Лучше бы Гаджи-Магомед не ходил к этим попам. И в первый раз, и тем более во второй. И вообще в этот день следовало ходить только от дома до мечети и от мечети домой. А попов следовало до завтрашнего утра в покое оставить. Но ведь не оставил, ведь хотелось утвердить свое лидерство и среди них, как он давно уже утвердил его среди своих односельчан.

В первый раз, между первой и второй молитвами, они его из себя вывели уверенностью непонятно в чем, скорее всего в собственной правоте, которой он признавать не хотел. Это была именно правота позиции, как имам понял, а вовсе не чувство собственной силы. Но эта правота позиции оказалась более сильной, чем превосходство силы и власти имама. Это не могло не вывести его из себя, и вывело. Выбило из колеи на целый день. А в такой день, как пятница, нельзя терять контроль над собой. Это день всеобщих молитв, которые особенно важны и сильны. И имаму, в отличие от простых верующих мусульман, особенно важно держать голову ясной и спокойной и не отвлекаться от благочестивых молитвенных рассуждений на всякие мирские дела.

Во второй раз, когда он попытался показать свое знание вопросов богословия, ему быстро указали на его безграмотность. А потом и вовсе такое началось, чему Гаджи-Магомед никакого объяснения не находил.

* * *

После странного происшествия над домом Газали Султанова Гаджи-Магомед вернулся домой почти бегом. Если бы кто-то со стороны увидел его, наверняка очень удивился, потому что имам Меджидов всегда ходил степенно и с достоинством. Но в этот раз он почти бежал. И совсем не потому, что боялся. Просто состояние было близкое к истеричному. Нет, он, конечно, не боялся. Он вообще всегда был храбрым человеком и никогда никому не показал бы свой испуг. Но столкнувшись с вещами необъяснимыми, Гаджи-Магомед не знал, как себя вести. Наверное, страх был – страх неизвестности. И именно этот страх заставил его дать в небо очередь. Не храбрость заставила, а страх и желание прервать это наваждение. Хотя по большому счету страх всегда бывает только от неизвестности. Человек и смерти боится только потому, что за границей жизни его ждет неизвестность. Если бы он знал, что с ним будет дальше, он не боялся бы перехода в иной мир. И, может быть, бояться неизвестности – это даже не стыдно, как стыдно, например, пугаться врага.

То шестикрылое, что летало над домом, несомненно, было врагом. Или порождением врага. Или просто существом, вызванным врагами себе в помощь против Гаджи-Магомеда. И оно было неизвестным. Гаджи-Магомед сам себя старался уверить, что он не боялся, не понимая, что выпущенная им из автомата очередь была не чем иным, как обыкновенной истерикой испуганного человека. Но признаться себе в этом – значит потерять уважение к себе же. А как человек может ждать, чтобы его другие уважали, если сам себя не уважает.

Гаджи-Магомед почти бежал, и за ним, с трудом успевая, бежал узкоплечий охранник Вали Гаджиев, получивший только что от имама увесистый пинок.

Бежать, в общем-то, было не от кого, поскольку шестикрылое существо уже исчезло среди туч, а в ответ на выстрелы в свою сторону просто погрозило пальцем. Но перед этим, и Гаджи-Магомед отчетливо видел, шестикрылое нечто перекрестило православных священников. Перекрестило! Значит, это существо было вызвано ими, их молитвами!

Как могло такое случиться, Гаджи-Магомед не знал, и вообще не представлял, что такое бывает. Он много слышал о миражах, хотя сам ни разу их не видел. Миражи, как правило, случаются в пустыне и являются плодом воображения измученных жаждой людей. Что-то, кажется, он слышал и о миражах в небе, но точно вспомнить не мог.

Говоря по правде, Гаджи-Магомед был в панике. И эта паника была вызвана не столько появлением самого шестикрылого нечто, хотя и этим тоже, а пониманием, что православные священники своими молитвами творят такое, что ему самому вместе с другими имамами-салафитами будет явно не по силам.

Спрашивать себя или охранников, что это было, – бесполезно. Спросить можно только у самих священников. Но что они могут сказать? Они будут чувствовать свое торжество, каждое их слово болью отдастся в груди имама Меджидова и отнимет у него последние остатки уверенности в себе и в правоте своего дела. Кажется, они что-то говорили, как-то называли это существо. Значит, они знают больше, и спросить все-таки следует. Но возвращаться в дом Газали Султанова очень не хотелось. Гаджи-Магомед резко остановился, чуть-чуть не дойдя до своего дома, задумался, потом посмотрел на Вали Гаджиева. Тот выглядел так, словно по нему танк проехал.

