— Ревнуешь? — промурлыкал он, делая шаг навстречу Майлсу. — Мой дорогой...

— Прекрати, Тим, — не скрывая неприязни, отозвался Майлс. — Знаешь, тебе в самом деле пора от меня отстать. Твое дело, с кем ты водишься, но мне Геррис не нравится.

— Потому что он голубой? — насмешливо подняв бровь, спросил Тим. — Мой дорогой, да половина университета...

— Сначала насилует, а потом избивает десятилетних мальчишек? Не думаю.

Итак, Френчу известно. Где-то Симон прокололся... Обычно он неплохо скрывает свои пороки. Надо его предупредить, чтобы был осторожнее.

— Он сказал, что ему нужно? — беззаботно поинтересовался Тим.

— Он говорил насчет собрания. Насколько я понял, оно перенесено на завтрашний вечер.

В Оксфорде было немало тайных, полутайных и совсем не тайных обществ и клубов, так что подозрительный взгляд Майлса вселил в душу Тима беспокойство. Однако ощущение опасности сразу же оживило его. Вот такой и должна быть жизнь. Всегда на грани... Опасность, насилие, смерть...

Майлс смотрел, как Тим слоняется по комнате, все еще напичканный своими наркотиками, и ему показалось, что от него пахнет не только злосчастной травкой, но и духами. Странно... Черноволосая девушка, которую он видел с ним, как будто не в его вкусе. Обычно Тим предпочитает более искушенных и ко всему привычных девиц.

Майлсу захотелось открыть окно и впустить в комнату свежий воздух, но он знал, что стоит ему сделать это, как он немедленно подвергнется всякого рода нападкам, единственная цель которых — лишить его самообладания. В смысле секса Тим совершенно его не интересовал, впрочем, как и любой другой представитель мужского пола, однако у него был горячий нрав, и хоть он старательно держал его в узде, Тиму уже не раз удавалось доводить его до края... Майлс подозревал, что, подобно Симону, Тим тоже предпочитает соединять секс с насилием, разве что, в отличие от Герриса, Тиму больше нравилось, когда причиняли боль ему самому.

И вновь Майлсу пришлось напомнить себе, что сексуальные причуды соседей его совершенно не касаются. Ему крупно повезло, что он может учиться в Оксфорде, значит, надо работать, а не ввязываться в игры избранных.

Студент, который прежде делил секцию с Симоном и Тимом, был исключен из университета, кажется, за наркотики. Но ведь сигареты с травкой тут не курит только ленивый. Не слишком ли жестоко его наказали за обычный в Оксфорде проступок? Странно, но Тим ни разу не назвал его по имени, хотя они прожили вместе целый год.

Тим принадлежал к золотой молодежи. В Оксфордском университете учились его деды и прадеды. У Майлса почти не было сомнений, что никакой степени Тим не получит и ему, в сущности, наплевать на нее. Несмотря на всю его божественную красоту, Тим внушал Майлсу опасения не только из-за своей бисексуальности. Что-то было в нем расчетливое и опасное, никак не сочетающееся с его постоянной улыбчивостью своего в доску парня. Если бы у Майлса было право выбора, он предпочел бы другое соседство, по крайней мере, небогатый и честолюбивый юноша был бы ему больше по душе.

И к степени он относился со всей серьезностью, потому что она означала первую ступеньку в достижении поставленной им перед собой цели. Сколько Майлс себя помнил, он всегда хотел быть юристом, и ему, выросшему в приюте доктора Барнадо, уже удалось многого достичь. Словно в классическом романе, его, одного дня от роду, оставили на ступеньках больницы. Мать не нашли, а ему еще долго пришлось сражаться за жизнь, прежде чем два года спустя врачи признали его здоровым. Но тогда он уже был слишком большим для тех семейных пар, которые ждали своей очереди на усыновление ребенка.

На судьбу Майлс не обижался, относясь к ней философски. Приют был совсем не плохим, воспитатели добрыми, и сам он упорно культивировал в себе жизнерадостность, которая защищала его от слишком упорных мыслей о поступке его матери.

Если ему и повезло в жизни (а ему нравилось считать себя везучим), то это случилось, когда его отправили в приют, расположенный на окраине деревни Котсволд. Одним из наиболее щедрых его попечителей был местный мировой судья и бывший офицер — полковник Уайтгейт. Вдовец и приверженец строгой дисциплины, он принадлежал к тем бездетным людям, которые любят детей и притягивают их к себе. Кстати, он частенько приглашал к себе сирот, которые сначала помогали ему на его крошечной ферме, а потом долго пили чай в просторном кабинете. Полковник выращивал пони для поло, еще в армии став признанным знатоком этой спортивной игры. Ему хватило ума понять, что он не в состоянии содержать команду и кататься по всему свету, посещая более или менее интересные матчи, поэтому полковник отдал свои силы разведению пони. Человек он был начитанный, но жизнь вел по-деревенски простую и кое в чем оставался в высшей степени наивным для своего возраста. Короче, принадлежал к тем немногим людям, которых с полным правом можно называть джентльменами.

