Чувства, которые испытывал отец Николай после появления в небе над селом серафима, были очень противоречивыми и сильно отличались от восприятия события другими священниками. Он хорошо помнил телефонный разговор с генерал-лейтенантом Апраксиным. Апраксин тогда сказал, что действия возглавляемого им Департамента «Х» вызовут шок у местного мусульманского населения, но могут вызвать такой же шок и у самих православных священников. Сказать конкретно, что произойдет и как это будет выглядеть, генерал, конечно же, не мог, и не только потому, что разговор был телефонным. Просто не имел права разглашать государственную тайну. И теперь, предупрежденный генералом, отец Николай был в сомнении – в действительности ли в небе над селом появился серафим, или это было результатом какого-то непонятного действия спецслужб? Для него, человека, уже несколько лет целиком отдавшего вере, причем вере искренней, разрешение этого вопроса было важно. Но разрешить его самостоятельно он был не в силах из-за недостатка элементарных технических знаний. Разве что только путем умозаключений, анализом того, что он все же знал о возможностях спецслужб, о стандартном и нестандартном оружии. Знал или хотя бы слышал, потому что еще в советские времена, когда военная промышленность воплощала то, что придумывала военная наука, в большом количестве, хотя и в ограниченных экземплярах, разговоров о различных видах вооружения ходило много. Особенно в спецназе, потому что спецназовцам часто приходилось выступать в роли испытателей. Результаты испытаний до всех, понятно, не доводились, но сами испытатели могли где-то словом обмолвиться, а потом это слово обрастало слухами. Таким образом, бывший капитан спецназа ГРУ понимал, что оружие может быть всяким и по силе воздействия, и по методу воздействия. Но при этом отец Николай все же не понимал, каким образом и с помощью чего могут спецслужбы показать или вызвать с небес такого серафима? Если оперировать физическими величинами, ну, был бы, скажем, это какой-то воздушный шар. Ну, пролетел бы шар над селом по ветру. Пусть даже формы бы имел, полностью соответствующие очертаниям человеческой фигуры и фигуры серафима. Воздушный шар – это так же понятно и объяснимо, как необъяснимо его поведение в небе. Шар ни при каких обстоятельствах не может выписывать в облаках фигуры, не может целенаправленно и так вовремя перекрестить священников и не может погрозить пальцем имаму. Хотя, может, он сделан из каких-то полупрозрачных материалов, через которые просвечивают верхние тучи, что придало бы ему настолько мистический вид? Это было единственное, что допускало использование воздушного шара. Единственное «да» против множества «нет». Но эта же полупрозрачность и, скажем, установка какого-то радиоуправляемого двигателя, помогающая шару совершать нужные виражи, исключают одно другое. Кроме того, практически любой воздушный шар можно было бы прострелить автоматной очередью. И имам Меджидов, тоже, вероятно, подумавший про воздушный шар, стрелял. Хотя не исключено, что он просто от испуга стрелял. Серафима же пули совершенно не волновали, он был бесплотен, абсолютно бесплотен, как тень.

Или как настоящий ангел.

Гаджи-Магомед при разговоре вовремя вспомнил православный термин – прелесть. Впадать в прелесть отцу Николаю очень бы не хотелось, к тому же он считал себя обычным приходским священником, и этого ему было достаточно. Но появление в небе серафима и его самого, и остальных шестерых выбило из колеи ничуть не хуже, чем местных бандитов, и заставило задуматься.

Наверное, у всех священников мысли были схожими с мыслями отца Николая. Всем хотелось верить, что вызвали серафима именно они своими идущими от сердца молитвами. А какая еще может быть молитва в их положении, если не идущая от сердца? Положение-то аховое все еще. Ну ладно, взрывное устройство обезврежено. Но бандиты-то не обезоружены. И отец Николай после разговора с генералом Апраксиным сказал только то, что вытащить их отсюда смогут не раньше, чем через семь дней, то есть к окончанию молебна. Это малоутешительно. Трудности спецслужб священников не интересовали, их интересовали собственные трудности, а бандиты были непредсказуемы, и предположить, что они могут придумать, было сложно. И потому молились все искренне, глубоко чувствуя свои слова и сосредотачиваясь на молитвах, отметая все наносное, все постороннее, в том числе и возможное обострение ситуации. И все же все семеро были на перепутье и не знали толком, какой путь выбрать. Только один из путей всеми единогласно был признан запретным, тот путь, на который толкал их имам Гаджи-Магомед Меджидов. Путь отречения от своей веры никто выбрать не пожелал. И не пошел бы по этому пути, даже если любой другой вел бы к гибели. Все дружно молились в кротости и смирении, но после появления серафима один вопрос не давал покоя священникам: могло ли произойти чудо, могли ли они своими молитвами вызвать серафима на землю? Каждый хотел в это поверить, но каждого одолевали сомнения.

