Он опасно раскачивался из стороны в сторону, когда, оттолкнувшись от стола, пошагал к Смайлзу.

Дорис наблюдала за ним со смешанным чувством потрясения и отвращения: отвращения от его мерзкого вида и потрясения от выданных в пьяной болтовне подробностей о Смайлзе.

Слезы, словно кислота, обожгли ей глаза, но эта боль не шла ни в какое сравнение с болью в сердце. Слишком слабым было утешение услышать подобные откровения как раз вовремя, чтобы удержаться от глупости, которую, судя по словам посетителя, совершило бесчисленное множество женщин до нее.

В душе у Дорис все перевернулось, когда она вспомнила ту ложь, что изливал перед нею Невил, а она оказалась достаточно глупой и поверила. Она!.. После всего, что пережила и узнала, что должна была понять из трагедии Мэгги.

Такие люди ничем друг от друга не отличаются, жестко сказала себе Дорис. Среди них не существует исключений.

— Нет, я не поеду домой, черт побери, не хочу, — говорил сам с собой пьяный голос. — Это чертово место больше не дом... С тех пор, как сука уехала и прихватила с собой половину мебели. Слушай, я хочу выпить...

Он направился к двери, ведущей в глубь дома, но Невил перехватил его на полпути и решительно повернул к выходу.

— Я прошу за это прощения, — сказал он Дорис. — Но наши планы, похоже, придется отложить. На время. На очень короткое время, — многозначительно добавил он.

О Боже! И ему еще хватает наглости! Разве он не понимает, что дружок только что выдал его с головой? Он же слышал слова Джона. Или он полагает, будто Дорис так глубоко, так отчаянно хочет его, что просто проигнорирует подобное сообщение?

К горлу подступила тошнота. Дорис захотелось закричать, обрушиться на него, выплеснуть в горьких словах боль и возмущение, но гордость заставила ее молчать.

— Пошли, Джон, — уговаривал Смайлз. — Я отвезу тебя домой.

— Не хочу домой, — повторял тот, но Невил уже открыл входную дверь и почти силой вытолкнул его во двор.

Дорис неподвижно стояла, пока не услышала звук заработавшего мотора. Даже когда фары очертили во дворе круг и исчезли, когда Невил уехал, она все еще не могла пошевелиться.

Теперь она постигла смысл слов «превратиться в камень». Нет, не просто в камень, а в холодный мрамор. Все тело стало безмерно грузным и старым, ужасная тяжесть обрушилась на нее вместе с болью и горем. Почему, ну почему не прислушалась она к голосу рассудка, к своим опасениям? Почему так глупо дала чувствам увлечь себя? Тем же самым чувствам, которые теперь звали ее бежать, прежде чем придется пережить еще большие страдания.

Чувства! Однажды Дорис уже совершила ошибку, поддавшись им. Она не повторит ее снова. Гордость не позволит этого сделать.

«Вы не поверите, как долго я хранил обет безбрачия», — сказал он, и Дорис, как дурочка, поверила, потому что хотела поверить. Теперь его слова, подобно ее любви, стали горькими. Как же он, должно быть, потешался над ней! Ей следовало знать, сердито ругала себя девушка.

Смайлз даже не счел нужным напустить на себя стыдливый вид или показать неловкость, когда этот пьяница выдал правду!

Сколько он будет отсутствовать, вдруг подумала Дорис, взглянув на часы. Какое унижение! Теперь это не должно ее заботить, поспешно заверила она себя. Для нее лучше всего, чтобы Смайлз вообще не возвращался.

Дорис в гневе металась по кухне, перебирая в уме все слова Невила, поражаясь его изощренному обману. Лгать и причинять боль должно доставлять человеку удовольствие, если он достиг в них такого искусства. А в ее случае Смайлз может засчитать двойной успех, сначала заставив ее влюбиться в него, а потом...

Конечно, он и не сомневался, что когда она окажется в его постели, в его объятиях, сознание Дорис померкнет, в нем наступит хаос, и она с готовностью согласится с любыми бреднями, будь то луна из зеленого сыра или желание Дорис публично отречься от своих суждений о Центре и работе Смайлза.

Когда долго сдерживаемые слезы все же брызнули из глаз и залили все лицо, Дорис сжала маленькие кулачки и приказала себе не быть больше дурочкой.

Человека, из-за которого она плакала, просто не существует, а вместо потоков слез ей следует вознести благодарность Богу за то, что вовремя прислал сюда пьяного друга Невила, иначе...

Что «иначе»? — с горечью уколола себя девушка. Иначе она узнала бы правду завтра или послезавтра. Иначе она пережила бы несколько безумных часов, память о которых терзала бы ее всю жизнь.

Так как же долго собирается отсутствовать Невил? И что он намеревается делать по возвращении? Хватит ли ему бесстыдства просто проигнорировать случившееся и заявить, что они могут продолжить с того момента, когда его друг помешал им?

