Луиза:

— Да.

Взгляд профессора Членоеда скользнул вокруг, как радиус по кругу. Казалось, ничего необычного не происходит. Тело практиканта, покоившееся на операционном столе, продолжало лопаться то тут, то там и пускать пузыри, и это, собственно, было единственной проблемой, которую надо было разрешить немедленно. В углу стоял большой чан, выложенный свинцом. Членоед подкатил к нему операционный стол, разрезал скальпелем ремни и столкнул туда тело практиканта. Затем вернулся к шкафу с бутылями и флакончиками, взял оттуда две бутыли и вылил их содержимое на полураспавшийся труп. После чего открыл окно и вышел.

Придя к себе в комнату, он переодел рубашку, причесался перед зеркалом, проверил, на месте ли бородка, и почистил ботинки. Затем он открыл шкаф, нашел стопку желтых рубашек, осторожно вынул ее и отнес в комнату Анжеля. После чего, не возвращаясь к себе и даже ни разу не обернувшись, одним словом, без всяких сожалений он начал спускаться вниз по лестнице. Вышел он через черный ход. Здесь стояла его машина.

Анн работал у себя в комнате, а директор Дюдю диктовал письма Бирюзе. Услышав гул мотора, все трое вздрогнули и повысовывались из окон. Но машина была с другой стороны. Заинтересовавшись происходящим, они тоже заспешили вниз по лестнице. Правда, Анн тут же вернулся наверх — боялся, что Амадис сделает ему втык за то, что он оставил свое рабочее место в рабочее время. Перед тем как тронуться с места, машина Членоеда совершила полный оборот вокруг своей оси. Скрежет сцепления не позволил профессору услышать то, что кричал ему вдогонку Амадис. Членоед только помахал им всем рукой и, разогнавшись, взял первую дюну. Юркие колеса выделывали кренделя на песке, который фонтаном хлестал из-под них в разные стороны; против света эти струи песка напоминали изящные разноцветные радуги. Членоед наслаждался этим многоцветием.

На вершине дюны он чуть не столкнулся с потным велосипедистом в легкой куртке-безрукавке из полотна табачного цвета, являвшей собой форменный мундир, и обутого в большие высокие ботинки, подбитые гвоздями. Из ботинок выглядывали верхушки серых шерстяных носков. Фуражка была завершающим аккордом в его костюме. Это был инспектор, который должен был арестовать Членоеда.

Они поравнялись, и Членоед на ходу дружески поприветствовал велосипедиста, а затем съехал вниз по склону дюны.

Профессор смотрел на столь подходящий для испытаний моделей ландшафт и очень явственно вдруг вспомнил, как в руках его мощно вибрировал «Пинг-903», когда, вырываясь из его объятий, пускался в свой единственный удачный полет.

От «пинга» осталось одно воспоминание, тела Барридзоне и практиканта где-то медленно разлагались, а он, Членоед, драпал от инспектора, который должен был его арестовать, поскольку в маленькой записной книжке профессора в правой колонке было на одну фамилию больше, чем надо, а в левой — на одну меньше.

Он старался не давить колесами блестящую траву, чтобы не нарушать гармонию пустыни с ее мягкими изгибами, пустыни без теней из-за вечно пребывающего в зените солнца — не жаркого, а только теплого, теплого и рыхлого. Он ехал быстро, но ветра почти не чувствовалось, и если бы не шум мотора, тишина была бы всеобъемлющей. Подъем, спуск. Спуск, подъем. Ему нравилось въезжать на дюну по косой. Непредсказуемая и капризная черная зона то вдруг возникала где-то совсем рядом, то подкрадывалась с назойливой медлительностью — все зависело от выбранной профессором траектории. Однажды он на минутку прикрыл глаза и чуть туда не въехал. В последнее мгновение он успел повернуть руль на четверть оборота вправо и отъехал по длинной кривой, чья извилистость точно передавала ход его мысли.

Его взгляд остановился на двух маленьких фигурках вдали, и вскоре профессор узнал в них Оливу и Дидиша. Сидя на корточках, они во что-то играли в песке. Членоед нажал на газ, подъехал и остановил машину прямо рядом с ними.

— Здравствуйте… — сказал он. — Во что играем?

— Ампочек ловим… — ответила Олива. — Уже миллион наловили.

— Миллион двести двенадцать, — уточнил Дидиш.

— Прекрасно! — сказал профессор. — На здоровье не жалуетесь?

— Нет, — ответила Олива.

— В общем, нет… — Дидиш, казалось, колеблется.

— А что с тобой такое? — спросил Членоед.

— Дидиш ампочку проглотил.

— Очень глупо, — сказал профессор. — Ощущение, должно быть, омерзительное. Зачем ты это сделал?

