Кряхтя, Юрий поднялся с дивана и уселся за стол. Положил перед собой чистый лист, пронумеровал и задумался. Надо бы составить какой-то план, прикинуть, о чем, собственно, писать. Историю ближайших десятилетий он осветил еще в Чабанке, по танкам, спасибо ефрейтору, тоже прошелся, а вот дальше? Хорошо Лаврентию Павловичу — сказал себе 'постарайся вспомнить что-нибудь важное', и ушел. Восстанавливать, так сказать, социалистическую законность с холодным разумом, горячим сердцем и, как водится, чистыми руками. А что, собственно, считать этим самым 'важным'? Хотя, с другой стороны, важным с позиций сорокового года может оказаться абсолютно все, что будет происходить в последующие годы. Любая субъективно кажущаяся ему пустяковой мелочь вполне имеет шансы аукнуться в будущем изменениями поистине вселенского масштаба. А, значит, нужно попытаться по-максимуму подробно описать все, с чем он столкнулся лично или о чем читал в своем времени. В чем-то ошибется? Да наплевать. Наверняка, сейчас тем же самым занимаются и все остальные 'попаданцы', а после найдутся те, кто сравнит их показания, выведя некое 'среднее арифметическое'.
Хмыкнув, Юрий полез под стол, выставив на поверхность припрятанную накануне ополовиненную бутылку. Поморщившись, допил остывший чай и набулькал в стакан грамм сто ароматного напитка. Залпом выпил, походя подумав, что история, все-таки, имеет нехорошую привычку возвращать все на круги своя: энное количество лет назад именно из таких стаканов он пил с друзьями-курсантами водку, всеми правдами и неправдами пронесенную в училище. Посмотрел на девственно-чистый лист, и начал писать, набрасывая примерный план всего того, что он посчитал важным. Сначала — еще раз пройтись по основным событиям Великой отечественной, затем — осветить роль в ней Японии, начиная от 7 декабря будущего года и заканчивая рейдом через Гоби и Хинган и двумя уродливыми грибами над Хиросимой и Нагасаки. Затем — участие в войне союзников по ОСИ — Италии, Румынии и Болгарии. Не забыть отдельно упомянуть, как двое последних благополучно развернулись к Адольфу задом, едва только запахло жареным. Что там дальше? Раздел Германии, Будапешт 1956 года и 'пражская весна' шестьдесят восьмого? Да, наверное, примерно так. Ну, и дальше 'по списку', вернее, по памяти. Холодная война, едва не ставший горячим Карибский кризис, выстрел в Далласе, Корея, Вьетнам, Афганистан… память услужливо подсказывала, казалось, давно позабытые исторические моменты. Наше участие во всех перечисленных 'горячих точках', оттепель (не позабыть отдельной ссылкой пояснить, о чем — точнее, о ком — речь), период застоя, конец восьмидесятых, перестройка, ГКЧП, Беловежский сговор (первоначально написанное слово 'пакт' Крамарчук, подумав, вычеркнул — как говорится, подсознательно вырвалось. Не поймут-с…), бандитские девяностые — ну и так далее.
Проглядев составленный список, Юрий внес еще с десяток пунктов — от Фолклендского конфликта до второй американо-иракской войны, одиннадцатого сентября и безуспешных поисков Бен Ладена — и с отвращением оттолкнул исписанный лист. Да ему тут на неделю писанины! С другой стороны, а чего он хотел? Ему дали несколько дней, дали отнюдь не для того, чтоб глушить коньяк и курить трофейное 'Марлборо'. Кто он такой в этом мире; в мире, принадлежащем, в лучшем случае, его родителям, а не ему? Хочешь спасти семью? А что ты сделал для этого? Убедил самого Берию в своей правоте? А дальше, дальше-то что?
Словно неожиданно на что-то решившись, подполковник вернулся к столу и решительно взялся за авторучку. Да, ему есть, о чем писать! История — историей, но есть ведь и еще кое-что. Он много лет носил это в себе, боясь навредить карьере и долгожданной пенсии, но сейчас, когда все это стало лишь бледными воспоминаниями о невозвратном прошлом, он не станет молчать. Больше нечего бояться, вообще нечего. И именно поэтому, он опишет все именно так, как помнит… и чувствует.
Пора бояться чего бы то ни было, прошла.
Настала пора делать окончательный выбор.