– Сильно перепугался? – сочувственно спросил имам.

Вали промычал в ответ что-то невнятное. Кажется, он еще и дар речи потерял.

– Ну и ладно. Все уже позади. Оно улетело. Сейчас сходи туда и приведи мне отца Иннокентия.

Вали на шаг отступил от Гаджи-Магомеда, взглянул на него так, словно это сам Гаджи-Магомед недавно летал над селом, и отрицательно замотал головой.

Меджидов нахмурился. Испуг охранника был, видимо, настолько силен, что он не боялся отказать имаму в выполнении приказа. Сам по себе Гаджи-Магомед хорошо знал, что, стоит только перебороть себя, и испуг уйдет. Но это мог сделать он, но не Вали. И настаивать сейчас на выполнении приказа было бы ошибкой, потому что Вали все равно не в состоянии его выполнить. А тот, кто даже после повторения приказа откажется его выполнять, будет уже человеком ненадежным. Терять Вали Меджидову не хотелось, проще было отменить свое решение.

– Ладно, – наигранно засмеялся он. – Тогда сходи к Джабраилу и приведи его.

Вали побежал выполнить этот приказ. Ноги охранника скользили, ремень автомата постоянно падал с покатого плеча. Он торопился, чтобы как-то реабилитировать свою трусость. Но этой торопливости Гаджи-Магомеду было мало. Он смотрел в спину охраннику и думал о том, что Вали следует в какой-то джамаат отдать, а себе найти другого человека, более решительного и способного к кардинальным действиям.

Джабраил пришел быстро. Хотя и не бежал, но все же тоже торопился.

– Сына я пока не привел. Ты говорил, чтобы я прислал его вечером.

– Да. Пока дело к тебе. Вали у нас сильно перепуган. Он тебе сказал, что произошло?

– Лепетал что-то. Я толком не понял.

– Приведение какое-то над нами летало. Может быть, джинн, может быть, сам иблис. Шестикрылый какой-то, полупрозрачный. Неважно, что за тварь, но, кажется, священники знают, что это такое. Ты не видел?

– Нет, не видел.

– Оно и над селом круг сделало.

– То-то у меня собаки лаяли. Я вышел, а на улице никого.

– Священники могут знать. Вали боится, а ты сходи, поспрашивай, и приведи ко мне протоиерея Иннокентия. Нет, подожди... Протоиерей слишком гордый. Приведи лучше отца Николая, которого последним привезли. Я с ним поговорю. Он, кажется, человек прямой, не боится высказывать свое недовольство. А в недовольстве можно много такого сказать, что думающий и осторожный человек не скажет. Только быстрее возвращайся, скоро третья молитва.

* * *

Видимо, Гаджи-Магомед за суетой последних дней частично потерял свою способность по глазам определять человека и его характер. Он не пожелал пригласить к себе протоиерея Иннокентия, старшего по званию среди священников, потому что тот в основном и вел разговоры с ним, но вел их уверенным тоном, который давало ему ощущение собственной правоты. А Гаджи-Магомед чужой правоты видеть не хотел, он признавал исключительно собственную правоту. Протоиерей из всех казался самым интеллигентным, хорошо владел собой и обдумывал все, что скажет, без всяких эмоций. С таким разговаривать всегда сложно. От разговора остается осадок. Осадок вины, что ли, хотя считать себя виноватым Гаджи-Магомед не собирался ни при каких обстоятельствах. И потому вместо отца Иннокентия приказал привести отца Николая, который казался более простосердечным и открытым, способным высказать не только то, что следовало, но и то, что в душе накопилось. Но в чем-то, видимо, имам ошибся, и отец Николай казался сейчас уже не таким человеком. По крайней мере, смотрел он спокойно и властно, уверенный в своей правоте не меньше, чем протоиерей Иннокентий, и это Гаджи-Магомеду не нравилось.

– И как? – с насмешливым напором начал Гаджи-Магомед. – Сильно напугало вас привидение? Руки креститься не устали?