И не потому, что слаба была вера, а потому, что сомневались они в себе самих.

– Может, я сон вижу? И вас во сне вижу? – спросил отец Иннокентий, когда, беззастенчиво подталкиваемые автоматным стволом Дауда, священники вернулись к себе. – Только не будите меня.

– Я был бы рад, если бы этот Гаджи-Магомед мне только приснился, – заметил отец Василий. – Не пришлось бы грешить, сворачивая ему шею.

В комнате воцарилось полное молчание. Никто не спрашивал, был ли в действительности серафим, никто не обсуждал технические возможности демонстрации такого чуда. Священники просто верили, как верил бы и сам отец Николай, если бы не предупреждение генерал-лейтенанта Апраксина. Но было ли явление именно тем, о чем Апраксин говорил, отец Николай не знал.

* * *

Молчание нарушил отец Иннокентий, обращаясь к вернувшемуся от имама отцу Николаю:

– Отец Николай, я краем уха слышал, как вы с отцом Василием разговаривали. Про клиническую смерть и про то, что вы видели там...

– Да, было со мной такое, – тихо ответил отец Николай, раздумывая про себя, стоит ли сообщить священникам о работе спецназа. Если бы он был на сто процентов уверен, что явление серафима – это плод деятельности федеральных сил, он обязательно сказал бы, чтобы не обольщались священники силой своей молитвы и не впадали в прелесть, потому что это явление опасное. Но пока ничего не известно, разговор заводить не стоило, чтобы не выбить у людей почву из-под ног в тот момент, когда вера кажется незыблемым монолитом. – Удостоил Господь показать. И именно это привело меня к церкви.

– Расскажите, – попросил кто-то. – Всех нас когда-то ждет подобное, и хотелось бы знать, чего ждать.

– Я немногое могу рассказать.

– А серафимов вы там не видели? – спросил отец Василий, поднимая взгляд к потолку.

– Даже ангелов не видел. Как я понимаю, клиническая смерть со мной случилась, когда меня уже после взрыва машины...

– Какого взрыва? Какой машины? – не поняли священники, ничего не знавшие про отца Николая.

– Машина взорвалась. И я с ней, – не вдаваясь в подробности, начал отец Николай. – Долго, наверное, без сознания был. А когда вроде пришел в себя, не понял, где нахожусь. В сознание после ранения обычно с болью приходишь или от боли. А здесь ни боли, ничего, только чувство легкости, почти невесомости. Сначала кругом темнота и одиночество, даже жутковато стало. Потом шум какой-то послышался. Я как-то умудрился вниз посмотреть и увидел сабли. Внизу посветлее было и сабли торчали. Я не понял, откуда они. Только потом узнал, что привезли меня в больницу, посчитали мертвым и оставили временно в приемном покое. А надо мной операционная была, там ведь много всякого режущего инструмента, скальпели и прочее. Это их я за сабли принял. И еще где-то в стороне свое лицо увидел. Оно мне каким-то маленьким и совсем белым показалось, словно гипсовым. Но я знал, что это мое лицо. Шум стал приближаться, сначала словно шум ветра, потом показалось, будто поезд пошел. И я вытягиваться стал. В темноту уходить. Вытягиваться и уходить. И одиночество давило... Вдруг где-то далеко вверху появился свет. Сначала неясный, а потом я понял, что лечу по тоннелю и стенок его не вижу. Стенки позже различать стал. Я про эти тоннели слышал и картинки какие-то раньше видел. На картинках он везде круглый, а этот какой-то прямоугольный, почти квадратный. Очень быстро приближался, я даже не заметил, как из тоннеля вышел. И... такую красоту вокруг себя увидел! Там все другое. Вроде бы такое же, как на земле, только совсем другое. Цвета другие. Говорят же, что мы настоящий цвет никогда не видим. Видим отражение только одного, а остальные солнечный спектр пропускает. А там, наверное, были не отраженные, а настоящие цвета. Потом уже пожалел, что я не художник. Хотя, думаю, ни один художник не сумел бы это передать. И ни один писатель не смог бы описать. Ни красок в палитре, ни слов в словаре не хватит. Просто – красота, и все. И тропинка передо мной. Но в душе прежнее тоскливое чувство одиночества. Словно бы это навсегда. И только про одиночество подумал, как рядом какой-то человек оказался. Не человек, конечно, не знаю кто. Может быть, святой какой-то, может быть, какой-то далекий родственник из прежних веков. Одежда на нем была старинная, шапочка на голове, и бородка золотистая. Откуда-то я знал, что его Юрием зовут. Просто знал, и все. До сих пор понять не могу, кто это был. – Отец Николай подошел к ведру с водой, зачерпнул кружкой и выпил. Наверное, у него от воспоминаний в горле пересохло. После этого вернулся на свое место и продолжил: – Человек молчит. Я вроде бы хочу спросить что-то, а он рукой на тропу показывает, и мы идем. Впереди стена какая-то и ворота. Ворота какие-то непривычные, и стена тоже. В воротах – калитка. И я вижу, что в калитку кто-то входит. Еще лица не вижу, но понимаю, что это моя жена. Она впереди меня прошла. Обернулась, меня увидела, рукой махнула, но за собой не позвала. Я поспешил, провожатый мой – за мной. Но калитка в воротах не открылась. Я на провожатого смотрю, а он вообще на меня внимания не обращает, так бесстрастно куда-то смотрит. Потом голос жены слышу: «Эх, Коля, Коля...» Словно бы с сожалением сказала. А другой голос, тоже из-за ворот, теперь уже мужской, говорит: «Ему еще рано. Пусть назад идет. Он еще может исправиться». Я и спросить больше ничего не успел – опять шум, свист, темнота, и я лечу в тоннеле назад. А потом боль появилась. Открыл глаза, надо мной врачи склонились. Вот и все. И я решил исправляться...