А что будет делать она, если, например, Невил сейчас войдет и просто обнимет ее? Она, конечно, отвергнет, оттолкнет его. Разве нет?

Вероятно, мудрее всего вернуться в свою комнату, решила Дорис. Не из малодушия, а просто повинуясь здравому смыслу.

7

Невил устало вошел в тихую пустую кухню. Ему пришлось задержаться у Джона гораздо дольше, чем он рассчитывал, но вовсе не оттого, что подвыпивший друг снова и снова настойчиво повторял историю своего рассыпавшегося брака, а потому, что его серьезно беспокоило состояние здоровья Джона.

Распавшийся брак тяжело повлиял на него. Несмотря на все заверения, Невил не сомневался, что Джон все еще отчаянно любит бывшую жену. Финансовые проблемы, вызванные распадом семьи, сфокусировали на себе все эмоции, которые этот валлиец не умел выразить. Для человека его воспитания и натуры легче было обвинить бывшую жену в стремлении забрать себе все деньги, чем признать, что ее уход образовал в его жизни такую брешь, которую ничто не могло заполнить.

Пристрастие Джона к выпивке в стремлении заглушить боль только ухудшало положение.

Невил попытался дозвониться домой, сказать Дорис, что задержится, но, когда девушка не взяла трубку, решил, что она уже легла спать.

Легла в свою постель... одна... когда по праву должна была находиться в его постели, в его объятиях. Тихий стон вырвался из его груди. Невила поразило открытие, с какой опасной легкостью потребность в Дорис лишила его контроля над собой.

В прошлом он пришел к заключению, что одной из причин его неспособности по-настоящему влюбиться служила чрезвычайная склонность к анализу, к контролю.

Как же он ошибался! Появление Дорис доказало его заблуждение. Все, чего ему не хватало раньше для полного счастья, — это лишь женщины, ему одному предназначенной Богом.

И Дорис стала такой женщиной. Он понял это мгновенно, инстинктивно почуял, но она... Невил тряхнул головой.

Когда-нибудь, уже очень скоро, она поведает, что сделало ее столь осторожной, заставило постоянно обороняться и почему она так неохотно позволяет себе доверять ему.

Глаза его затуманились, и он погрузился в размышления. Его никогда не покидала вера, что взаимное доверие является краеугольным камнем любых отношений, а интимных особенно. И вот сейчас он собирался принять на себя очень важные обязательства, причем такие же важные, как, вероятно, и Дорис. Однако девушка все еще таила от него какую-то часть себя, она не доверяла полностью, ей в какой-то мере даже хотелось иметь причину для подобного недоверия как средство избавления от отношений, которые, она сама не знала точно, хочет ли завязать. Может потому, что боялась его привязанности к ней или собственных чувств.

Многие нынешние женщины очень неохотно расстаются с независимостью, с таким трудом завоеванной. Невил никогда не обвинял их. Но ведь он никогда и не хотел превращать Дорис в свою послушную бессловесную тень. Если быть откровенным, он даже обиделся бы, подумай Дорис о нем такое в самом деле.

Он любил ее за то, что она была самой собою. Любил ее, нуждался в ней, желал ее.

Невил закрыл глаза и еще сильнее сжал зубы. Когда Дорис посмотрела на него сегодня, сказала, что хочет его, что не может ждать...

Люди считали его сдержанным, отстраненным человеком, не позволяющим страсти захватить себя. Картины, проносившиеся сегодня в его мозгу, неминуемо повергли бы их в шок. Ему тоже довелось пережить небольшое потрясение. Поддайся он чувствам, обязательно бы затолкал Дорис в «лендровер»... и совершенно неизвестно, когда бы они вернулись на ферму.

Но ему не хотелось, чтобы их первое сближение произошло в зверином нетерпении, как и где попало. Может, он чересчур чувствителен или романтичен, но первая ночь не позволяла, по его мнению, спешки.

Невил хотел заниматься с нею любовью медленно, смакуя каждый миг... Он ощутил, как неистово колотится сердце, будто он только что взбежал по крутому склону горы.

Смайлз взглянул на часы. Уже за полночь. А спит ли Дорис?

Он тихо вышел из кухни и направился по ступенькам наверх. Дверь в спальню Дорис была закрыта. Невил секунду помедлил, а потом осторожно повернул ручку. Девушка лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку. Волосы — шелковая взъерошенная копна — окружали ее лицо точно ореолом. Как же ему хотелось протянуть к ней руки, прикоснуться! Лунный свет, пробивавшийся сквозь занавеску, заливал обнаженное плечо и руку бледным холодным светом.

Дорис беспокойно пошевелилась во сне, лоб нахмурился, под глазами обозначились темные круги, словно... словно она плакала.

