипло признался он.

Каро сдавленно вздохнула.

— Моя мать умерла, когда мне было всего десять лет, и произошло это вдали от дома и… от нас. — Она нахмурилась. Всякий раз, когда она вспоминала, как умерла ее мать, ей делалось больно. — Мой отец скончался лишь несколько месяцев назад, но он довольно долго болел, и, по правде говоря, его смерть стала скорее счастливым избавлением, чем… ударом для его… близких.

Доминик прекрасно помнил, что Каро почти ничего не рассказывает о себе, кроме редких и разрозненных обрывков, но сейчас она сказала вполне достаточно, чтобы он понял: она бежала вовсе не от отца и не от мужа.

Он смерил ее довольным взглядом и поддразнил:

— Кажется, ты говорила Дрю, что несколько месяцев назад умерла твоя незамужняя тетка и после ее смерти ты осталась без гроша и без крыши над головой!

На щеках Каро вспыхнули два красных пятна.

— Да… я так говорила.

— И что же?

Она раздраженно фыркнула:

— Какая разница, кто умер — отец или незамужняя тетка?

— Никакой — разве что для отца или тетки. — Доминик медленно, не торопясь поцеловал ее в грудь, словно извиняясь за то, что дразнил ее за выдуманную, как он теперь понимал, прежнюю жизнь. Но он чувствовал себя слишком довольным и расслабленным, слишком сытым, чтобы сейчас подвергать ее серьезному допросу. Его расслабленное довольство сослужило ему плохую службу, не подготовив к следующему вопросу Каро…

— Очевидно, раз ты граф, твоего отца уже нет в живых, но что сталось с другими твоими родственниками? Например, с матерью?

Доминик резко сел.

— Она тоже умерла. Они оба умерли, когда мне было всего двенадцать лет.

Каро ахнула:

— И отец и мать?!

— Да.

— Вместе?

— Нет. Каро…

— Доминик, пожалуйста, не уходи! — Она схватила его за плечо, видя, что он собирается встать, и бросила на него умоляющий взгляд. — Если не хочешь рассказывать о родителях, то и не надо, — грудным голосом продолжала она.

Доминик сосредоточился на том, как разметались по подушке ее золотистые кудри. Глаза ее были настоящими морями, губы припухли от поцелуев. Щеки пылали, как и нежная кожа на груди; соски были еще твердыми и набухшими после его ласк. Смягчившись, он медленно выдохнул, избавляясь от напряжения, и, снова положив голову на ее пышную грудь, принялся рассеянно ласкать ее рукой.

— О родителях почти нечего больше рассказывать, кроме того, что они оба умерли.

— Наверное, твоя мать была еще очень молода, когда умерла?

Доминик вздохнул:

— В тот день, когда произошел несчастный случай, ей было тридцать два года. Отцу исполнилось тридцать восемь, когда он предпочел через несколько дней последовать за ней.

Каро затихла; Доминик слышал, как гулко бьется ее сердце.

— Он… сам предпочел последовать за ней?

Доминик с самого начала понял, что нельзя недооценивать ум Каро. Своим вопросом она снова доказала его правоту.

— Да.

Горло Каро судорожно дернулось, она заговорила не сразу.

— Неужели он… покончил с собой?

Доминик не стал сдерживаться во второй раз, он отстранился от нее. Каро хватило такта не останавливать его ни словом, ни делом. А может, она просто испытала очередное сильное потрясение. Он пожал плечами:

— Он очень любил мою мать и, очевидно, не видел смысла жить без нее.

— Но у него был маленький сын, о котором он обязан был заботиться!

— Наверное, он не считал меня достаточной причиной для того, чтобы продолжать жить. — Доминик встал и не торопясь натянул панталоны, которые так поспешно сбросил совсем недавно.

Каро, накрывшись простыней до подбородка, недоверчиво глядела на него.

— Мой отец тоже очень любил мою мать и очень горевал, когда она умерла. Но, несмотря на это, вряд ли он когда-нибудь собирался покончить с собой; он понимал, что у него есть и другие обязанности…

Доминик презрительно фыркнул, перебив ее:

— Очевидно, в твоем отце был заложен более прочный стержень, чем в моем.

— Не думаю, что дело в этом…

— И еще я думаю, что для одного вечера вполне достаточно разговоров на неприятные темы! — Глаза его снова заблестели опасным блеском.

Каро пожала плечами:

— Просто я не понимаю, как может мужчина, как бы он ни горевал после потери, намеренно лишить себя жизни и бросить двенадцатилетнего сына одного!

— Я ведь уже объяснил тебе, почему он так поступил! — Доминик бросил на нее мрачный взгляд, кое-как натянув разорванную рубашку. — Он так любил мать, что не желал жить без нее.

Сочувственный взгляд Каро растравливал болезненные воспоминания.

— Я нисколько не сомневаюсь, отец считал свои действия оправданными, — добавил он.

Каро упрямо покачала головой:

— Не верю, что можно найти какое-то оправдание человеку, который бросает двенадцатилетнего мальчика на произвол судьбы!

Доминик поднял темные брови; на его лице застыло решительное, упрямое выражение; глаза приобрели стальной оттенок, кожа обтянула скулы, зловещий шрам побагровел, а губы сжались в нитку.

— Даже если он считал этого двенадцатилетнего мальчика… своего собственного сына… виновным в смерти любимой женщины?

Каро изумленно ахнула; краска схлынула с ее лица, зеленовато-голубые глаза стали огромными.