4 декабря

Сегодня я в первый раз подумал, что Евгенич может и не перезвонить. Но сейчас мне стыдно за эту мысль. Евгенич — настоящий мужик, он не мог просто так дать человеку надежду и исчезнуть! В конце концов я ни о чём его не просил. Он сам меня нашёл. Это было всего четыре дня назад. Вернувшись из института, я, как обычно, лежал на диване и разглядывал потолок, всерьёз думая, смогу ли до него доплюнуть.

В коридоре противно запищал телефон. Мне было лень вставать, к тому же я знал, что мама, хоть и была занята на кухне, не выдержит и скоро снимет трубку.

— Артём, в следующий раз я скажу, что тебя нет дома! Ты совсем уже обленился! Подойди к телефону, это тебя!

Пришлось встать и, шаркая тапочками, выйти в коридор.

— Привет! — звонили по межгороду и слышно было плохо, но голос Владимира Евгеньевича Золотова, тренера, который вытащил меня из посредственной провинциальной команды, поверил в меня, позвал в Москву и выбил мне контракт с московским «Динамо», сорвавшийся по моей глупости, я узнаю всегда.

— Владимир Евгеньевич… — от неожиданности у меня перехватило дыхание.

Подробности разговора я не помню, всё происходило словно во сне. Евгенич спросил, чем я занимаюсь, поинтересовался моим здоровьем, а потом предложил вернуться в футбол. Он пообещал перезвонить, когда найдет для меня команду.

Родителям я пока ничего не сказал. Не хотел их расстраивать. Они свято верят, что я, наконец, отказался от навязчивой идеи стать футболистом и теперь всерьёз возьмусь за учёбу. Терпеть не могу, когда отец, на минуточку отвлекаясь от телевизора или от чтения газеты, снимает очки и, пристально глядя на меня, говорит: «Артём, тебе уже восемнадцать лет. Пора уже подумать о своём будущем. В твои годы я больше времени уделял учёбе». Ладно ещё, если бы он действительно так считал, а не мама просила его со мной поговорить. Нет, вообще-то он хороший мужик. Что ни говори, а мы с матерью никогда ни в чём не нуждались, но иногда у меня складывается впечатление, что отцу по фигу, чем я занимаюсь, лишь бы это не мешало ему смотреть телевизор и отдыхать после дежурства. А мама… Мама есть мама. Она считает, что в её власти уберечь меня от любого неверного шага, и до сих пор корит себя в том, что не удержала меня дома в то чёртово воскресенье, когда я сломал лодыжку, решив размяться и поиграть у себя в городке с местными мужиками. На следующий день я должен был ехать на медосмотр в московское «Динамо».

5 декабря

Наверное, в жизни каждого игрока есть поступки, за которые не просто стыдно, а которые не хочется даже вспоминать, хочется просто вычеркнуть их из жизни, как будто ты никогда ничего подобного не совершал. Ты не хочешь иметь ничего общего с тем, кто позволил себе подобную гадость, но если на поле в тебе проснулась агрессия, значит, она всегда была в тебе, потому что на поле человек всего лишь остаётся самим собой. Ты и только ты несешь ответственность за свои поступки и за их результат.

Однажды я умышленно нанёс травму вратарю соперника. Вернее, я вполне мог избежать столкновения с ним, но не захотел этого сделать. Мы играли с лидером нашего дивизиона командой «Ультра» и переигрывали их во всём: больше владели мячом, больше били по воротам, быстрее двигались по полю, но никак не могли забить. Их вратарь просто творил чудеса. Минут за пятнадцать до конца матча меня практически вывели один на один с ним, но пас был слишком сильным, и я видел, что не догоняю мяч, но пошёл до конца. Вратарь уже в падении поймал мяч, когда я коленом врезался ему в голову, не захотев вовремя остановиться. Парня унесли с поля на носилках, и я понятия не имею, что с ним дальше случилось. Евгенич сразу же меня заменил, чтобы никто из соперников не смог мне отомстить и нанести травму. То, что я сделал, обычно не прощается.