— Просто так, — ответил Дидиш. — Посмотреть, что будет. Кстати, это совсем не так ужасно.

— Ненормальный! — сказала Олива. — Теперь я за него замуж не выйду.

— И правильно… — одобрил профессор. — Представляешь, если он и тебя заставит ампочек есть?

Он погладил девочку по белокурой головке. Волосы ее выгорели на солнце, а кожа отливала красивым темным загаром. Стоя на коленях перед корзиной с ампочками, дети, казалось, с нетерпением ждали, когда он наконец продолжит свой путь.

— Ну что же, давайте прощаться, — предложил Членоед.

— Вы уезжаете? — удивилась Олива. — А куда?

— Не знаю, — ответил профессор. — Можно, я тебя поцелую?

— Нельзя ли без этого?.. — сказал мальчик.

Членоед рассмеялся:

— Что? Боишься? Раз уж она раздумала выходить за тебя замуж, думаешь, она со мной уедет?

— Да вы что! — возмутилась Олива. — Вы слишком старый!

— Она предпочитает того, другого, с собачьим именем.

— Вовсе нет, — сказала Олива. — Глупости все это. Того, с собачьим именем, зовут Анн.

— А тебе больше нравится Анжель? — спросил Членоед.

Олива густо покраснела и уставилась в землю.

— Дура она, — сказал Дидиш. — Он тоже слишком стар для нее. А она воображает, что он будет возиться с такой малявкой.

— Тебе-то не многим больше, чем ей, — напомнил профессор.

— Я на полгода ее старше, — гордо сказал Дидиш.

— А… — протянул Членоед. — В таком случае…

Он наклонился и поцеловал Оливу. Потом поцеловал и Дидиша — тот даже немного удивился.

— До свиданья, доктор, — сказала Олива.

Профессор Членоед снова сел за руль. Дидиш подошел к машине и начал ее разглядывать.

— А вы дадите мне сесть за руль? — спросил он.

— В другой раз, — сказал Членоед.

— А куда вы едете? — спросила Олива.

— Туда… — Членоед кивнул в сторону темной полосы.

— Черт! — воскликнул мальчик. — Отец мне пообещал, что, если я туда сунусь, он меня так отдубасит!

— Мне тоже запретили туда ходить! — сказала Олива.

— А вы не пробовали? — спросил профессор.

— Вам-то мы можем сказать… Пробовали, но так ничего и не увидели…

— А как вы оттуда выбрались?

— Олива туда не входила. Она держала меня за руку.

— Больше так не делайте! — сказал профессор.

— А чего там хорошего, — сказала Олива. — Все равно ничего не видать. Смотрите! Кто это?

Дидиш обернулся.

— Кажется, на велосипеде кто-то едет.

— Ну, мне пора, — сказал Членоед. — До свидания, дети.

Он поцеловал Оливу еще раз. Она никогда не противилась, когда это делали ласково и осторожно.

Мотор застонал и взвизгнул, Членоед резко нажал на газ. Машина фыркнула у подножия дюны и рванула вверх по склону. На сей раз Членоед поворачивать руль не стал. Он удерживал его твердой рукой в одном положении, не сбавляя скорости. Ему казалось, что машина сейчас врежется в стену. Черная зона обступала его со всех сторон, заслонив собою все вокруг, и автомобиль внезапно погрузился в ее холодный тяжелый мрак. В том месте, где машина въехала в ночь, осталась неглубокая вмятина, которая постепенно выравнивалась. Медленно, как сдавленная пластмасса, непроницаемая поверхность возвращалась в прежнее идеально ровное состояние. Двойная колея на песке была единственным напоминанием о машине Членоеда.

Велосипедист тем временем остановился в нескольких метрах от глазевших на него детей. Он подошел к ним, толкая велосипед перед собой. Колеса наполовину увязали в песке, а пропесоченные стальные части велосипеда ослепительно сияли в солнечных лучах.

— Здравствуйте, дети, — сказал инспектор.

— Здравствуйте, месье, — отозвался Дидиш.

Олива спряталась за спину Дидиша. Ей не нравилась фуражка инспектора.

— Вы, случайно, не видели человека по имени Членоед?

— Видели, — ответил мальчик.

Олива толкнула его локтем в бок.

— Видели, но не сегодня, — уточнила она.

Дидиш открыл было рот, но она не дала сказать ему ни слова.

— Он вчера уехал. Я видел, как он шел к автобусной остановке.

— Ты что-то не то говоришь, — сказал инспектор. — Только что тут с вами был человек на машине.

— Это молочник, — объяснила Олива.

— Хочешь за ложные показания в тюрьму сесть? — спросил инспектор.

— Я вообще не хочу с вами разговаривать, — отрезала Олива. — И потом, я вам правду сказала.