К детям он относился с неизменной добротой, а так как приют был небольшим, то полковник почти всех знал по имени. Правда, только когда Майлс заслужил стипендию для учебы в Регби, он проявил к нему особый интерес.

Словно нарочно, школа в Регби была частной, принадлежавшей полковнику, и когда директор приюта пожаловался ему, что Майлс не сможет воспользоваться стипендией, потому что нет денег на его экипировку и прочие расходы, он немедленно принял решение оплатить не только форму, но и все мероприятия, в которых Майлс по настоянию полковника непременно должен был принимать участие.

Когда же в конце первого семестра Майлс попробовал было восстать, полковник доходчиво объяснил ему, как привилегия учиться в частной школе скажется на его будущей жизни, и посоветовал не пренебрегать представившейся ему возможностью.

— Думаешь, я бы поднаторел в поло, если бы не служил в армии? А у тебя уже есть планы на будущее?

— Юриспруденция, сэр... — не очень уверенно ответил Майлс.

Он сам не понимал, почему его так завораживают законы. Искажение законов или неправильное их понимание приводили его в бешенство, и Майлс не упускал случая подискутировать на тему законотворчества.

Если полковник и огорчился, то не показал вида. Но и Майлс отлично знал, как дорого будет стоить его обучение и как много оно потребует времени, не говоря уж о том, что мир юристов — очень закрытый, и чужаков туда впускают с большой неохотой. А он к тому же в своих честолюбивых мечтах видел себя барристером, но для этого другие барристеры должны были открыть для него свои конторы и пригласить к себе. Менее сложным, хотя тоже непростым был путь в солиситоры, и Майлсу пришлось бы начать с него.

Все это он уже не раз обсуждал с заведующим пансионом при школе и осознавал, сколько препятствий на его долгой дороге к цели. Без ученой степени о карьере и думать было нечего, однако степень, полученная в Оксфорде, десятикратно увеличивала его шансы. После этого опять придется учиться и сдавать экзамены, но полдела будет сделано.

Вот обо всем этом он и поведал полковнику, когда тот спросил его о планах на будущее.

— Умный мальчик. Цель у него высокая, — сказал полковник директору приюта.

— Слишком высокая, пожалуй.

 — Да... Посмотрим....

Полковник финансировал последние два года обучения Майлса в школе и очень гордился его успехами. Каждый год он приглашал его на каникулы в свое поместье, но Майлс приезжал всего на две недели, а остальное время зарабатывал деньги подсобным рабочим на буровой в Северном море. Жить там приходилось в ужасных условиях, работа была тяжелой, зато деньги платили большие, так что в банке у него скопилась приличная сумма, если, конечно, не пускать ее на ветер.

В Абердине Майлс многому научился. Приезжая с другими рабочими на континент, он обнаружил, что стоило сказать о буровой, и девушки слетались на эти волшебные слова, словно мухи на мед. В Оксфорд он приехал не девственником. Сначала у него были случайные встречи с абердинскими девицами, а потом в пабе его подцепила скучающая жена одного из служащих нефтяной компании, привезла домой, показала разницу между удовлетворением сексуальных потребностей и сексуальным наслаждением и научила любовным играм. Майлс с изумлением обнаружил в себе страстность, о которой и не подозревал, и положил уроки той женщины в основу своего сексуального образования.

Постоянную подружку он не заводил, предпочитая менять девушек, так как, подобно некоторым другим студентам, меньше всего на свете хотел связать себя узами брака.

Учеба отнимала у него много времени, и хотя Майлс ни на секунду не забывал о степени, все же оставлял достаточно времени и на развлечения, был членом нескольких дискуссионных клубов, занимался греблей и теннисом, любил слушать классическую и народную музыку, хотя не играл ни на одном инструменте, и время от времени приносил остроумные заметки в университетский журнал «Исида».

Ни под каким предлогом он не позволял себе пьянство и наркотики, обожаемые jeunesse dore, так как был слишком умен, чтобы угодить в этот капкан. Майлс отлично знал, почему его преследует Тим Уилдинг.

О гомосексуализме он узнал еще в Регби, но понял, что это не по нему. Майлс любил женщин, хотя среди его друзей были и голубые. Они привлекали его умом и знаниями. Однако в Тиме Уилдинге было заложено что-то разрушительное и опасное.

