Еще дважды до наступления вечера переговорное устройство передавало сообщения о постах ДПС на пути. И оба раза похититель с переднего сиденья поднимал указательный палец, призывая отца Николая к вниманию:

– «Гиббоны» на дороге. – И вздыхал. – Как же так, Николай, без паспорта.

– Отец Николай... – поправлял его иерей.

Проезжающие автомобили останавливали выборочно для проверки документов. Интересовались больше грузовиками, чем легковушками и внедорожниками. И похитители вместе со священником благополучно миновали опасные участки.

Дальше дорога шла через степные районы, и проехали их быстро. Грузовиков стало намного меньше. Сказывалась, наверное, близость вечера, когда «дальнобойщики» начинают кучковаться и устраиваться на ночь. Такая дорожная обстановка способствовала скорости. И когда уже начало темнеть, похититель с переднего сиденья облегченно вздохнул:

– Ну, кажется, все – скоро Дагестан.

Отец Николай продолжал сохранять невозмутимость и даже некоторую покорность судьбе. Взгляд его был спокойным, мыслями он находился где-то далеко от всего происходящего, и своей судьбой, кажется, совсем не интересовался.

– Наби, ты не спишь? – спросил похититель с переднего сиденья.

– Уже сутки за рулем, даже больше. Уснул бы с удовольствием, – ответил водитель.

– Я вообще-то уже поспал. Давай, сменю тебя, а ты вздремни.

Долго уговаривать водителя не пришлось. Машина остановилась, и старший похититель пересел за руль. Водитель вскоре задремал, задремал и священник. Проснулся он от громкого вызова по переговорному устройству, лежавшему в кармане старшего похитителя, и тот стал разговаривать, одновременно притормаживая с явным намерением остановиться. И действительно, машина остановилась, и он обратился к Наби со словами:

– Хозяин – за руль. Въезжаем в Дагестан. Там пост «гиббонов». Пограничного контроля нет, но документы проверить могут.

– Илдар, у тебя что, права дома остались? – позевывая, спросил водитель, не имея никакого желания возвращаться за руль.

– А я у тебя в страховку вписан? Или ее вообще нет? Если нет, ты – рисковый парень.

– Рисковый, – согласился Наби, – но страховка у меня есть. Мне могут только выписать штраф, за то, что тебе руль доверил. Сто рублей – не деньги.

– «Гиббонам» только причина нужна, чтобы прицепиться, потом не отцепятся. Лучше, чтобы вообще повода не было. Садись, – уступил водителю его законное место Илдар.

Пост ДПС находился в десятке километров впереди. Там машину остановили, но все ограничилось проверкой документов у водителя и требованием дыхнуть в алкотестер. Даже пассажиров не попросили покинуть машину и не проверили у них документы. И на то, что они ремнями безопасности не пристегнуты, никто внимания не обратил.

После поста, понимая, что никто и ничто ему больше не помешает, отец Николай спокойно задремал. Дорога еще не углубилась в горы и не изобиловала частыми и крутыми поворотами, способными нарушить сон. Похититель с переднего сиденья несколько раз оглядывался на иерея, желая, видимо, что-то спросить или сказать, но, видя закрытые глаза и ровное дыхание священника, не будил его. Так проехали еще половину ночи...

* * *

Разговаривали по-дагестански – вернее, на каком-то из многочисленных местных языков. Отец Николай дагестанских языков не знал, но слышал, что их здесь много. Машина стояла перед большим сельским домом. Со священником остался только один человек. Наби и Илдар у калитки тихо разговаривали с каким-то мужчиной, вероятно, местным жителем. Голос его показался иерею знакомым – низкий, властный, сильный. Потом Илдар с Наби сели в машину, развернулись и стали спускаться узкой улочкой сначала между домов, потом и вовсе без дороги.

Отец Николай снова задремал – видимо, сказывалось утомление от всего, что с ним происходило.