Ни до этого матча, ни после я не слышал, чтобы Евгенич на кого-нибудь так орал, как орал на меня в тот день. Мне казалось, что оконные стёкла в нашей раздевалке вот-вот лопнут. Особенно, когда он доказывал, что нельзя добиваться победы любой ценой. А мне было всё равно, ведь мы всё-таки забили запасному вратарю «Ультры» гол и после этого матча поднялись на третье место. «Победителей не судят», — думал я.

Только теперь я понял, что настоящего игрока вряд ли обрадует такая победа, потому что настоящий игрок всегда стремится не просто выиграть, а обыграть соперника. Обыграть честно, безоговорочно, чтобы у противника не было даже мысли свалить вину за поражение на плохое поле, невезение или ошибки судьи. Это удаётся далеко не в каждом матче, но если твоей команде это удалось, то ты испытываешь от игры истинное удовольствие, ты наслаждаешься каждым движением, потому что оно осмыслено. Ты неотделим от своей команды и в такие моменты чувствуешь себя частичкой здорового организма, в котором нет ничего лишнего, который с каждым днём растёт и жаждет стать ещё сильнее. В обычной жизни я никогда не испытывал ничего подобного.

В обычной жизни слишком много рутины, слишком много шелухи, а на футбольном поле каждое твоё слово имеет значение. Нужно выразить свою мысль предельно кратко и точно. Дай! Слева! Справа! Оставь! Проще! Шире! Каждое слово искренне. Ничего лишнего. Никто не станет кричать: «Артём, сзади тебя бежит защитник и, судя по всему, он стремится отнять у тебя мяч. Будь, пожалуйста, осторожнее!» Тебе просто крикнут: «Горишь!» — и ты понимаешь, что у тебя нет времени на раздумья. Эта ограниченность во времени и рождает красоту игры, когда тебе постоянно нужно искать решения актуальные только здесь и сейчас, их некогда проверять, через несколько секунд уже потребуются другие действия. Для меня это и есть творчество, только это и помогало мне чувствовать, что жизнь достойна того, чтобы жить.

6 декабря

В футболе не бывает случайностей, здесь каждый получает только то, что заслуживает. И свою травму я заслужил сполна.

Это было в прошлом году, в конце июня. Точно помню, что было воскресенье, потому что именно в воскресенье на небольшом стадиончике нашего городка собираются местные любители футбола, чтобы погонять мяч, а потом хлопнуть пивка. В тот день я решил всем им показать, на что способен без пяти минут игрок московского «Динамо».

Я выбрал своей «жертвой» толстого, лысеющего сорокалетнего Виталика, пришедшего в новых, пижонских розовых бутсах. Когда-то Виталик играл здорово, даже становился чемпионом Московской области, но беда не в том, что мужчины стареют, а в том, что не хотят этого признавать. И в свои сорок Виталик считал, что может играть ничуть не хуже двадцатилетних парней, он постоянно учил всех играть, и это здорово раздражало.

Я решил указать этому пижону на его место. Во время игры я пробросил мяч Виталику между ног, пробежал чуть дальше, остановился и подмигнул Виталику. Тот принял вызов и бросился меня догонять, но мяч снова пролетел у него между ног, а я пробежал мимо с криком: «Ой-ой-ой!» Над Виталиком начали смеяться, а тот из последних сил догнал меня и сыграл в подкате. Я вскрикнул от боли, упал на газон и почувствовал, как кровь хлынула к голеностопу, и тот начал разбухать. А ещё я почувствовал резкий, горький запах травы, запах, за который обожал футбол.

7 декабря

Мой точный диагноз звучал так: «Перелом лодыжки и растяжение дельтовидных связок голеностопного сустава с частичным разрывом». Если ничего не смыслишь в медицине, то когда слышишь такое, кажется, что жизнь закончилась. На самом деле — это не такая уж и страшная травма. Месяц в гипсе, потом физиотерапия и лечебная физкультура. Через два месяца уже можно тренироваться. Но мои проблемы были куда серьёзнее.

