Минуты две он стоял в дверях, любуясь этой удивительной женщиной. С темно-каштановых волос, расплескавшихся по ее точеным пле­чам, пристальный взгляд мужчины скользнул к бледному лицу и остановился на длинных пу­шистых ресницах, обрамлявших фиалковые глаза. Затем он опустил глаза вниз и с волне­нием увидел округлые островерхие холмики грудей, взглянул еще ниже — и из-под светло-голубой тенниски мелькнула кремовая полос­ка, расширяющихся кверху, бедер. Он почувство­вал в паху тепло, которое начало самопроиз­вольно усиливаться, окутывать все пространство между ног и тормошить его дремотный стебель, который в мгновение ока проснулся и пополз вдоль живота вверх, зримо разраста­ясь в размерах.

 Как раз, в этот момент Абигейл отвела взгляд от камина, взглянула на дверь — и ее фиалко­вые глаза, невзначай, натолкнулись на выпук­лый указатель направления мужских помыслов. В следующую секунду ее взгляд скрестился с взглядом Ника, и оба, долго, и не мигая, смот­рели друг на друга. Он чувствовал, что женщи­на читала его сладострастные мысли и видела воображаемые им эротические картины, по­тому что все было написано на его лице. И он ждал, что она вот-вот взорвется негодованием и выскажет ему все, что о нем думает.

 Но Абигейл не взорвалась. Она улыбнулась и жестом пригласила его сесть рядом с собой. Ник был сражен.

 — Знаешь, — услышал он се тихий голос, — когда я была совсем маленькой, мне говори­ли, что если долго всматриваться в пламя, то в нем можно разглядеть разные картины... Про­шло уже столько лет, с тех пор, когда у меня был настоящий, дровяной камин. А сейчас в моей квартире в Калгари стоит всего-навсего электрический.

— Крис советовал мне вместо этого камина поставить газовый. — Он набросил одеяло на ее ноги, прикрыл живот, поясницу и уселся в кресло напротив. Теперь, когда одеяло скрыло ее сочные бедра, ему стало легче. — Но я не согласился заменять естественное пламя ис­кусственным. Мой брат, вообще, предпочитает во всем быстроту и простоту. Ему больше нра­вится легкая жизнь. И она его не обходит сто­роной.

— Зато его обошла стороной любимая неве­ста, — сухо заметила Абигейл.

— Да, это уж точно. Любовь в жизни Криса всегда оказывалась удивительно сложной шту­кой.

— А теперешняя его любовь осложнила и твою жизнь.

Ник вдруг опять вспомнил Сидни и отве­тил без всяких обиняков:

— Не думаю, что мне следует во всем ви­нить Криса. Время от времени, я и сам спосо­бен куролесить, и тогда все в моей жизни ле­тит кувырком.

По ее лицу Ник видел: она хотела точно знать, когда он куролесил, и что именно лете­ло в его жизни кувырком. Но в его намерения не входило затрагивать эту тему, и он перевел беседу в, совершенно, иное русло, сказав:

 — У меня создалось впечатление, что твоя мама очень мягкая, доброжелательная женщи­на. Мы поговорили с ней не больше двух ми­нут, а мне показалось, что я знаю ее уже мно­го лет.

 — Да, мама у меня такая. — Абигейл нежно улыбнулась. — Она любит беседовать с новыми людьми и все узнавать о них. — Вдруг на ее, оживившееся, лицо легла легкая тень, и, вспых­нувшие было, искорки в аметистовой глубине глаз тотчас погасли. — Ты ничего не заметил по ее голосу? С ней все в порядке?

 — Никаких отклонений от нормы я в ее го­лосе не обнаружил. — Он нахмурился, уловив обеспокоенность в ее тоне. — А почему ты спра­шиваешь об этом? Что-нибудь случилось? Ты, кажется, говорила, что маме необходимо твое присутствие именно сейчас. Но почему?

 — Они с папой... У них есть проблемы. Полгода назад отец просто ушел из дома. Сказал, что ему нужно больше воздуха, простора.

 — Классическая мотивировка. — Ник цинич­но рассмеялся. — Насколько я помню, мой ста­рик, тоже рвался на простор, когда бросал се­мью. Да я и сам, пару раз, прибегал к этому так­тическому приему.

 Абигейл взглянула на него с негодованием.

 — Такое случается, милая.

 — Я никогда не думала, что такое может слу­читься с моими родителями. Они дружили с са­мого детства; ходили, взявшись за ручки. Два года назад отпраздновали серебряную свадьбу!

 — Тебе повезло. — Ник встал, взял кочергу и разгреб горку пепла под догорающими кусками каменного угля. От движения кочерги, ог­ненные языки в камине заплясали с новым рве­нием. — По крайней мере, ты росла с обоими родителями. Такой шанс выпадает не каждому ребенку.

 — Я знаю, что твой отец покинул вас, но это не означает...

 — Ничто не длится вечно. — Сказал Ник.

 А в том, что не вечной оказалась ее вер­ность, он убедился сам: она быстро забыла сво­его жениха и все свое внимание переключила на него. Снаружи, Абигейл казалась такой уяз­вимой, беззащитной, но, изнутри, это была со­всем другая женщина.

