Наконец-то она его нашла.

– Роган? – тихо позвала Элизабет.

Он даже не пошевелился. Она неуверенно остановилась в дверях. Он застыл как статуя посреди комнаты. После отъезда последних гостей у него состоялся разговор с адвокатом Брэда. С тех самых пор Роган так и стоял.

– Роган, что случилось?

Он был мрачнее мрачного и даже слегка бледен. Глаза казались бездонными. Элизабет забеспокоилась.

– Дьявол меня побери! – наконец с силой выговорил он и смял письмо, которое держал в руке.

– О чем ты?! – воскликнула она.

– Ты была права, а я ошибался? – Сверкая глазами, он повернулся к ней.

Она растерялась:

– Не понимаю.

– Оглянись вокруг, Элизабет, – сердито потребовал он. – Что ты видишь?

Он точно знал, что она увидит!

Фотографии. Десятки. Нет, сотни. Сотни фотографий везде, где только можно, по всей комнате, которая когда-то была спальней матери. На некоторых был он сам, с младенчества до юности. Но больше всего было снимков Мэгги, темноволосой, темноглазой красавицы, улыбающейся прямо в объектив…

Все семейные фотографии, даже те, которые когда-то украшали другие комнаты, были любовно размещены здесь – на туалетном столике, на ночном столике, на стенах… Отовсюду, куда бы Роган ни взглянул, на него смотрела улыбающаяся, любящая, счастливая мама.

Комната походила на святилище. В вазе на туалетном столике стояли свежие цветы. Желтые розы. Любимые цветы матери. Удивительно, если учесть, что человек, который должен был их сюда принести, больше недели как умер.

Брэдфорд Лукас Салливан. Отец Рогана. Муж Мэгги.

– Как он мог?! – почти простонал Роган. – Ведь я все время его обвинял. Думал… Верил… О черт!

Он так стиснул зубы, что заныли челюсти.

Элизабет не знала, что сказать и надо ли говорить вообще.

Комната была очень женской. Огромная кровать на ножках. Над ней балдахин со шнурами. Обои в цветочек. Кремоватая с золотом мебель.

Такое впечатление, что здесь все еще обитает мать Рогана. Нигде ни пылинки. На кресле у кровати раскинуто темно-синее платье, словно ждет, когда хозяйка его наденет. На туалетном столике масса баночек и бутылочек с косметикой. На расческе даже сохранилось несколько длинных темных волосков.

Эта комната, с ее розами и фотографиями, была памятником кому-то, кого очень любили…

Элизабет тряхнула головой и хрипло повторила:

– Не понимаю.

Губы Рогана горько дрогнули.

– Вот и я не понимал. Пока не прочел это. – Он протянул ей только что смятое письмо. – Я говорил тебе, что отец точно знал, насколько плохим был мужем, а он… он оставил у адвоката для меня письмо, если я пожелаю приехать на его похороны. Или переслать мне, если я здесь не появлюсь. Прочти, если хочешь.

Он бросил письмо на кровать и, отойдя к окну, повернулся к Элизабет спиной.

Элизабет не знала, можно ли ей знакомиться с письмом, которое оставил Брэд Салливан и которое сын должен был прочесть после смерти отца. Она боялась вторгаться в очень личные отношения между отцом и сыном. Слишком личные для третьего лишнего. Даже для того третьего, кто не далее как сегодня утром занимался с Роганом любовью…

Она смущенно поморщилась:

– Не уверена, что можно…

Он повернулся и посмотрел на нее:

– Почему нет? Неужели тебе не хочется узнать, насколько я был не прав? И кажется, во всем.

Роган оказался не прав во всем – и в отношении матери, и особенно в отношении отца. «Не прав. Не прав. Не прав».

Он вернулся к кровати, схватил письмо, разгладил и начал читать:

– «Дорогой мой Роган…

К моему глубочайшему сожалению, все эти годы ты держался вдали от меня…»

– Роган, я в самом деле думаю, что не надо…

Однако тот продолжил чтение:

– «…но я не мог поступить иначе, чтобы не бросить тень на ту, которую мы оба так нежно любили. Я решил: пусть лучше ты плохо думаешь обо мне, чем о ней. Твоя мама была и всегда будет самой большой любовью моей жизни. Я влюбился в нее при первой же встрече и был уверен, что буду любить ее до конца своих дней. Я надеюсь, что теперь мы с ней снова будем вместе. Искренне надеюсь. Ты и представить не можешь, как тяжело мне было все эти годы без нее. Я переносил это даже тяжелее, чем твое отчуждение, Роган. Возможно, сейчас, повзрослев, ты поймешь, почему все так получилось. Со своей стороны я тоже несу ответственность за все трудности, с которыми мы с мамой столкнулись после переезда в Англию. Я так много работал, что не всегда имел возможность выбраться в Корнуолл даже на выходные дни. Мэгги слишком часто оставалась одна и чувствовала себя покинутой. При таких обстоятельствах всегда велика вероятность ошибки. Когда лицом к лицу сталкиваешься с подобной ошибкой, можешь выбрать любой путь: начать все сначала, простить и забыть или бросить все, что любил больше всего на свете. Я предпочел простить и забыть».