Лёжа у себя дома с загипсованной ногой, я впервые в жизни осознал своё одиночество. Впервые задал себе вопрос, губительный для футболиста: «А, может, я потерял что-то важное, проводя столько времени на тренировках?» Ведь я всю жизнь ограничивал себя в еде, напитках, развлечениях, общении — во всём. Я часто бывал в Москве, но не видел там ничего, кроме вокзала, метро и футбольного поля. У меня не было настоящих друзей, с которыми я мог бы поговорить о чём-то кроме футбола, я совершенно не разбирался в кино, музыке, никогда не был в театре и в первый раз задумался об этом, только получив травму, после которой моя ограниченность стала просто невыносимой. Целый месяц в моём распоряжении были только те предметы, до которых я мог дотянуться, я не видел ничего, кроме своей комнаты, телевизора и кусочка неба в окне.

Я сломался, как только жизнь по-настоящему коснулась меня, первое же препятствие выбило меня из колеи. Я испытал боль, и с тех пор мной владел лишь страх перед новой болью. Я больше не хотел рисковать, не хотел быть профессиональным футболистом, потому что его карьера может завершиться лишь одним неудачным приёмом — от травм никто не застрахован.

Я понял, что в жизни всё решают реальные факты, как в футболе всё решают забитые голы. Не важно, кто создал больше голевых моментов, кто быстрее бегал, чаще бил по воротам, важно, кто забил больше голов. И реальные факты были такими: мне было семнадцать лет, я окончил школу, контракт с «Динамо», по которому мне обещали зарплату в пять тысяч долларов, и это без премиальных, оплату съёмной квартиры в Москве и помощь в поступлении в институт физкультуры без экзаменов, чтобы у меня была отсрочка от армии, сорвался. Я понятия не имел, что делать дальше. Мама по блату пристроила меня в Плехановскую академию.

Что же я узнал за год обучения на инженерно-экономическом факультете Российской экономической академии имени Г.В.Плеханова? Многое. Например, что учёба по-настоящему начинается ближе к сессии. Что в кофейных автоматах не такой уж и плохой кофе. Что в моём мобильнике, оказывается, есть множество захватывающих игр. Что в столовой пекут обалденные блинчики, а вот зразы с грибами лучше не покупать. Что пиво прекрасно утоляет жажду. Что девушки любят секс ничуть не меньше парней. Ещё я узнал, что во мне умер художник, потому что в единственной тетради, которую я брал с собой в институт, вместо конспектов лекций появлялись только какие-то странные рисуночки. Что чтение — не такое уж и скучное занятие. Что можно получить зачёт, абсолютно ничего не зная по предмету, а просто посещая каждое занятие. Что не так уж я и глуп и троечку за экзамен всегда смогу получить. А ещё, глядя на своих одногруппников, которые выслуживались перед преподавателями, с первого курса думая о красном дипломе, я понял, что жизнь то же соревнование, та же гонка, что и спорт, вот только цели этой гонки были мне непонятны.

9 декабря

После года учёбы мне стало ясно одно — я не наигрался в футбол. И вообще, футболистов бывших не бывает. Человек, пристрастившийся к футболу, уже не может остановиться, ему хочется играть снова и снова — это сродни наркотической зависимости, и сколько бы не обещал себе бросить, остановиться уже не возможно, это сильнее тебя. Футбол становится частью жизни, физиологической потребностью, одним из слагаемых нормального существования, а это уже гораздо больше, чем просто игра. Счастливы те, кто находит, чем заменить футбол, когда уже просто нет сил в него играть.

Я так и не смог найти. На летних каникулах, я изнывал от безделья в своём городке. Тогда я решил снова заняться спортом. Для начала решил бегать по вечерам. Почему не по утрам? Да потому что я просыпался только к полудню — чем позже проснёшься, тем короче будет очередной скучный день.