Между тем машина спустилась под гору и выехала на небольшую улочку с несколькими домами. Свет не горел ни в одном из них. Остановились у последнего, но из машины никто не вышел. Отец Николай открыл глаза и, быстро сориентировавшись в обстановке, понял, что кого-то поджидают. Сначала из темного дома вышел человек с автоматом, прислонил его к перилам большого крыльца и потянулся; потом подошел к машине и спросил что-то у Илдара на своем языке. Через опустившееся стекло Илдар сердито ответил, и человек, взглянув в ту сторону, откуда приехала машина, заспешил в дом. Загорелся свет, и сквозь грязные оконные стекла, не прикрытые шторами, зашевелились несколько фигур и теней. Отцу Николаю плохо было видно, но все же ему показалось, что мелькавшие люди ходят в рясах. Значит, именно здесь, скорее всего, содержат тех шестерых священников, о которых предупредил его омоновец на посту ДПС. И здесь же будет жить он.

– Ноги размять можно? – спросил отец Николай.

– Разминайте, только от машины не отходите. Дауд хорошо стреляет и в темноте как кошка видит. Но у него есть оружие похуже пули. За углом его алабай сидит. Знаете, что такое алабай?

– Азиатская овчарка.

– Хорошо, когда священники что-то, кроме молитв, знают. Да, среднеазиатская овчарка. Еще его называют туркменским волкодавом. Белый волкодав. И это не просто собака. Это белая смерть. Или белая молния, кому как понравится. Нападает, как молния бьет, увернуться не успеешь. И все молча. Молча убивает, никто не услышит. И никто от него не убежит. Очень быстр на ноги.

– Если бы я хотел убежать, сделал бы это на посту ДПС, – ответил священник, открывая дверцу машины.

– Но сейчас убегать не советую. Это невозможно даже в темноте. И нам лишние хлопоты ни к чему. Джапар, пригляди за батюшкой, – распорядился Илдар.

Похититель, сидевший рядом с отцом Николаем, торопливо выскочил из машины. Ему тоже, наверное, хотелось ноги размять.

Отец Николай дважды обошел вокруг внедорожника, даже поприседал, придерживая обеими руками полы своей рясы, и вдруг увидел вдалеке свет фонарика. Кто-то спускался пешком с горы. Священник остановился, понимая, что это, вероятно, тот человек, которого они все ждут. Так и оказалось. Вскоре в свете фар остановились два человека. Первый держался важно – мужчина средних лет с аккуратной бородой и властным взглядом, второй – маленький человечек с узкими и покатыми плечами, с которых постоянно сваливался ремень автомата. По крайней мере, за минуту, что отец Николай наблюдал за ними, маленький человечек дважды поправлял ремень, а потом вообще перебросил с плеча на плечо.

– Эй, батюшка! – позвал священника Илдар. – Подойдите к нам.

Иерей подошел, молча разглядывая пришедших.

– Вот он, значит, какой... – сказал властный мужчина. – Я – имам Гаджи-Магомед Меджидов. Тебя привезли сюда по моему требованию.

– Меня зовут отец Николай.

– Ну ладно, пойдем, отец Николай, в дом. Там уже ждут. Очень ждут. – И первым пошел к высокому крыльцу.

Дверь открылась сразу. Местный охранник Дауд услужливо придержал ее, впуская входящих. Но вошли только имам Меджидов и отец Николай, прочие остались во дворе. Дауд по длинному коридору довел вошедших до комнаты, отодвинул засов и распахнул дверь. В большой комнате, как показалось после уличной темноты, было светло, несмотря на то, что горела только одна лампочка слабого накала.

Первым за порог шагнул отец Николай. Слегка поклонился, перекрестился и сказал:

– Здравствуйте. Мир вам, братья...

– И тебе мир, – за всех сказал высокий священник, стоящий впереди, и протянул руку для рукопожатия. – Я – протоиерей Иннокентий. С остальными познакомишься.

– А я – иерей Николай Николаев, собрат ваш по несчастью, вернее, последний из собратьев. Седьмой...

– Ну что, все в сборе, отец Иннокентий, – сказал Гаджи-Магомед. – Дашь мне ответ?

– Мы еще не имели возможности поговорить с нашим новым собратом. Я скажу тебе утром. Приходи утром.

Отец Иннокентий держался так спокойно и величественно, что Гаджи-Магомед даже позавидовал его спокойствию. Сам он, хотя признаться в этом мог только себе одному, нервничал. Да и как не будешь нервничать, если взялся за дело, которое всю твою дальнейшую судьбу перевернет.

