Не думать об этом. Ализа по праву принадлежала Шику.
«Может быть, я завтра на вечеринке познакомлюсь с другой девушкой?»
Но не думать об Ализе он не мог.
«Неужели они действительно обсуждают Жан-Соля Партра, когда остаются наедине?»
Лучше не думать, чем они занимаются, когда остаются наедине.
— Интересно, сколько статей Жан-Соль Партр написал за этот год? — спросил Колен самого себя, желая отвлечься.
Но эта уловка ни к чему не привела: все равно он дойдет до дома раньше, чем успеет их сосчитать.
«Тогда попробую угадать, что Николя приготовил нам сегодня на ужин».
Если вдуматься, нет ничего необычного в том, что Николя и Ализа так похожи. Все-таки родственники. Но это соображение опять приводило Колена к запретной теме.
«Так что же Николя, — спрашиваю я себя во второй раз, — приготовит нам сегодня на ужин?»
«Понятия не имею, что Николя, который так напоминает мне Ализу, приготовит нам сегодня на ужин…»
Николя на одиннадцать лет старше Ализы. Таким образом, ему двадцать девять лет. Он прекрасный повар. Он, вероятно, приготовит фрикандо.
Колен уже подходил к дому.
«Витрины цветочных магазинов никогда не закрывают железными шторами, потому что цветы никто не ворует».
Что неудивительно. Колен сорвал еще одну орхидею, розово-серую, с хрупким подрагивающим венчиком. Она переливалась, как перламутровая раковина.
«Совсем как моя мышка с черными усами… Вот я и дома».
Колен поднялся по устланной шерстяными коврами лестнице, подошел к своей серебристо-зеркальной двери и вставил в замочную скважину золотой ключ.
«Ко мне, мои верные слуги. Все сюда! Я вернулся!»
Он швырнул плащ на стул и пошел на кухню. Ему не терпелось взглянуть, чем занимается Николя.
— Николя, вы готовите нам на ужин фрикандо? — спросил Колен.
— Боже мой, — воскликнул Николя, — у меня были совсем другие планы. Вы ведь, месье, не предупредили меня.
— Какого черта вы все время называете меня месье? — взорвался Колен.
— Если вы разрешите мне, месье, мотивировать мое поведение, то я, с вашего позволения, нахожу, что фамильярность в общении приемлема лишь в тех случаях, когда люди вместе пасут свиней. К нам это, к счастью, не относится.
— Николя, вы сноб, — констатировал Колен.
— У нас, у поваров, своя гордость, — с достоинством ответил Николя, — и вы не должны меня за это упрекать.
— Разумеется, — сказал Колен. — Но я бы предпочел, чтобы у нас были менее официальные отношения.
— Моя к вам привязанность, месье, искренна и глубока, я просто не намерен ее афишировать, — ответил Николя.
— Я горд и счастлив этим, Николя, и наши чувства вполне взаимны. Да, кстати, что вы сегодня готовите нам на ужин?
— Я решил и на этот раз не отступать от традиций великого Гуффе и приготовить молочного колбасенка в мускатном портвейне по-экзотически.
— А это, вообще, возможно?
— О, разумеется. Это делается так: возьмите молочного колбасенка и, невзирая на визг, спустите с него семь шкур. Шкуры сохраните. Нашпигуйте колбасенка мелконарезанными лапками омара, предварительно поджарив их в кипящем от злости масле. Положите в кастрюльку и бросьте на лед. Раздуйте огонь и заполните образовавшуюся пустоту красиво разложенными ломтиками тушеной зобной железы. Когда колбасенок издаст трубный зов, быстро снимите его с огня и залейте хорошим портвейном. Помешайте платиновой лопаткой. Смажьте форму маслом и спрячьте ее в холодильник, чтобы не заржавела. Перед тем как подать на стол, сделайте подливу из гидрата окиси лития и одной четверти литра холодного молока. Обложите ломтиками зобной железы, подайте на стол и ступайте прочь.
— Ничего не скажешь, — отметил Колен, — Гуффе действительно был великим человеком. Скажите, Николя, у меня завтра будет прыщ на носу?
— Ответ отрицательный, — констатировал Николя, взглянув на коленовский нос.
— Кстати, Николя, вы умеете танцевать «Подмигнуль»?
— Я остаюсь приверженцем «Разболтан» в стиле буассьер и «Сдвигпофаза», который так популярен в Нейи последние полгода, — сказал Николя. — Что касается «Подмигнуля», то с ним я знаком весьма поверхностно.
— Вы думаете, этот танец можно освоить за одно занятие? — спросил Колен.
— Думаю, что да, — ответил Николя. — Танец не особо сложный. Следует, однако, избегать грубых ошибок и проявлений дурного вкуса. В частности, «Подмигнуль» не рекомендуется танцевать в ритме буги-вуги.
— Это что, грубая ошибка?
— Нет, это — дурной вкус.
Николя положил на стол грейпфрут, который он потрошил во время беседы, и вымыл руки.