Сперва было очень тяжело. Когда после долгого перерыва начинаешь каждый день бегать, то живешь с постоянным ощущением боли. После пробежки хочется забраться в какое-нибудь уютное местечко и лежать, не двигаясь, потому что каждое движение обязательно отзовётся болью в какой-нибудь мышце. Твоё тело уже не твой союзник. Оно постоянно шепчет тебе: «Остановись! Остановись! Отдохни. Зачем тебе всё это? Дай мне отдохнуть, и тебе станет лучше. Обещаю!» Я не хотел останавливаться, я хотел проверить, есть ли у меня характер.

Но физическая боль не самое страшное, её можно перетерпеть, ты знаешь, что со временем она пройдёт. Куда тяжелее было терпеть насмешки и неодобрение окружающих. Если раньше в нашем городке люди приходили на стадион заниматься спортом, то сейчас они в основном приходят побухать, сидя на сложенной из шершавых плит трибуне. И каждый вечер, пробегая мимо этой трибуны, я чувствовал исходящую от неё злобу. У меня складывалось ощущение, что на стадионе я лишний, что я мешаю нормальным людям отдыхать. Конечно, вслух никто ничего мне не говорил, только какой-нибудь шутник кричал в след: «Эй, спортсмен, давай прибавь!» или: «Может, лучше выпьешь с нами?» Но многие смотрели на меня так, что мне казалось, они вот-вот развернут транспарант «Брось это дело! Будь, как все! Ты уже один раз добегался!» — хотя, может быть, я просто преувеличиваю.

Так или иначе, вскоре я начал бегать в лесу. Там было куда спокойнее, и воздух чище.

12 декабря

Вчера ночью мне приснился удивительный сон. Я видел только идеально ровный, изумрудного цвета газон, по которому стелился густой туман, и больше ничего. Вдруг из тумана вылетел футбольный мяч. Белый, с чёрными шашечками, такими мячами играли ещё в восьмидесятых, он летел прямо на меня. Этот мяч был таким реальным, что я, не раздумывая, ударил по нему ногой и проснулся от того, что во сне со всей силы пнул шкаф, стоящий рядом с диваном. Грохот стоял такой, что из соседней комнаты пришёл разбуженный отец.

— Какой счёт? — поинтересовался он.

— Всё нормально, пап. Один ноль, ведём.

— Один. Мало, надо ещё забивать, — у отца с чувством юмора всегда был полный порядок.

Футбол не снился мне уже года полтора, а раньше чаще футбола мне снилась только одноклассница Вика. Я влюбился в неё в конце восьмого класса. Все мои сверстники уже вовсю отрывались на местной дискотеке и гуляли с девчонками, а у меня просто не было на это времени. С девушками я общался только в школе, а Вика была не только одной из самых красивых в школе, но и во всём городке. Красота и недоступность в то время были для меня синонимами, и я всячески старался скрыть свои чувства. Максимум, что я себе позволял — это украдкой поглядывать на Вику во время уроков.

Когда она не знала ответ на вопрос учителя, то опускала голову, немножко сутулилась, а на её щёках появлялся румянец. У неё были пышные каштановые волосы, голубые глаза. Когда ей было скучно, она наматывала на палец прядь волос. Когда она улыбалась…

Лучше буду писать о футболе! А Вика… она всего один раз видела, как я играю, случайно оказавшись на трибуне нашего стадиончика.

Я никогда не играл так, как в тот день. Ни до, ни после. Я успевал везде, если я получал мяч, у меня его уже никто не мог отнять, я забил три гола, и наша команда выиграла. После каждого гола я чувствовал на себе заинтересованный Викин взгляд, но сам даже не взглянул в её сторону, всем своим видом показывая, что для меня это обычное дело, что я всегда так играю. На следующий день в школе она сказала, что я здорово играл, а я только усмехнулся и ничего не ответил. Я даже не смог выдавить из себя признание, что играл ради неё. Не смог, потому что не хватило смелости, не смог, потому что на мне уже не было бутс и футбольной формы.