Роган взглянул на Элизабет:

– Понимаешь? Это он хотел простить и забыть все, что она сделала, а не наоборот!

Да, Элизабет понимала. Даже очень хорошо понимала. У нее сердце болело и за Мэгги, и за Рогана, и за Брэда. Потому что хотел этого Брэд или нет, но его письмо свидетельствовало о том, что не у него был роман на стороне. Хотя Брэд и хотел об этом забыть, вот только Мэгги не смогла жить с сознанием вины…

Следующий абзац показывал, что Брэд не собирался посвящать сына в подробности.

– «Но, наверное, я сказал слишком многое. Единственная цель этого письма – сказать, что мы с мамой очень любили тебя, Роган. И всегда очень гордились тобой. С любовью. Твой отец». – На последнем слове голос Рогана дрогнул. – Черт возьми! Черт! Черт! Ну почему он не сказал мне этого раньше?! Мы поговорили бы, все выяснили…

Элизабет не знала, что тут можно сказать. Она уже высказалась по поводу своих суждений о собственном отце. Повторение тривиально. Не упрекать же Рогана, в самом деле!

А Роган почувствовал, как у него что-то сжалось в груди, стало трудно дышать. Ему вспомнился последний, пятнадцатилетней давности, спор с отцом. Обвинения, которые он ему тогда бросал. И последовавшее за этим долгое, очень долгое отчуждение.

И он оказался не прав. Ох, как не прав!

Что-то нужно делать с тем, с чем разбирался отец. Один.

Он холодно взглянул на Элизабет и увидел наполненные слезами сочувствия глаза.

– Полагаю, ты уже уложилась и готова к отъезду?

– Я… А с тобой все в порядке, Роган? – озабоченно поинтересовалась она.

Кое-что Рогана беспокоило. Надо было заглянуть в собственную душу и как следует все обдумать. Но в данную минуту он не был готов этим заниматься.

– А почему я не должен быть в порядке? – возразил он. – Просто вдребезги разлетелось все, во что я верил! Но, черт возьми, ведь дело не в этом, правда? Как сказал отец, мы все совершаем ошибки.

Элизабет уже знала, что за небрежным тоном Роган прячет огромную боль, вызванную письмом, из которого он узнал, что именно стоит за смертью матери. Такой у него способ прятать чувства.

Если бы только у них были другие отношения! Если бы Роган любил ее так же, как она любит его! Тогда Элизабет подошла бы к нему, обняла бы, успокоила. Поддержала бы в горе, которое он, несомненно, переживает после того, как узнал правду.

Но ведь их свели случайные обстоятельства, и близки они по-настоящему были только один раз. И Роган своими словами «Ты уже уложилась?» совершенно ясно дал ей понять, что готов забыть об этой близости.

Она неохотно призналась:

– Нет, еще не уложилась, но это недолго. – Элизабет собралась было уйти, но опять повернулась к нему: – Если спустя какое-то время ты решишь, что каталог все же нужен, то я могла бы кого-нибудь порекомендовать для этой работы.

– Я еще не знаю, что буду делать и с домом, и с библиотекой, – ответил Роган.

Он выглядел таким незащищенным, словно весь был поглощен болью. Таким одиноким… Элизабет с трудом удерживалась, чтобы не броситься к нему с утешениями, которые, она в этом нисколько не сомневалась, он ни за что не примет…

Она кивнула:

– Я всего лишь высказала мысль. Может, ты не захочешь, чтобы я беспокоила тебя перед отъездом?

Он с недоверием переспросил:

– Беспокоить меня? Элизабет, ты меня беспокоишь с первой же встречи.

– Сожалею…

– Я тоже. Если б ты знала, как сожалею!

Ну вот и все! Больше говорить не о чем. У Элизабет стало тяжело на душе.

Роган с головой погружен в раздумья об отце. Ей следует уехать как можно скорее.

Все кончено. И не важно, было что-то или не было…

– Я еду с тобой.

Элизабет оторвалась от сумки с вещами и увидела Рогана. Он стоял в дверном проеме спальни, которую она занимала во время пребывания в Салливан-Хаус. Большие пальцы рук засунуты в карманы вылинявших джинсов.

– Прошу прощения?

Он отлепился от косяка и вдвинулся в комнату, в которой все уже было убрано так тщательно, что и следа не осталось от пребывания в ней Элизабет.

– Я сказал, что еду с тобой.

Она безучастно смотрела на него:

– Куда едешь?

– Понятия не имею. Наверное, туда, где живет твой отец.

Она озадаченно тряхнула головой:

– О чем ты говоришь?

«Поделом тебе, Роган! Час назад, когда она разыскала тебя в комнате матери, ты был не слишком-то с ней вежлив», – подумал он.

Но ведь тогда в самом деле было не до политеса! Ему необходимо было справиться с горечью, и тут Элизабет ничем ему помочь не могла… Только вот незачем было срывать свое раздражение на ней.