 — Таков порядок вещей, — продолжил он свою мысль. — Мужчины и женщины просто не могут оставаться навеки вместе.

 — Но так наверняка не должно быть!

 — Неужели? Если ты не веришь в мою кон­цепцию и считаешь, что мужчина и женщина могут оставаться в вечном союзе, ты просто занимаешься самообманом, — решительным то­ном выговорил он ей. — Ты за моногамию? Тог­да тебе надо выйти замуж за лебедя или морс­кого конька. Только они, как я слышал, спа­риваются со своими партнерами на всю жизнь.

 — Что значит, спариваются? — с явным от­вращением повторила она выбранный им тер­мин. — Большинство людей называют это лю­бовью на всю жизнь.

 — Но лично я этому большинству не верю. — Во всяком случае, он точно не поверил ей, когда она заявила, что любит своего жениха. От мысли о ее лицемерии, его, казалось, стало тошнить, и он почувствовал горечь во рту. — Может быть, тебе принести чего-нибудь? Например, чаю.

 — Не надо вокруг меня суетиться. Я знаю, что уже доставила тебе много хлопот...

 — Болезнь приходит к человеку не по его воле. Не по твоей воле свалилась она и на тебя, — сказал Ник. — Мне, может, и было бы с тобой хлопотно, если бы я сам не прошел через все это. Помучившись в больнице и перетерпев по­лупостельный режим дома, я теперь получаю даже удовольствие, выполняя, так сказать, противоположную функцию, то есть ухаживая за тобой.

 — Могу спорить, ты был ужасным пациентом.

 — Наихудший из худших. — Они оба рассмеялись. — Я не выносил лежания и ничегонеделания. Так что мне, куда больше, нравится нахо­диться при тебе в качестве брата милосердия.

 Выйдя в кухню, чтобы поставить на огонь чайник, Ник подумал о том, что за последние два дня, когда ему пришлось особенно усерд­но ухаживать за Абигейл, он стал, гораздо, мень­ше ощущать раздражительность и обеспокоен­ность, которые преследовали его после несча­стного случая. Он перестал впадать в мрачное настроение, и, во сне, к нему уже не приходили видения, пережитого наяву кошмара.

 — Ник, расскажи что-нибудь еще о своих родных, — попросила она, с благодарностью принимая от него чашку чая. — Ты много гово­рил о Крисе. А как живет твоя мама?

Когда отец покинул нас, мать оказалась просто поверженной, — сказал Ник, возвраща­ясь к своему креслу у другой стороны камина. — У нее остался я, она была беременна Крисом, и теперь ей предстояло быть хозяйкой нашей се­мейной судьбы и вершительницей всех дел... Мать была просто в отчаянии. Я делал все возможное, чтобы помогать ей и маленькому брату. Мне при­шлось заботиться о нем с самых пеленок.

 — Ведь тебе тогда было всего девять! Долж­но быть, ты очень рано стал самостоятельным.

 — Я козерог, — заметил Ник и сцепил паль­цы в замок, — родился четырнадцатого января.

Однажды кто-то сказал мне, что козероги рож­даются старыми.

 — Я слышала об этом тоже. Но считается, что с годами, по мере физического старения этих людей, их подход к жизни, ее ценностям, постоянно омолаживается. Так что если я сно­ва попаду в твой коттедж лет, скажем, через двадцать, ты будешь больше походить на мое­го кузена Пола, которому сейчас шестнадцать. Зато я для тебя стану слишком старенькой. Однако, если к тому времени ты начнешь ис­пытывать особое тяготение к женщинам по­чтенного возраста, наша встреча может увенчаться новой страстью.

 Это шутливое предположение Абигейл отчего-то встревожило его. Может быть, из-за того, что оно предполагало их скорую и дли­тельную, может быть, вечную разлуку. Но еще большее беспокойство вызвал у него тот факт, что он, Ник Грант, никогда не веривший в постоянство любовных отношений и счастье на всю жизнь, вдруг серьезно задумался о встрече с этой же женщиной через двадцать лет. Каки­ми могли бы стать отношения между ними, если бы они сохранили их на такой срок?

 — Я уверен, что и двадцать лет спустя, — с убежденностью в голосе сказал он, — ты бу­дешь вызывать интерес у всякого молодого муж­чины, в котором течет горячая кровь.

 Женщина слегка вздрогнула, ее фиалковые глаза взглянули на него поверх чашки чая, и она произнесла:

 — Но ведь мне тогда будет уже сорок пять!

 — О, не строй из себя наивную глупышку. Ты же прекрасно знаешь, что твоя внешность с возрастом станет только сочнее, ярче. Про­сто у тебя такой тип красоты. Твои глаза, фи­гура, бедра — все это, никогда, не потеряет сво­ей привлекательности.

 — Ну, пожалуйста, не надо. — Ее щеки по­розовели, глаза вспыхнули — Ты так льстишь мне, что...