Хотя их комнаты были в одной секции, друзей они выбирали себе разных. Тим совершенно не интересовался учебой. Он и его приятели сверху вниз смотрели на студентов, которые появились в Оксфорде из обычных школ или благодаря грантам. Их узколобый снобизм раздражал Майлса, хотя он и не исключал, что все происходит скорее от их комплекса неполноценности, нежели от искреннего сознания своего величия, которое выставляли напоказ при каждом удобном случае.

Тот факт, что Тим был внуком пэра Англии, никак не влиял на Майлса. Тем хуже для Тима. Его дед был суперважной персоной, отец — в высшей степени удачливым бизнесменом, так что Тиму было на что чудить. Однако Майлс не завидовал ему. Нелегко нести на своих плечах бремя чужой славы. В общем, его соседи ему не нравились, хотя если выбирать из двух зол, то Симон был пострашнее.

В нем было нечто такое, что пугало Майлса. Он мог быть на редкость обаятельным, тут и спорить не о чем, но иногда... Если что-то складывалось не по его, Майлс чувствовал, как Симона окутывает мрак и наружу просятся все его пороки. Короче, он старался держаться от них подальше.

Сексуальные наклонности обоих не были секретом, но в Оксфорде бисексуалами никого не удивишь. Иногда, наблюдая их вместе, Майлс видел, как Тим нарочно старается спровоцировать Симона на жестокость... Ему это нравится, с отвращением думал Майлс. Впрочем, оба его соседа были людьми взрослыми и их личные дела его не касались.

К тому же их соединял не только секс, и Майлс понимал это, видя бесчисленных любовников и любовниц Тима, которых он не прятал от чужих глаз. Правда, несмотря на свои сексуальные победы, Тим производил впечатление бесполости, даже невинности, как неполовозрелый ребенок. Если Тим старался быть обаятельным и остроумным, то мрачная аура Симона Герриса отпугивала всех, кроме его ближайших друзей.

Майлс подозревал, что Тим и остальные основали нечто вроде тайного клуба, хотя не имел ни малейшего понятия ни о его цели, ни о творящихся там делах. Тайных клубов в Оксфорде было пруд пруди. Одни организовывались, другие умирали естественной смертью, третьи превращались в почтенные институты, членство в которых считалось великой привилегией. Майлс, однако, сомневался, что кто-нибудь вспомнит о клубе Герриса, едва он покинет Оксфорд.

Однажды Тим сказал, что Геррис мечтает о церковной карьере. Майлс не принял его слова всерьез, так как Симон никак не мог считаться благочестивым христианином, однако счел за лучшее промолчать, зная любовь Тима к розыгрышам.

В другой раз один из преподавателей заметил, что из Симона Герриса может получиться хороший политик.

— Он достаточно порочен и бесчестен для этого...

Тим дождался, когда Майлс заснул, и выскользнул из дома. К счастью, прошли те времена, когда на оксфордских улицах нельзя было появляться ночью. Для Тима тайна составляла главную часть его жизни, и ему нравилось незаметно покидать свою комнату и держаться в тени по дороге к месту встречи.

Симон уже ждал его, и это не удивило Тима. В отличие от Майлса, Симон даже не попытался скрыть отвращение, едва учуяв запах духов, исходивший от приятеля, и грубо оттолкнул его, едва тот приблизился, чтобы обнять.

Тим тихонько засмеялся, зная, что в его власти заставить Симона выть от страсти.

Тима в занятия черной магией, не знал, насколько он подпал под власть сатанизма. Он изучил его истоки и проявления в разные времена. Вызов дьявола он предвкушал как наслаждение из наслаждений, гораздо более сильное, чем любой наркотик, гораздо более возбуждающее, чем соприкосновение с чужой плотью. Тиму стало жарко и даже показалось, будто он отделяется от своего тела...

А Симон смотрел на него и мрачнел. Опять Тим курил свою гадость. Глаза полыхают огнем, и в уголке рта — струйка слюны. Сколько раз он предупреждал его о привыкании. Сам Симон тоже баловался наркотиками, но очень осторожно.

Жертвоприношение девственницы. Идея ему понравилась, хотя он предпочел бы бледное бесполое тело мальчика. От этой мысли ему стало жарко. На прошлой неделе... Он вздрогнул и весь покрылся липким потом.

Маленьким мальчишкой, еще в Итоне, он как-то раз зашел в комнату старшего ученика, когда тот трудился над Тимом, и возбуждение, охватившее его тогда при виде совершавшегося на его глазах сексуального насилия, еще долго волновало кровь. Тогда он в первый раз понял, что удовольствие можно получать не только от секса, но и от причиняемой боли.

Когда Пол Сомертон продал Тима своему приятелю, Симон занял его место. Однако жестокость старшего ученика не произвела на него большого впечатления. Симон давно не мог получать удовольствие, не причиняя боль своей жертве. Но так же давно он научился скрывать свои садистские порывы.