Просто ему очень трудно было привыкнуть к мысли, что в самоубийстве матери отец не виноват. А ведь он верил в это целых пятнадцать лет! Тайна, которую отец хранил долгие годы, чтобы защитить память любимой жены, вызвала глубокое отчуждение между отцом и сыном. Теперь эти годы уже не вернешь…

Он долго сидел в спальне Мэгги и горевал. Постепенно до него дошло, что отец защищал не только жену, но и самого Рогана. Ведь сын сохранил самые светлые воспоминания о красавице матери.

Дорогой ценой досталось это Брэду.

Слабости человеческие. У всех есть слабости…

Отец так любил Мэгги, что готов был на все, и пошел на все, лишь бы защитить ее память. Роган вознес мать на пьедестал и не желал даже подумать о том, что и она может совершить что-нибудь неправильное. Он предпочел во всем обвинить отца, чем поверить в ошибку матери или увидеть хоть пятнышко на ее репутации. А Мэгги, добрая и обаятельная Мэгги, была так придавлена собственным проступком, что не могла с этим жить и покончила с собой.

Как только Роган это понял, он понял еще, что, возможно, теперь и Элизабет пребывает в сомнениях, потому и решила немедленно навестить отца.

– Я еду с тобой навестить твоего отца, – твердо повторил он.

Элизабет моргнула.

– Но-о… зачем? – наконец смогла спросить она.

– Слишком много поводов думать, что мы оба неверно судили о своих отцах. И я считаю, что рядом с тобой кто-то должен быть, если все-таки окажется, что твой отец действительно такой негодяй, как ты о нем всегда думала.

Интересно, с чего это он взялся ее опекать? По мнению Элизабет, это было лишено всякого смысла. С другой стороны, в побуждениях Рогана всегда было трудно разобраться. К сожалению.

Элизабет покачала головой:

– Не думаю, что это так уж необходимо, Роган. Сейчас мой отец живет в Суррее, это в нескольких часах езды отсюда.

– А по мне, так лучше ехать в Суррей, чем оставаться здесь одному.

Ах вот оно что! Ему не хочется оставаться в Салливан-Хаус наедине с воспоминаниями о роди те-лях.

– Это очень любезно с твоей стороны, Роган…

Он прервал:

– Ты сегодня весь день была рядом со мной, Элизабет. Я тоже хочу поддержать тебя, только и всего.

Только и всего? Ну конечно – только и всего! Не думает же она, что ему не хочется с ней расставаться?

Она пожала плечами:

– Рада была помочь.

– Конечно, а теперь позволь помочь тебе.

Элизабет слишком давно жила самостоятельно и привыкла все решать сама, поэтому весьма неохотно прибегала к чьей-то помощи.

Даже если помощь предлагает Роган. Тем более – Роган. Еще никому не удавалось проникнуть за пределы ее обороны, а он сумел. И секс у них был такой, о каком она даже в книжках не читала. Лучше всего сбежать из Салливан-Хаус. Сбежать от Рогана и от своих чувств к нему.

Он не стал ждать ответа:

– Кроме того, часть пути машину мог бы вести я.

Возражений Роган все равно не принял бы: он решил поехать с Элизабет, поскольку считал, что с темой отцов и детей пора заканчивать.

– Я вполне способна доехать и сама.

Он нетерпеливо отмахнулся:

– Ради бога, хватит, Элизабет! Ну считай, что тебе попался такой же упрямец, как ты сама.

– Упрямство здесь ни при чем!

– Да? А что при чем?

Она слегка порозовела, сжала кулаки и резко бросила:

– Ты не примиришься с собственной совестью, навязывая мне помощь.

Роган как-то сразу успокоился.

– Почему ты думаешь, что у меня нечистая совесть? – ровным тоном спросил он.

– Хотя бы потому, что ты ошибся насчет отца.

– И все?

Она еще гуще покраснела:

– А что же еще?

– А ты не догадываешься? Небось жалеешь о том, что произошло между нами?

Конечно, она жалеет! Жалеет, что влюбилась в этого человека, хотя с самого начала знала, что он ее все равно не полюбит.

– Давай не будем прикрывать проблему разговорами об утренних событиях, – бодро предложила она.

– Какую такую проблему? – Роган опять зацепил пальцами карманы.

– Ту проблему, что мне не нужна компания, чтобы навестить отца!

– Отлично. Значит, я просто еду с тобой, а потом подожду в машине, пока вы с ним будете разговаривать.

– Ты…

– Суррей, наверное, очень хорош в это время года, – мечтательно протянул Роган.

Элизабет смотрела на него во все глаза:

– Корнуолл красивее!

Роган беззаботно пожал плечами:

– Корнуолл я уже видел, а в Суррее еще не бывал.

Элизабет с некоторым смятением поняла, что Роган решительно настроен ехать с ней. Вообще-то в самой глубине души она, несмотря на все опасения, чувствовала, что на этот раз они не попрощаются…