— Я вас отвлекаю? — спросил Колен.
— Отнюдь, — ответил Николя. — Ужин прекрасно готовится сам.
— В таком случае я буду вам бесконечно признателен, если вы познакомите меня с основами «Подмигнуля», — сказал Колен. — Пойдемте в гостиную, я поставлю музыку.
— Я посоветовал бы вам, месье, какую-нибудь мелодию, создающую настроение, что-нибудь в духе «Хлои» в аранжировке Дюка Эллингтона или «Концерта для Джонни Ходжеса», — сказал Николя. — То, что в Америке называют «moody» или «sultry tune».
— Вам, должно быть, известно, месье, что главный принцип танца «Подмигнуль» есть интерференция колебаний, производимых двумя одушевленными источниками, вибрирующими синхронно и с высокой степенью интенсивности, — сказал Николя.
— Я не подозревал, что мы имеем дело с последними достижениями физической науки, — удивился Колен.
— В роли одушевленных источников в данном случае выступают партнер и партнерша, — продолжал Николя. — Они располагаются на бесконечно малом расстоянии друг от друга и производят волнообразные колебания в полном соответствии с музыкой.
— И что дальше? — нетерпеливо спросил Колен.
— В результате образуется статическая волновая система, которая, как и в акустике, имеет свои узлы и пучности, что в немалой степени способствует созданию на танцплощадке особой атмосферы.
— Вот как, — прошептал потрясенный Колен.
— Истинные профессионалы «Подмигнуля» могут также породить дополнительный источник колебаний, заставляя синхронно вибрировать различные части своего тела. Я не являюсь специалистом, месье, тем не менее я попытаюсь вам продемонстрировать, как это делается.
Следуя совету Николя, Колен поставил «Хлою». Он аккуратно пристроил иглу на самый край пластинки и стал наблюдать за усердно вибрирующим Николя.
— У вас получится, вот увидите! — сказал Николя. — Попробуйте еще разок.
— Я не понимаю — почему его танцуют под медленную музыку? — спросил взмокший Колен. — Ведь это же гораздо труднее.
— Я вам сейчас объясню, — ответил Николя. — Дело в том, что партнер и партнерша должны в принципе держаться на среднем расстоянии друг от друга. Если же танцевать в медленном темпе, то можно согласовать колебания таким образом, чтобы на полпути между вибрирующими частями тела, то есть между головой и ногами, образовалась неподвижная точка. Но это в теории. А на практике некоторые добросовестные чайники подражают неграм и танцуют «Подмигнуль» в быстром темпе.
— То есть?
— То есть вибрируют у них зачем-то не только ноги и голова, но и то, что посередине, а неподвижными точками оказываются колени и грудная кость.
— Да, я понимаю, — сказал Колен и покраснел.
— А если танцевать «Подмигнуль» в ритме буги-вуги, — заключил Николя, — то все это смотрится уже откровенно непристойно.
— А вас-то кто научил его танцевать?
— Племянница… — ответил Николя. — Я вывел теорию «Подмигнуля», пообщавшись с шурином. Он у меня, как вам известно, действительный член Академии, поэтому он без труда додумался до тайной стороны «Подмигнуля» еще девятнадцать лет тому назад.
— А сколько лет вашей племяннице, восемнадцать?
— Восемнадцать лет и три месяца, — сказал Николя. — А теперь, месье, я с вашего позволения вернусь на кухню.
— Конечно, Николя, спасибо. — И с этими словами Колен снял с проигрывателя остановившийся диск.
«Я надену бежевый костюм и голубую рубашку, бежевый с красным галстук и ажурные замшевые ботинки и носки надену красные с бежевым.
А для начала я помоюсь и побреюсь и посмотрю на себя в зеркало».
Потом он пошел на кухню и спросил:
— Николя, вы не хотите со мной потанцевать?
— Боже мой, месье, — вздохнул Николя, — если вы будете настаивать, я, конечно, соглашусь, хотя, честно говоря, я был бы счастлив заняться делами, срочность которых не позволяет мне…
— Николя, вы меня заинтриговали…
— Дело в том, что меня избрали президентом Общества любителей философии при Клубе домашней прислуги нашего округа. Это почетное звание обязывает меня аккуратно посещать заседания.
— Я хотел бы поинтересоваться, Николя, темой сегодняшнего заседания, но не смею.
— Сегодня речь пойдет об ангажированности. Мы попытаемся выявить взаимосвязь между ангажированностью в понимании Жан-Соля Партра, вербовкой в колониальные войска и наймом прислуги в частные дома.
— Шик был бы счастлив поприсутствовать на вашем заседании! — воскликнул Колен.
— Я сожалею, месье, но у нас закрытый клуб, поэтому господин Шик пополнить наши ряды не сможет. Только домашняя прислуга…
— Интересно, почему об этом роде занятий принято говорить собирательно: «прислуга».