– Пусть будет так. Я загляну к вам после утренней молитвы. Если договоритесь, молебен начнется в субботу, послезавтра. Готовьтесь. Если не договоритесь, молебна не будет вообще, а вы можете друг друга исповедовать и причащать, если найдете чем. Тогда в субботу вас расстреляют...

Слова имама звучали раздраженно и сердито, хотя это раздражение было больше наигранным, нежели настоящим. Скрывать свои настоящие чувства Гаджи-Магомед всегда умел, а раздражение показывать любил. Знал, что его окружение побаивается, когда он раздражен. А Гаджи-Магомеду нравилось, когда его побаиваются. Побаиваются, значит, уважают.

* * *

– И чем, вы предполагаете, это все закончится? – спросил отец Николай, когда ему рассказали о планах имама Меджидова относительно молебна.

– Не думаю, что для нас это закончится чем-то хорошим, – ответил отец Иннокентий. – Нас здесь по большому счету не для молитвы собрали.

– Это понятно, – согласился иерей. – Гаджи-Магомед – так, кажется, он представился – не стал бы все это затевать, если бы настолько доверял своему Аллаху. Такие люди, как он, больше себе доверяют. Вы в глаза ему посмотрите, и все станет ясно. Там только жажда власти, и больше ничего.

– Еще доминантность, как у собаки, которая нас охраняет. Гаджи-Магомед хочет везде быть первым и главным. Он бывший борец-вольник, мастер спорта международного класса. Привык на ковре к победе стремиться, и теперь стремится к тому же. Это у него в характере; ему самому с собой трудно бороться, хотя в исламе это так же не поощряется, как и в христианстве.

– Гордыня – тяжкий грех, – согласился отец Николай. Худший из грехов, потому что все остальные из него вытекают. А имам хочет добиться победы любой ценой. И сам платить за нее будет, а не на Аллаха надеяться.

– Значит, жить нам всем осталось семь дней, – сделал вывод один из священников, отец Василий. – Насколько я помню, Гаджи-Магомед предлагает нам молиться за торжество православия и, прошу обратить особое внимание, за собственное спасение. Которого он, разумеется, постарается не допустить. Пройдут семь дней в молитве, и нас расстреляют. А нашим противникам, своим односельчанам, имам скажет, что мы спасение вымолить не сумели, значит, ислам сильнее христианства. Он именно это и желает доказать.

– Глупо, – ответил протоиерей. – Среди мусульман тоже есть умные и образованные люди, которые такое доказательство принять не захотят. Они понимают, что Бог вмешивается в человеческие дела только в исключительных случаях. Иначе не было бы в обществе ни войн, ни даже драк. Но Господь дает человеку право выбора...

– Вот Гаджи-Магомед и выбрал, – констатировал отец Николай. – Только я сомневаюсь относительно расстрела. Слишком явно и грубо. Что-то другое придумает, он показался мне достаточно хитрым.

– Что другое можно придумать? – пожал плечами отец Иннокентий. – Затравить нас собаками? Как древних христиан в Риме травили львами и леопардами? Это ничем не лучше расстрела. Только для наблюдающих, может быть, интереснее, хотя тоже не для всех, надеюсь.

– Ему бы какой-нибудь природный катаклизм придумать... – продолжал размышлять отец Василий. – Или самому что-то сотворить.

– На это у него, мне кажется, ума не хватит, – оценил способности имама протоиерей. – Природные катаклизмы делать непросто. Будь сейчас период гроз, я бы мог предположить, что он возвел над домом громоотвод, от него протянул провода под дом и подложил взрывчатку. Но в это время года гроз не бывает. Сели и наводнения, какие-нибудь лавины с камнепадами тоже исключаются, потому что здесь и другие люди живут. Имам ведь для них старается и их вместе с нами уничтожать не будет. Что еще может быть?

Все священники, задумавшись, молчали.

– В любом случае у нас неделя в запасе, – сказал отец Иннокентий. – За неделю мы должны понять, что придумал Гаджи-Магомед. И будем молиться, чтобы Господь вразумил нас.

– А что нам остается, кроме молитвы? – скорее у самого себя, чем у других, спросил отец Василий. – Будем молить Господа о спасении, как того и просит этот тип. Боюсь только, что молиться нам, грешным, придется о спасении души, а не тела, потому что о спасении тела в нашем положении просить бесполезно.