— Так кто это был? — обратился инспектор к Дидишу. — Скажи мне правду, и я дам тебе покататься на велосипеде.

Дидиш покосился на Оливу, а велосипед тем временем сиял всеми своими стальными частями.

— Это был… — начал он.

— Инженер один, — сказала Олива. — Еще имя у него собачье.

— Неужели? — удивился инспектор. — Инженер с собачьим именем? Не может быть!

Он подошел к Оливе. Вид у него был угрожающий.

— Врунишка! Того, с собачьим именем, я только что видел в гостинице!

— Неправда, — сказала Олива. — Это был он.

Инспектор замахнулся так, будто хотел ее ударить, а она рукой загородила свое лицо. При этом стали видны ее маленькие округлые груди, а инспектор, между прочим, был не слепой.

— Сейчас я испробую другой метод, — сказал он.

— Вы мне надоели, — сказала Олива. — Это был инженер.

Инспектор подошел к ней поближе.

— Подержи велосипед, — попросил он Дидиша. — Если хочешь, можешь покататься.

Дидиш посмотрел на Оливу. Вид у нее был испуганный.

— Отстаньте от нее, — сказал он. — Не трогайте Оливу. — И он выпустил из рук навязанный ему инспектором велосипед. — Не трогайте Оливу, — повторил он. — Все только и думают, как бы ее поцеловать, как бы ее ущипнуть. Мне это, в конце концов, надоело!.. Это моя подружка, и если вы будете приставать к ней, я сломаю ваш велик!

— Послушай! Ты! — прорычал инспектор. — Что? В тюрьму захотел?

— Да, это был профессор, — произнес мальчик. — Теперь я вам все сказал. И оставьте Оливу в покое.

— Я оставлю ее в покое, если сочту это нужным, — возразил инспектор. — Я могу бросить ее за решетку за лжесвидетельство.

Он схватил Оливу за локти. Но тут Дидиш разбежался и изо всех сил врезал ногой по переднему колесу велосипеда прямо в спицы. Получилось шумно.

— Оставьте ее в покое, — сказал он. — А то я и вам ногой поддам.

Побагровев от гнева, инспектор отпустил Оливу. Он пошарил в кармане и извлек оттуда увесистый прошиватель.

— Если ты сейчас же не прекратишь, я буду стрелять.

— А мне все равно, — сказал мальчик.

Олива кинулась к Дидишу.

— Если вы будете стрелять в Дидиша, я такое здесь устрою, что вы на тот свет отправитесь, — закричала она. — Оставьте нас в покое. Вы просто старый дурак. Убирайтесь отсюда со своей дурацкой фуражкой! Вы гадкий, и не трогайте меня. Если вы ко мне только прикоснетесь, я буду кусаться!

— Я знаю, что я сделаю, — обозлился инспектор. — Я убью вас обоих, а потом буду тебя трогать, сколько влезет.

— Вы мерзкая старая задница, — сказала Олива. — Вы со своей работой не справляетесь! Какой же вы легавый после этого? Вашей жене и вашей дочери будет стыдно за вас. Значит, теперь полиция стреляет в кого попало, и все тут! А кто будет помогать старушкам и маленьким детям улицы переходить? Тут на вас рассчитывать не приходится! Кто будет подбирать раздавленных собак? У вас и прошиватели есть, и фуражки, а вы даже не можете без посторонней помощи арестовать этого несчастного профессора Членоеда!

Инспектор опешил, потом убрал прошиватель в карман и отвернулся. Постояв так несколько секунд, он поднял велосипед и поставил его на колеса. Переднее колесо заклинило. Оно все изогнулось. Инспектор схватился за руль и начал выискивать что-то на песке. Прямо под его ногами четко просматривалась колея машины Членоеда. Инспектор тряхнул головой и взглянул на детей. Вид у него был пристыженный. Затем он отбыл в том же направлении, что и Членоед.

Олива и Дидиш остались одни. Им было страшно. Они смотрели вслед уходящему инспектору, наблюдая за тем, как он поднимался и спускался по склонам дюн, волоча за собой теперь уже никому не нужный велосипед. В конце концов фигурка полицейского стала совсем маленькой. Шел он ровным шагом, не замедляя ход, ровно посередине между колеями от колес машины Членоеда. Затем он набрал полную грудь воздуха и вошел в черную зону. Последним, что они увидели, было красное стеклышко, прицепленное к щитку велосипеда, которое погасло, как глаз, по которому дали кулаком.

Олива побежала к гостинице, Дидиш бросился ей вдогонку, он звал ее, но она ничего не слышала и только плакала. Они даже забыли в пустыне коричневую корзину с копошащимися на дне ампочками, а Олива все спотыкалась и спотыкалась, ибо взор ее был обращен в себя.