Позже все мы стояли на террасе. Я бросил свою лопату и держался в середине толпы детей. Петер стоял перед маленьким столиком, на котором расположилось некое устройство. Перепутанные провода были слабо натянуты между двумя темными сосудами, наполненными коричневой жидкостью. Вся терраса заставлена всякими сложными аппаратами, непонятными игрушками, но мне не запомнилось ничего, кроме этого маленького сооружения.

Петер часто напускался с бранью на детей, которые оказывались поблизости. Его голос звучал иногда очень неприятно. Своему брату он отдавал распоряжения на английском со странным жестким произношением. Я был сонным эхом каждого его движения, вибрировал языком, изгибался, следуя его жестам, будто они висели на мне, как накинутая на плечи чужая одежда, которую натянул случайно, не открывая глаз. Петер возился со своими проводами.

Внезапно он спросил меня, хотя я стоял далеко от него:

— Ты в этом что-нибудь смыслишь?

— Да, — ответил я, взглянув на маленькое, размеренно жужжащее устройство.

— Вы это изучали?

— Да, — сказал я снова, на самом деле ничего не зная и ощущая во рту, словно каху[106], странный вкус этого «да».

— Тогда помоги мне. — Петер взял один сосуд в руку и нажал пестиком в глубину. Я подошел и положил всю ладонь на барабан. Я громко вскрикнул: ток был довольно сильным. Дети засмеялись, впервые наслаждаясь сладостью глумления. Петер, оставаясь совершенно серьезным, отключил батарейки и сказал тоненьким голоском:

— Ты обманщик.

Я еще не все понимал. Но я знал: теперь все кончено. Я стану изгоем, играя в саду. Возможно, буду учиться, как хочет отец. Высокие и упитанные взрослые вышли из столовой.