– Нас, при нашем отношении к вере, испугать невозможно. Мы всегда смиренны, и потому считаем, что Господь посылает человеку только те испытания, которые он способен вынести. В данном случае испытания посланы вам, а не нам. Нам он только радостную весть прислал. Только так мы можем понять благословение, принесенное серафимом, принятым вами за привидение. После такого благословения можем ли мы сомневаться в торжестве православия? И мы заранее торжествуем, – говорил отец Николай сдержанно, но убежденно.

– Рано торжествуете. А кто такой серафим?

– Серафимы – это наиболее приближенные к Господу ангелы, которые служат ему и выполняют непосредственные поручения Творца. Мы так поняли ситуацию, что Господь, услышав наши молитвы, проявил к нам милость Свою и послал серафима для укрепления духа нашего. Ты, имам, конечно, выглядел смешно, когда пытался стрелять в бесплотный дух. Это все равно что стрелять в человеческую тень. Результат тот же самый. И будь счастлив, что серафим не обиделся и не поразил тебя, а только предупредил. Помнишь, как он пригрозил тебе пальцем? Это и есть его предупреждение.

Слова отца Николая показались Гаджи-Магомеду очень обидными. Не слова о серафиме, а то, что касалось его стрельбы. Мог бы и уважение проявить к тому, что человек не упал на землю, закрывши голову руками, а поднял оружие. Это должно вызывать уважение.

Но показывать свою обиду перед пленником – значит делать его сильнее. Гаджи-Магомед не показал, но постарался ответить так, чтобы самому ударить словом.

– А с чего ты взял, что ваш серафим благословил вас?

– Ты разве не видел, что он нас перекрестил? Не думаю, что он стал бы крестить тебя и твоих охранников. Вам это ни к чему.

– А мне ситуация кажется иной. – Оспаривать существование серафима Меджидов пока не стал, оставив этот аргумент на окончание беседы. – Вы же, когда отпеваете своих покойников, тоже их крестите. Вот и вас серафим, если это был он, уже начал отпевать. Перекрестил, отправляя с этого света на тот.

– Ты не понимаешь православия, имам, мы тебе уже говорили это несколько часов назад, и не знаешь православной атрибутики. В данном случае под атрибутикой я подразумеваю способ крещения. Мы все видели, как держал пальцы Серафим. Ты знаешь, как держит пальцы человек, когда себя крестит?

– Как?

Отец Николай показал и продолжил:

– А священник, когда дает благословение, пальцы держит так, что они символически изображают древнеславянское или греческое написание букв «И» и «Х», то есть первых букв имени Иисуса Христа. Серафим именно так держал пальцы и благословил нас именем Господа нашего. В этом сомнения быть не может, потому что мы все отлично видели, как он держал пальцы.

– Думайте так, думайте. – Гаджи-Магомедов знал, как унизить священника. – Никто у вас этого права не отнимет. Конечно, я плохо знаю православие. Нам давали в медресе только общие понятия о вашей вере. Но я помню, что у вас есть термин, обозначающий состояние, в котором вы все пребываете и которое постоянно искусственно у себя вызываете. Вы все находитесь в прелести[25] и с удовольствием обманываете самих себя. Вашего серафима видели и мы, и многие жители нашего села. И над вашим домом видели, когда он над селом круг сделал. Все в один голос говорят, что это джинн или даже сам иблис, который был вызван вашими молитвами. Ты знаешь, кто такой иблис?

– Так вы, насколько я помню, сатану зовете.

– Вот-вот, и он прилетел, чтобы посмотреть на свои жертвы. Не часто ему в наших краях православные священники попадаются. А тут сразу оптом семь душ. Иблис радуется...

– Зачем вашему иблису крестить нас и грозить тебе пальцем? – отец Николай стоял на своем, и переубедить его было невозможно. – Сатана крещения сам боится.

– Это ваш сатана боится, а иблис любого готов в заблуждение ввести. Так ему легче забрать вас в свое горящее княжество.

– Ну что же, молебен покажет, кто из нас прав. Я думаю, что явление серафима было предупреждением тебе и твоей банде. Вам предлагают к смерти готовиться. Потом поздно будет. Аллах, насколько я знаю, не принимает ат-таубу у тех, кто уже умирает.

Гаджи-Магомед своего мнения по этому вопросу вообще не имел и говорил об иблисе только для того, чтобы запугать иерея. Но напоминание про ат-таубу, созвучное с недавними размышлениями самого Гаджи-Магомеда, еще больше испортило ему настроение. Впрочем, и это не могло заставить имама отказаться от встречного молебна.