От бурного прилива эмоций и вожделения у Невила перехватило дыхание. Плакала? Из-за чего? Ему нестерпимо хотелось осторожно разбудить Дорис, шепча слова любви и осыпая нежными поцелуями, увидеть, как распахнутся ее глаза от удивления и удовольствия, как залечатся от любви и желания. Но Невилу хотелось от нее большего, чем обычный секс, даже большего, чем самая глубокая физическая близость. Он любил Дорис и хотел, чтобы она присутствовала в его жизни постоянно. Но как удостовериться, что и она испытывает те же желания? Что-то продолжало удерживать ее, вставая между ними, вопреки всем ее словам, сказанным сегодня.

Вероятно, она готова отдаться ему, и, если бы не нагрянул Джон, они, наверное, уже стали бы любовниками. Но Джон приехал, предоставив им возможность еще раз подумать. Невил подозревал, что первоначальное его решение дождаться окончания курса было самым верным, особенно если он не ошибался, относя неопределенность чувств Дорис на счет ее неприятия работы и целей Центра.

Лучше подождать, пока курс и все с ним связанное останутся позади.

Ах, если бы он только мог сдерживать себя так долго! Ну, по крайней мере, завтрашний день не обещает больших затруднений, горестно подумал Невил, когда его взгляд упал на горные ботинки Дорис. Основную часть дня они проведут в горах.

По иронии судьбы, ему придется проделывать упражнение, разработанное для достижения взаимного доверия и зависимости с той единственной женщиной, доверия которой он жаждал и которая, как он подозревал, его ему не оказывала.

Очень, очень осторожно он нагнулся и оставил легчайший из поцелуев на обнаженном плече. Легчайший из поцелуев! Но при этом, разогнувшись, он почувствовал, что напряжение не покинуло его, а, наоборот, стало таким сильным, что мускулы словно одеревенели.

В глубине души Смайлз понимал: неважно, что может сказать Дорис, неважно, во что может верить, пока она не откроет сердце полностью. Неважно, каким сказочным был бы между ними секс, — без доверия, без преданности одного этого недостаточно.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Дорис сердито отвернулась от Невила, вцепившись в кружку с горячим кофе. Как он осмеливается проявлять такую заботу, такое беспокойство, когда она знает — и он должен об этом догадываться, — сколько фальши было в его мнимой обеспокоенности?!

— Конечно, в порядке, — соврала Дорис, по-прежнему избегая встречаться с ним глазами. — А почему нет? — добавила она с вызовом.

Прошедшая ночь выдалась тяжелой и болезненной, пробуждение утром походило на пробуждение от ночного кошмара.

— Извини. Я про ночь. Я звонил тебе, но ты, должно быть, уже спала, — сказал Невил.

На вопрос, что предпочла бы она на завтрак, она лишь покачала головой.

— Но ты обязательно должна поесть, — настаивал Смайлз. — Впереди долгий день, а на ланч будет только горячий суп и сандвич. Как только выберемся в горы, ты обнаружишь, как дорога каждая калория.

— Да, полагаю, должна, — равнодушно согласилась Дорис.

Ей так хотелось сказать, что она остается дома! Но осторожность все же перевесила. Прогулка хотя бы отвлечет ее от печальных мыслей, унижения и боли.

Боль. Как коротко это слово, чтобы выразить всю глубину ее страдания!

Дорис не понимала, как хватает Смайлзу бессердечия вести себя так, словно ничего не случилось, наблюдая за нею с притворной заботой в глазах, когда все это время...

— Вы, кажется, говорили, будто хотели выйти пораньше, — холодно напомнила девушка, допивая кофе.

Поднимаясь, она решительно повернулась к нему спиной, чтобы только не видеть его лица, его глаз, его губ.

О Боже, не позволь слезам, так мучительно сдерживаемым, пролиться и выдать ее!

— Дорис...

— Я пойду оденусь, — с холодным безразличием отозвалась она.

Когда полчаса спустя девушка спустилась вниз, сердце ее было тяжелее, чем ботинки. Гораздо тяжелее.

Вместе с гневом и горечью ее терзали тревога и страх. Какая-то часть ее существа опасалась, что она не найдет в себе достаточно сил сделать то, что обязана, что ее эмоции, ее любовь прорвутся и выдадут ее. Девушка не могла смотреть на Невила, не вспоминая, каково находиться в его объятиях, не испытывая желания оказаться там снова, отбросить правду и поверить, будто он не лгал ей.

Дорис боялась собственной уязвимости, отворачиваясь от вопросительного, настороженного внимания Невила.

— Сядь сюда, — предложил Смайлз, застав ее врасплох и осторожно подтолкнув к стулу, прежде чем она успела воспротивиться.

Когда Невил опустился на колени подле ее ног, Дорис на мгновение показалось, будто он собирается попросить у нее прощения. И, взглянув на склоненную темноволосую голову, она снова ощутила боль любви и желания.