— Ну, знаете ли, если слово «слуги» звучит еще достаточно безобидно, то понятие «служанки» с некоторых пор так опошлили…
— Пожалуй, вы правы, Николя. Кстати, как вы думаете, я сегодня встречу девушку своей мечты? Вроде вашей племянницы…
— Вам не следует все время думать о моей племяннице, — возразил Николя. — Насколько я понимаю, господин Шик задумался о ней первый.
— Николя, я тоже хочу влюбиться…
В эту минуту из чайного носика донесся свисток и Николя пошел открывать дверь. Консьерж принес два письма.
— Кто это мне пишет? — спросил Колен.
— Прошу меня извинить, месье, но оба письма адресованы мне, — констатировал Николя. — А вы что, ждете писем?
— Да, от девушки моей мечты. Только я ее еще не встретил.
— Уже двенадцать часов, — сказал Николя. — Вы будете завтракать? Я приготовил вам дробленый бычий хвост, ароматизированный пунш и гренки в анчоусном масле.
— Николя, почему Шик не соглашается прийти ко мне в гости с вашей племянницей, если я не приглашу еще одну девушку?
— Простите меня, месье, но на месте вашего друга я бы поступил точно так же. Вы так хороши, месье…
— Если я сегодня вечером не влюблюсь, то соберу все сочинения Лимоны де Будуар. Назло Шику.
— Я хочу влюбиться, — сказал Колен. — Ты хочешь влюбиться. Он хочет влюбиться. Мы, вы, хотим, хотите. Они тоже были бы не прочь влюбиться.
Он завязывал себе галстук перед зеркалом в ванной.
— Сейчас я надену пиджак и пальто, потом шарф, потом правую перчатку и, наконец, левую. И никакой шапки, а то прическа испортится. Что это ты здесь делаешь?
Вопрос относился к серой мышке с черными усами, которая с очаровательной непосредственностью развалилась в стакане для зубной щетки, и, облокотившись о бортик, отрешенно смотрела вдаль.
— Давай представим, — сказал Колен, присаживаясь на край желтой эмалированной ванны и склоняясь над мышью, — что я сегодня встречу у Глупарей моего старого знакомого по фамилии Штук…
Мышь жестом допустила такую возможность.
— А теперь давай представим, что он придет с кузиной. И на ней будет белый свитер и желтая юбка. А звать ее будут Ал… я хотел сказать — Онезима.
Мышь скрестила лапки на груди и изобразила искреннее удивление.
— Имя, конечно, не особо красивое, — продолжал рассуждать Колен, — ну и что с того? Возьмем, к примеру, тебя: ты мышь, у тебя есть усы, так устроен мир!
Он встал.
— Три часа. Мы с тобой заболтались. Шик и… Шик наверняка придет вовремя.
Он пососал палец, поднял его над головой и быстро опустил. Ему показалось, что он обжегся.
— В воздухе витает любовь, — заключил Колен. — Аж припекает. Я встаю, ты встаешь, он встает… и так далее. Ну-ка, вылезай из стакана!
Мышь преспокойно выбралась наружу, прихватив по дороге зубами кусочек мыла, напоминавший по форме леденец.
— Смотри, не измажь мне тут все мылом, — пригрозил ей Колен. — Ты ведь у нас известная гурманка!
Он вышел из ванной, заскочил к себе в комнату и надел пиджак.
«Николя уже ушел… Он, наверно, знаком со множеством красивых девушек… Говорят, что отейские девушки поступают горничными к философам и делают абсолютно все…»
Он вышел из комнаты, закрыл дверь.
«На левом рукаве порвалась подкладка… Скотча не осталось, придется гвоздиком…»
Дверь хлопнула, как голая рука по голой ягодице… Колен вздрогнул…
«Я не буду об этом думать… Предположим, что я упаду с лестницы и разобью себе нос…»
Лестница была устлана фиолетовым ковром, на уровне каждой третьей ступеньки намечалась дыра, поскольку Колен всегда перепрыгивал через две ступеньки. Он зацепился ногами за прут, придерживавший ковровую дорожку и едва не полетел. Его спасло только то, что он вовремя схватился руками за перила.
«Так тебе и надо, — сказал он сам себе. — Нечего глупости болтать. Я, ты, он болван!»
У него болела спина. Он понял почему, когда, спустившись вниз, извлек из-под воротника кусок прута.
Наружная дверь закрылась со звуком, напоминающим поцелуй в голое плечо…
«Ну и чем нас порадует улица?»
Сначала ему в глаза бросились два землекопа, игравшие в классики. Один из них был с брюшком, которое подпрыгивало в противофазе со своим хозяином. Вместо битки землекопы использовали красное распятие без креста.
Колен пошел дальше.
Справа и слева возвышались красивые строения из саманного кирпича. Окна с нависающими фрамугами напоминали гильотину. В одном из окон показалась женщина. Колен послал ей воздушный поцелуй, а она в ответ вытряхнула ему на голову покрывало из черного серебристого мольтона, которое до судорог ненавидел ее муж.