– Значит, отец Николай, дал вам Господь задание какое-то, – решил один из священников. – Исправиться – это одно. Нет человека, которому не нужно исправляться. Но у Господа еще и промысел относительно каждого человека имеется. Исправляться нужно не просто так, не для себя, а чтобы совершить что-то. Может быть, Господь нашу нынешнюю ситуацию предвидел и оставил вас, чтобы вы дом разминировали. Если бы не вы, мы так и сидели бы на мине, а потом взлетели бы на воздух. Разве не промысел Божий ваше появление здесь?

– Неведомы нам Его промыслы, – сказал отец Василий, – значит, и гадать не следует.

– А жена ваша? – спросил отец Иннокентий.

– Она не вернулась. Ее похоронили без меня, когда я еще в реанимации лежал. Сын похоронил. Я даже проститься с телом не успел. Но она простилась со мной у той калитки.

– Сын-то отдельно живет?

– У него своя семья. Внуку уже год. А я в деревне живу, со второй женой.

– Вторая жена? – удивился отец Иннокентий. – Вообще-то, по правилам, священник после смерти жены становится монахом.

– Я женился до хиротонии[26]. Жена меня выхаживала, на ноги ставила, нянчилась со мной. Я был тогда очень плох. Выходила все же, и тогда я женился на няньке. Правда, это была ее инициатива. Потом в семинарию поступил. Епископ знал о моем втором браке и дал разрешение.

– Во втором браке детьми обзавелись? – спросил отец Василий.

– Тоже сын, малыш еще. – Отцу Николаю эти расспросы не нравились. Не любил он открывать душу перед всеми. Одно дело – исповедь, и совсем другое – пустой разговор. Чтобы прервать дальнейшие расспросы, он поднялся. – Мне позвонить нужно. Узнаю, что там со спецназом и когда нас освободят. Боюсь, Гаджи-Магомед излишне нервничает. Он не любит терпеть поражения, а сегодня он, можно сказать, несколько раз был бит. Когда такой человек нервничает, он на любую гадость способен. Позвоню, потороплю. – И вышел в соседнюю комнату, чтобы поговорить без свидетелей. Ждать ответа долго не пришлось.

– Генерал-лейтенант Апраксин. Слушаю тебя, капитан.

– Здравия желаю, товарищ генерал. Что-то я всегда звоню не вовремя. Вчера ночью, сегодня уже поздним вечером.

– Вечер еще не поздний. Ты же сам знаешь, что во время операции мы практически не спим. Можешь не переживать. Я сам собирался тебе позвонить. Ладно, докладывай обстановку.