14 декабря

Многие футболисты предпочитают играть, когда на трибунах нет родных, близких или друзей. По-моему, это просто лодыри. Они всегда рады схалтурить на поле. Как ты можешь назвать себя профессиональным футболистом, если выкладываешься на все сто, только когда на тебя смотрят дорогие тебе люди? Благодаря Вике я перестал зависеть от зрителей. Мне было наплевать, даже если приходилось играть при пустых трибунах. Я всегда представлял, что за моей игрой следит Вика, и это здорово помогало. С того дня я решил, что буду играть только для неё. Я решил стать профессиональным футболистом, чтобы заработать кучу денег и в один прекрасный день подъехать к Викиному дому на большом серебристом джипе и увезти её в свою трехкомнатную квартиру в центре Москвы. Я сформулировал для себя вполне конкретную цель своей игры в футбол. Наверное, в этом и была моя ошибка, потому что с тех пор из моей игры исчезла лёгкость, вдохновение, без которого ты становишься слишком предсказуемым. Я уже не играл ради самой игры, я мечтал получать за игру в футбол деньги.

В пятнадцать я попал в голицынскую команду «Стандарт», которая выступала в третьем дивизионе чемпионата России по футболу.

Спонсором у «Стандарта» была мебельная фабрика и, хотя зарплату платили только взрослым игрокам, премиальные за победу, по пятьсот рублей за игру, выдавали всем, кто выходил на поле.

Я был рад до соплей. С каждым матчем я играл всё больше и больше времени, я начал забивать голы, а за каждый гол платили дополнительно тысячу пятьсот рублей. В моём кармане наконец-то появились деньги, заработанные футболом. В команде я был самый молодой, но очень скоро даже взрослые мужики разрешили обращаться к ним на ты.

Меня всё устраивало, и когда Евгенич после матча первого круга предложил перейти в московскую команду «Заря», первый год игравшую в нашем дивизионе, которую он тренировал, а на мой вопрос о премиальных только рассмеялся, я, естественно, отказался. Зачем переходить в команду, в которой не платят денег, у которой мы выиграли без малейших проблем, которой я забил два гола, за что получил три тысячи пятьсот рублей?

Но вскоре я понял, что «Стандарт» — команда без будущего. Многим игрокам было за тридцать или около тридцати, им нужно было кормить семьи, а денег, которые они получали в «Стандарте», не хватало. Так что им приходилось где-то работать и частенько пропускать тренировки. Да и на тренировки они приходили, чтобы посмеяться или побрюзжать. О спортивном режиме я и не говорю. Большинство игроков пили столько, что нормальный человек умер бы, не выпив и половины, а эти ещё умудрялись после умопомрачительных пьянок как-то двигаться по полю.

Мы выигрывали в основном домашние матчи. Всё-таки перед своими болельщиками, а главное, на виду у спонсоров стыдно проигрывать, а в других городах, когда никто из знакомых не видит твою игру, можно схалявить, свалив потом всё на плохое поле, тупого судью или отсутствие поддержки.

Никогда не забуду, как в одном из немногих выигранных гостевых матчей я вышел на замену при счёте 2:0 в нашу пользу и сломя голову побежал вперёд, в надежде забить гол. Я играл правого полузащитника и постоянно гнал нашу атаку вперёд. Вдруг меня догнал наш капитан, Гена, дал мне подзатыльник и проорал в ухо: «Куда ты лезешь, щенок?! Ведём плюс два. Соперник не рыпается. Ты что, не видишь, мы за тобой не успеваем?! Катай мячик по полю, как все!» Ослушаться я не посмел.

А потом в матче второго круга «Заря» на своём домашнем стадионе «Феникс» прибила нас 5:0, не дав ни единого шанса. Вроде это были те же игроки, которых мы обыграли четыре месяца назад, но их команду невозможно было узнать. Они постоянно владели мячом, а мы, как собачки, бегали по полю и тщетно пытались отнять у них мячик.