Отец Николай встал и начал ходить по комнате, осматривая полы. В одном месте даже присел, чтобы лучше рассмотреть.

– Вы что-то потеряли? – спросил отец Василий.

– Нет, но надеюсь найти, – загадочно ответил иерей. – Плохо только, что очки я с собой не прихватил. Без очков вижу плохо.

– Что найти? – встал и отец Иннокентий.

– Где вскрывали пол.

– Вскрывали пол? – удивился протоиерей. – Кто вскрывал? Зачем?

Отец Николай выпрямился.

– Я предполагаю, что Гаджи-Магомед хочет нас взорвать. Это будет наглядно и ярко. А он потом скажет, что никакого отношения к взрыву не имеет и так распорядился Аллах. Найдутся такие, кто ему поверит, побоятся не поверить. Он, видимо, обладает большим авторитетом у местного населения. Все-таки взрыв и расстрел – это совершенно разные вещи, и впечатление производят разное. Имам должен это понимать.

– Не самую приятную участь он нам уготовил. Но от Гаджи-Магомеда можно ожидать такого. Значит, думаете, он заминировал дом?

– Уверен процентов на семьдесят. Я все варианты в уме перебрал из того, что он сможет сделать с наибольшим эффектом. Вот и получилось. Нам дается семь дней. Начинаем в субботу. Значит, закончиться молебен должен в следующую пятницу, священный день общих молитв у мусульман. По пятницам они в мечетях собираются. А имам соберет их в таком месте, где взрыв нашего дома будет хорошо виден. Может, во дворе мечети? Где здесь мечеть?

– Нас в село не выпускают, – объяснил отец Василий, – а из окна ничего не видно. Деревья обзор закрывают. Остальные окна в противоположную сторону. Там только ручей и склон горы на другом берегу.

– Это в принципе неважно. Важно то, что имам может взорвать нас в любое время. Хотя для него самый подходящий в смысле эффекта момент наступит в следующую пятницу. Но, если что-то случится, взрыв произойдет раньше.

– А что может случиться? – поинтересовался отец Иннокентий.

– Всякое... Например, в село войдет группа бойцов спецназа ГРУ, которая занимается нашим с вами освобождением.

– Спецназ занимается нашим освобождением? – переспросил протоиерей. – У вас, отец Николай, есть какие-то конкретные сведения?

– Да, совершенно точные данные на этот счет. Спецназ ГРУ готовит операцию по нашему освобождению.

– Тогда все в порядке, – облегченно вздохнул отец Василий. – Будем молиться...

– Сначала следует найти взрывное устройство, – возразил отец Николай.

– Нужно как-то сообщить спецназу о наших подозрениях, – задумался протоиерей.

– Я сообщу, – кивнул отец Николай. – У меня есть с ними связь. Но найти взрывное устройство следует раньше, чем спецназ войдет в село. Найти и обезвредить. Иначе мы можем не дождаться спасителей. Нас взорвут.

– Кто же его обезвредит? – спросил отец Иннокентий. – Здесь специалист нужен.

– Я обезврежу.

– Вы умеете это делать?

– Умею.

– Но зачем рисковать? Если есть связь, необходимо просто передать спецназу, чтобы захватили Гаджи-Магомеда, и он уже не успеет ничего сделать.

– Для этого надо быть уверенным, что взрыв осуществит сам Гаджи-Магомед. А вот в этом я сомневаюсь. Он не исполнитель, только пальцем показывает, что сделать, и пару слов в указание дает. Сам не делает ничего. Типичное поведение для амира бандитского формирования.

– Вот здесь, у меня за спиной, – сказал один из священников, – плинтус оторван и не прибит. Похоже, недавно отрывали.

– Похоже, – подошел к стене отец Николай. – Значит, доски отрывали здесь. Что ж, будем отрывать.

– Чем? – спросил отец Иннокентий. – У нас нет инструментов.

– Крестами, – твердо произнес отец Николай. – Это богоугодное дело. Крестами...

Металлический крест был на груди у каждого священника. И каждый, еще не приступая к работе, взялся рукой за свой крест.