– Сначала поинтересоваться хотел. Что-то у нас непонятное, товарищ генерал, произошло.

– Напротив, Николай, все очень понятно. Ты не знал, потому и не понял.

– Отец Николай, – поправил бывший капитан спецназа.

– Ладно, поправляй меня, не стесняйся. А произошло то, что и должно было произойти. Я не так давно посмотрел видеозапись, меня, признаюсь, очень порадовало лицо Гаджи-Магомеда Меджидова. Съемка велась крупным планом, и лицо можно рассмотреть хорошо. В нем был откровенный испуг и растерянность. Значит, не так страшен имам, каким казался вначале.

– Значит, серафим – это...

– Это мультфильм, показанный с помощью хороших лазеров вместо обычного проектора. Причем мультфильм, в котором режиссер работает во время показа, а не до него. Современные технологии позволяют осуществить это вполне зримо.

Отец Николай молчал, пытаясь хотя бы для себя определить, святотатственно ли такое использование религиозной тематики. Но, как человек в недавнем прошлом военный, он мог легко себе представить, сколько вреда может причинить боевой отряд, сформированный в горах на религиозном экстазе местных жителей. И способ для погашения этого экстаза спецслужбы нашли очень эффективный. Без применения оружия, по сути дела, остановили небольшую локальную войну и предотвратили кровопролитие в дальнейшем. Впрочем, еще сделано было далеко не все, и ситуация может перемениться кардинально. Пока же удар по мозгам получил только сам Гаджи-Магомед Меджидов и несколько его близких помощников. Но еще предстоит, как отец Николай понимал, воздействие на психику всего населения села.

– Что молчишь, отец Николай? – спросил генерал Апраксин, и по его голосу чувствовалось, что он вполне доволен ситуацией.

– Пытаюсь определить, есть ли в ваших, в наших то есть действиях святотатственные моменты. Религиозные вопросы всегда настолько тонки, что сразу в них бывает трудно разобраться. Тем более вопросы эти даже не религиозные, а межрелигиозные.

– И к какому выводу ты пришел?

– Однозначного ответа дать не могу. Я не могу возразить против собственного спасения и спасения других священников, не могу возразить против демонстрации преимущества христианства, хотя демонстрация эта является обыкновенным обманом представителей другого вероисповедания. Но я понимаю, что делается это для остановки военного движения горцев, сплоченных в религиозном экстазе. Наверное, это допустимые действия. Только мне своих собратьев по несчастью жалко. Они тоже впадают в экстаз, считая, что обрели силу великих молитвенников, способных творить чудеса. Им следует рассказать, товарищ генерал.

– Абсолютно исключено, капитан! Вспомни о своей подписке. Я категорически запрещаю. Иначе наше оружие, весьма, кстати, дорогостоящее, в скором времени будет никому не нужной игрушкой, пригодной только для устройства лазерных шоу. Пока же мы имеем возможность использовать его в обстановке полной секретности на предельную мощность. А любое распространение слухов сведет все наши усилия на нет, и многие конфликты остановить будет просто невозможно. Сейчас испытателей сопровождает взвод спецназа ГРУ, так во время испытаний даже солдат закрыли в гроте, чтобы не подсмотрели. А ведь они участники операции. Категорически запрещаю, Николай. Категорически!

– Отец Николай, – снова поправил иерей.

– Да, капитан, отец Николай. Ты хорошо меня понял?

– Так точно, товарищ генерал. Я все понял. Остановка локальных конфликтов – это достаточно весомый аргумент, чтобы подвесить к моему языку пудовый замок. Можете быть спокойны. Но, как я понимаю, дело еще не закончено?

– Это был только один этап из трех запланированных. Он еще может, кстати, повториться. Скорее всего уже завтра. Прямо во время молебна. У бригады испытателей большой запас вариантов использования «серафима». У нас это пишется, кстати, в кавычках.

– Зато у нас воспринимается без кавычек. Не знаю только, хорошо это или плохо. Следующие этапы будут аналогичными?

– Увидишь...

– Что священникам сказать?

– Пусть участвуют в молебне. Их страхует небольшое количество спецназовцев и два снайпера, на случай какого-то обострения ситуации. Но мы надеемся, что обострение будет только после удара с нашей стороны.

– Удар точно будет?

– Будет.

– Авиационный?

– Увидишь. Пока работайте, как и полагается священникам. Можете и за своих помощников помолиться, им сейчас в гротах холодно.

@Break =