После игры Евгенич подошёл ко мне и сказал: «Послушай, парень! Я два раза не зову! Ко мне обычно сами бегут. Но у тебя есть талант! Если хочешь за копейки утопить его в этом болоте, дело твоё. Но если хочешь постоянно расти и со временем попасть в серьёзный клуб, приходи в „Зарю“. Всё в твоих руках».

К следующему сезону я уже готовился вместе с «Зарёй».

15 декабря

В начале сезона, когда я только пришёл в «Зарю», Евгенич сказал перед тренировкой: «Ребята, знаю, вы будете обзывать меня за спиной, дадите мне прозвище. Зовите, как хотите, только не чёрной задницей». А через некоторое время, когда он заставил нас бежать кросс, кто-то из старших ляпнул: «Вот чёрная задница!»

— Я же предупреждал!

— Предупреждали…

— Ну, полижи, и будет белая!

Мы чуть не сломались от смеха. Но Евгенич сделал это не ради шутки. Так он дал нам понять, что не потерпит в команде подхалимов, что всё будет по-честному.

Полтора года в «Заре» были самым счастливым временем в моей жизни. У нас было самое главное, чтобы добиться успеха, — у нас была команда. Нельзя сказать, что все мы были друзьями, это бред, но мы были парнями, которые знали, чего хотят.

Мы играли с поднятой головой, чтобы видеть всё поле, а не тупо смотрели себе под ноги, боясь потерять мяч. У нас был настоящий тренер, потому что он никогда не прятался за фразами: «Засучите рукава!», «Настройтесь правильно на игру!», «Вы должны умирать на поле!» Тренер, который раз за разом повторяет такую чушь — пустое место, он ничего не смыслит в игре. Вместо этого Евгенич чётко и конкретно формулировал задание на матч. Каждый игрок знал, что ему делать на поле. Если я играл в нападении один, то знал, что мне нужно зацепиться за мяч, отпасовать его на край и сразу бежать в свободную зону. Если наш полузащитник входил с фланга в штрафную, я знал, что мне нужно рвануть к воротам, а потом резко сделать шаг назад, и я без помех получу мяч. Конечно, футбол — это игра, и здесь нельзя учесть абсолютно всё, но мы были здорово подготовлены к этой игре.

А когда «Динамо» предложило мне контракт, Евгенич построил всю команду, объявил об этом, а потом подошёл к каждому и заглянул в лицо.

— А теперь выйдете из строя те, кто завидует Кудрявцеву! Быстрее! Я жду!

Никто не вышел.

— Не знал, что вы ещё и трусы! Вижу, что завидуете! Многие завидуют! Но в этой зависти нет ничего плохого. Просто выносите её на футбольное поле! А за полем ей нет места! Артём честно заслужил свой шанс. А у вас всё ещё впереди!

Мне было очень жаль расставаться с Евгеничем.

19 декабря

Я несколько дней собирался с мыслями, чтобы сделать эту запись. Хотя, нет, я просто трусил. Боялся признаться себе, что этот эпизод что-то значил в моей жизни. Да, наверное, значит и до сих пор, потому что прошлое никуда не денешь, его нельзя просто взять и забыть. Твои ошибки, поражения, неудачи, подлости, которые ты совершил, будут всю жизнь разъедать тебя, как желудочный сок разъедает твои внутренности, если долго ничего не есть. Выход только один — постоянно питать свою жизнь событиями настоящего, иначе откроется язва. И я не верю, что, если написать о своём прошлом на бумаге, придать ему форму букв и знаков препинания, то можно от него избавиться. Рвота приносит лишь временное облегчение, она не устраняет причину болезни. Но, пока Евгенич не помог мне начать настоящее лечение, ничего другого не остаётся.