 — Я уже говорил, что никогда не прибегаю к лести, — прервал он ее твердым голосом, — тем более по отношению к тебе. Просто, ты дол­жна знать правду и... видеть ее всякий раз, ког­да появляешься перед зеркалом. Время никог­да не сможет размыть твой облик, смыть твою красоту. Оно сможет лишь придать твоей вне­шности другой, быть может, еще более глубо­кий и неповторимый оттенок.

 Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и их взаимное притяжение и понима­ние было настолько глубоким и сильным, что не требовались никакие слова, движения или жесты. Ее фиалковые и его голубые глаза гово­рили сразу обо всем.

 Ник встал и пересел из кресла на диван, по­ближе к ногам Абигейл. Она развернулась так, чтобы было видно все его лицо, и сказала:

 — Значит, когда ты попал в больницу, на помощь к тебе сразу пришел Крис, так?

 Он кивнул, вспомнив, как тяжело возвра­щалось к нему сознание в больничной палате, и его лицо помрачнело.

 — Он сидел около меня дни и ночи напро­лет. Ухаживал за мной, как за малым ребенком. Когда мне стало чуточку лучше, я настоял, чтобы он больше не приезжал так часто и за­нялся своими делами.

 — Именно в те дни он рассказал тебе об Элоиз?

 — Именно в те дни, — кивнул Ник. — До своего несчастного случая, я не слышал о ней ни слова. Но стоило ему один раз упомянуть ее имя, как он уже не мог остановиться. Элоиз была здесь, Элоиз была там... Наконец нервы мои оказались на пределе, и если бы он еще раз заикнулся о ней, я бы наверняка сошел с ума. — Он рассеянно потер щеку вокруг шрама и нахмурился, вспомнив о том, что произош­ло между Крисом и его невестой. — Я действи­тельно думал... надеялся, что на этот раз у него что-нибудь получится.

 — Надеяться никогда не поздно. Может быть, еще все уладится и получится. Может быть, у них была просто буря в стакане воды. Просто, какой-нибудь нервный срыв накануне свадь­бы... Сильно болит?

 Сбитый с толку таким неожиданным воп­росом, Ник бросил на нее беглый взгляд, и его поразила глубокая озабоченность, которую выражали ее глаза. Невольно, прикрыв ладонью шрам, он медленно проговорил:

 — Иногда дает о себе знать. Но это ничто по сравнению с болью, которую я испытывал в первые дни после того, как пришел в себя. Но сначала я даже не понял, что со мной случи­лось. А позднее, когда вспомнил, как все про­изошло, мне захотелось вновь забыться.

 Увидев удрученное выражение лица Абигейл, заметив слезы в фиалковых глазах, он поспешно привстал, нежно взял ее за руку и сказал:

 — Эй, девочка, все это уже в прошлом. Я все это уже пережил, поверь мне.

 — Ник, прости меня.

 — За что?

 — За слова, которые я высказывала в твой адрес раньше. Мне не следовало обвинять тебя в том, что ты скрываешься здесь. Мне следова­ло призадуматься... Я хочу сказать, что не знаю всех фактов твоей жизни и не имею никакого представления о случившемся.

 — Хочешь узнать, что произошло на самом деле?

 Для обоих вопрос прозвучал как гром сре­ди ясного неба. Ник вовсе не собирался рас­сказывать ей о своих отношениях с Сидни и о том, чем они закончились. Но как только воп­рос, непроизвольно, сорвался с его губ, он по­нял, что отступать было уже поздно.

 — Я не хочу вмешиваться в твою личную жизнь...

 — Ничего страшного. Если ты действитель­но хочешь услышать историю моего шрама, я расскажу ее.

 Ему самому захотелось, чтобы она узнала, как все произошло, хотя он и не мог объяс­нить, почему у него возникло такое желание. Возможно, из каких-то необъяснимых побуж­дений он вознамерился шокировать ее горь­кой правдой? Или, может быть, просто, подо­шло уже время поделиться с кем-нибудь — с кем угодно — всей этой историей, которая не переставала бередить душу?

 — У меня была одна женщина. Девушка, если ты предпочитаешь это слово, хотя в Сидни не было ничего, даже отдаленно напоминающего таковую. Она была женщиной до мозга костей. Мы встречались уже месяцев пять-шесть, ког­да я предложил ей выйти за меня замуж. Мне казалось, что нас связывало нечто особенное, исключительное. Эта иллюзия ослепляла меня еще пару месяцев, пока я не обнаружил, что все то время, в течение которого она встреча­лась со мной, у нее был кто-то еще. Другой мужчина. И с ним Сидни тоже встречалась, ходила к нему на свидания, спала с ним и, при этом, даже не снимала с пальца мое обручаль­ное кольцо. В то время я много снимался и часто уезжал из города, поэтому она, видимо, решила, что мне не удастся застать ее врасп­лох. А ее молокосос даже вообразил, что она собирается выйти за него замуж! Из-за этого я с ней крупно поцапался, она швырнула мне кольцо и, хлопнув дверью, ушла. Вероятно, к нему. Позднее, я сделал ошибку, позволив ей увидеть себя с другой женщиной. Прошел день-два — и Сидни заявилась ко мне домой.