Это произошло почти сразу после травмы в этой самой комнате. Собственно, здесь мало что изменилось за полтора года. Даже дверцы шкафа-купе до сих пор плотно не закрываются, потому что пол кривой, и сколько бы дощечек и бумажек ты ни подкладывал под шкаф, он всё равно будет наклонён в ту или иную сторону. Изменились только две вещи: на письменном столе, стоящем у окна, появился компьютер, на котором я набираю этот текст, делая вид, что занимаюсь учёбой, и я, Артём Кудрявцев. Да, ещё тогда рядом с разложенным диваном, занимающим почти треть комнаты, лежали мои костыли, и по комнате летала муха. Мне было больно смотреть, как это мерзкое насекомое удобно пристроилось на потолке. Хотелось встать на стул, свернуть покрепче «Советский спорт» и прихлопнуть муху, довольно потирающую свои грязные лапки. Казалось, что она просто злорадствует надо мной.

В дверь позвонили. Отец был на службе, а мама ушла в магазин. Пришлось вставать и ковылять в коридор (за два дня я ещё толком не научился ходить на костылях).

На пороге я увидел Вику, на которой были только чёрные коротенькие шортики, плотно облегающие её попку, розовая маечка и шлепанцы; судя по нагло торчащим соскам, на ней не было даже лифчика. Вика жевала жвачку. Увидев моё растерянное лицо, она вытянула в трубочку тонкие губы, прятавшиеся под толстым слоем ярко красной помады, и начала надувать пузырь. Я всегда ужасно робел в её присутствии, а в тот момент и вовсе не мог вымолвить и слова, словно сердце подпрыгнуло к горлу и преградило путь словам.

Пузырь, надутый Викой, звонко лопнул. Она языком собрала с губ остатки жвачки и улыбнулась.

— Привет! Может, уже пригласишь девушку войти?

— Да… Да… Конечно… Проходи, — промямлил я и, как мог, поспешил в комнату, чтобы сесть на диван, нога ни с того ни с сего начала ныть.

Вика вошла вслед за мной и, окинув комнату взглядом, снова улыбнулась.

— Ну, рассказывай, как дела?

— Да нормально, чё…

— А почему у тебя нога на подушке лежит?

— Нужно повыше держать. Ну, чтобы не отекала.

— Сильно болит? — Вика присела на край дивана и осторожно коснулась рукой моего гипса.

— Терпимо. Бывало и хуже, — соврал я.

— Бедненький… Но ведь ты пойдёшь сегодня на выпускной?

— Нет.

— Жалко…

Я не знал, что ответить и ненавидел себя за то, что начал краснеть. Вика, заметив это, снова улыбнулась, а мне захотелось вместе с отвратительной красной помадой стереть с её губ эту насмешливую улыбку.

Вика ещё долго что-то говорила, смеялась, показывала мне свой маникюр, длинные ногти, покрытые рубиновым лаком, на каждом из которых был нарисован маленький чёрный цветочек. Я не слушал, что она говорила. Мне хотелось, чтобы она поскорее ушла. Вика впервые была так близко и то, что я видел, мне совсем не нравилось. Её глупая болтовня, чавканье жвачкой, кисло-сладкий запах её духов, постепенно завладевающий комнатой, её пошлые шортики и безвкусная розовая маечка разрушали тот образ идеальной девушки, который я создал в своём воображении. Едва уловимый, томительный образ хрупкой и нежной красавицы. И хотя до меня часто доходили слухи, что Вика меняет парней, как перчатки, я отказывался в это верить. Мне нужна была прекрасная девушка, ради которой я играл в футбол, а не обычная девица, чавкающая жвачкой.

Вдруг Вика коснулась ладонью моей щеки.

— Артёмка, ты такой хороший. Такой милый мальчик. Я ведь тебе нравлюсь, правда?

Не знаю, что на меня нашло, но вместо ответа я начал целовать её пальцы. Целовал жадно, словно вынырнув из воды, хватал воздух.

— Ого! — Вика взяла меня под шею ладонью, придвинулась поближе, и мы поцеловались.

Вика словно пыталась пустить во мне корни своим языком, а я боялся даже открыть глаза. Когда поцелуй закончился, я с удивлением нашёл у себя во рту её жвачку, а открыв глаза, встретился с её взглядом. В Викиных глазах мелькали искорки, словно на плече у неё сидел чёрт и тихонько нашёптывал ей что-то на ушко. Не знаю чего, но я испугался.

— Мама… мама может в любой момент…

— Разве тебя это не возбуждает? — удивилась Вика.

Не знаю, как описать то, что произошло дальше. Меня как будто сбили с ног. Как будто Виталик снова ударил меня сзади по ногам и сломал мне лодыжку, только кровь хлынула не в голеностоп, а в другое место. Я пребывал в полубреду и помню лишь, что меня накрыло необычайным теплом, помню, что Вика старалась смотреть мне в лицо, её смеющиеся глаза. А потом мне стало тяжело дышать, словно воздух внутри меня начал скапливаться в большой пузырь. А когда пузырь лопнул, как старый истрепавшийся мяч от сильного удара ногой, я почувствовал, что кроме стонов и спермы, из меня наружу вырвалось что-то важное, что-то неосязаемое. Наверное, это было моё детство. В тот момент я вдруг осознал, что всё происходящее со мной происходит по-настоящему, в «прямом эфире», что неудачный дубль уже нельзя будет переснять. Я понял, что в жизни не стоит опираться на иллюзии, потому что жизнь реальна и другой жизни уже не будет.

А потом Вика поцеловала меня и во время поцелуя вернула свою жвачку, оставленную у меня во рту, как в камере хранения.

— Ладно, Артёмка, я побежала. Мне ещё в парикмахерскую надо. Ты меня не провожай. Я сама дверь захлопну. Не скучай! — и, вновь чавкая жвачкой, Вика исчезла за дверью моей комнаты.

Я знал, что она больше не придёт, и для неё в тот день не произошло ничего серьёзного. Жирная муха села на дверную ручку. Я подобрал с пола костыль и со всей силы швырнул его в дверь. Муха, издевательски жужжа, покружила по комнате и уселась на люстру. Кинуть второй костыль в люстру я не решился.

23 декабря

Конец!!! Хватит самокопаний! Хватит распускать нюни! Теперь только футбол! И плевать, что скажут родители! На этот раз я не отступлю. Слишком долго я ждал.

Владимир Евгеньевич Золотов — человек слова. Он снова даёт мне шанс: «Артём, поиграй пока годик в „Заре“. Да подожди ты радоваться! Я там больше не работаю. И вообще там многое изменилось. Тебе будет очень тяжело. Продержись там сезон, тогда я смогу помочь тебе попасть в серьёзный клуб. Для тебя пока других вариантов нет, слишком много ты пропустил. В понедельник команда выходит из отпуска. В шесть часов у них тренировка на „Фениксе“. Подойдёшь к Овдиенко, скажешь, что ты от Первушина Геннадия Викторовича. Мою фамилию не называй ни при каких обстоятельствах. Почему? Скоро сам поймешь. Так будет лучше для тебя. Давай, парень, думай только о том, чего ты можешь достичь в „Заре“ и не забивай себе голову посторонними мыслями. Я в тебя верю! Ты должен играть в футбол!»

Вот и всё. Теперь я до понедельника не выйду из дома, чтобы, не дай Бог, не поскользнуться и ничего себе не сломать, или чтобы меня не сбила машина, или не убило сосулькой, сорвавшейся с крыши. Буду надеяться, дом не рухнет за эти два дня. А даже если и рухнет, я вылезу из-под обломков и поеду на тренировку. Ладно, хватит писать всякий бред. Пора ставить точку. Надеюсь, у меня больше никогда не будет надобности вести дневник.

P. S. Я целый месяц писал, много думал о футболе, о себе, о своём месте в футболе, но если кто-то задаст мне вопрос: «Артём, а что для тебя футбол?» — я не смогу вразумительно на него ответить.