Крамарчук взял новый лист, озаглавил его 'Опасные просчеты и ошибки внешней и внутренней политики и внутреннего устройства СССР, приведшие к развалу страны и фактической победе капиталистического строя', и принялся писать…
Москва, Кремль, 25 июля 1940 года
Сталин стоял у окна и мучительно раздумывал, устало глядя в темноту безлунной июльской ночи. Где-то там за мощными кремлевскими стенами жила своей жизнью столица величайшего в мире государства; страны, во многом созданной, благодаря его стараниям и жесткой, а порой, и жестокой воле. Но не это занимало сейчас мысли Вождя. Слишком многое свалилось на него за последние восемь дней; слишком много он узнал нового. Он давно привык оперировать огромными объемами недоступной простым смертным информации, но эта информация оказалась какой-то слишком уж сложной и, чего греха таить, страшной. Конечно, с одной стороны, никакой вершитель человеческих судеб не откажется от полученного авансом знания о будущем, но вот с другой… не так все просто. Слишком многое придется теперь менять; многое — и вовсе начинать заново, а времени остается совсем мало. Всего год до начала войны, и тринадцать лет — до его собственной…
Иосиф Виссарионович раздраженно задернул штору и отошел от окна. Разнылся, понимаешь, как гимназистка! А еще коммунист! Если уж на то пошло, тринадцать лет — совсем немалый срок, и когда ЭТО свершится, ему будет уже семьдесят шесть. Да и свершится ли, ведь совсем недавно он сам заставил себя поверить, что семнадцатого июля история уже изменилась, пошла по какому-то — лучшему ли, худшему? — пути. А, значит, и фатальная дата может измениться, правда, не ясно, в какую сторону…
Едва ли не впервые в жизни, ему ничего не хотелось делать — вообще ничего. Сталин взглянул, было, на привычный диван, где частенько коротал ночь, однако тут же брезгливо отбросил эту мысль. Он не вправе расслабляться тогда, когда нужно быть собранным, когда дорога чуть ли не каждая минута. Нет, речь вовсе не о том пресловутом марте — Вождь поморщился, — а совсем о другой, хоть и не менее пугающей, дате. Двадцать второго июня. Уже скоро. Как там писал тот подполковник: он, Сталин, будет настолько подавлен случившимся, что даже не выступит с обращением к народу СССР? Смелый он, это хорошо. Значит, не врет. А насчет обращения? Вот уж хрен вам, дорогие потомки, он выступит, теперь — в любом случае выступит! Но сначала сделает все от него зависящее, чтоб это обращение никогда не прозвучало в эфире, ни от него, ни от Молотова, ни от кого бы то ни было! Вообще никогда не прозвучало, да…
Сталин привычно обошел массивный рабочий стол и опустился в кресло. Освещенная мягким светом настольной лампы раскрытая папка с протоколами допросов по-прежнему лежала на зеленом сукне. Иосиф Виссарионович вытащил несколько скрепленных меж собой листков и, улыбнувшись в прокуренные усы, углубился в чтение. Вот сейчас дочитает сей, гхм, опус, и — спать.
'СССР. Народный комиссариат внутренних дел.
Главное Управление государственной Безопасности.
Протокол допроса к делу?0012 от 18 июля 1940 года.
Общие сведения:
Фамилия: Соломко
Имя: Юлия
Отчество: Александровна
Дата рождения: 21 мая 1983 года.
Место жительства: УССР, г. Киев, проспект 40-летия Октября, 553/7, кв. 112.
Паспорт и/или удостоверение личности: при аресте отсутствовал.
Социальное происхождение: из интеллигенции.
Социальное положение (род занятий и имущественное положение): журналист, работаю.
Состав семьи: мать, Воронина Елена Петровна, 42 года, фармацевт, отец, Соломко Александр Валентинович, 47 лет, ассистент кафедры истории и политологии Киевского национального университета им. Шевченко. Брат, Соломко Андрей Александрович, 19 лет, студент экономического факультета КНУ.
Образование: высшее специальное, журфак КНУ в 2005 году.
Партийность (в прошлом, настоящем): беспартийная.
Судимость, участие в бандформированиях, антисоветских движениях, подвергались ли репрессиям со стороны властей: не имела, не участвовала, не подвергалась.
Правительственные награды, поощрения, прочее….
— Назовите, пожалуйста, ваше имя и дату рождения?
— Соломко Юля. А возраст у дамы спрашивать моветон.
— Полное имя, отчество и фамилию, пожалуйста. И дату рождения.
— Фу. Ну, хорошо — Соломко Юлия Александровна, двадцать первое мая восемьдесят третьего. Какой вы грубый, а еще офицер — я что, так плохо выгляжу? Конечно, я понимаю, все эти ужасные события, вся эта стрельба, учения…
— Последнее к делу не относится. И прошу не называть меня офицером, подобное здесь не принято. 'Гражданин следователь' — этого вполне достаточно. Давайте продолжим.
— Давайте, а о чем?
— Простите, что значит 'о чем'?
— Ну, о чем будем продолжать?
— Гм, ладно. С какой целью вы находились 17 июля сего года на территории военного городка береговой батареи?
— Так вы же уже спрашивали, разве нет?
— Прошу вас, просто отвечайте на поставленный вопрос. Я должен составить протокол, который вы прочитаете и подпишите.
— Без адвоката? Сама подпишу?
— Да, без адвоката, сама. И, прошу вас, опустите ногу и сядьте как-нибудь более, гм, прилично, вы не в варьете. Гражданка Соломко, я настаиваю.
— Мужлан.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
— Вам напомнить вопрос?
— Не нужно. Я — официально аккридици… аккредитованная журналистка киевского журнала 'Столичная жизнь, культура и политика'. Находилась на маневрах 'Си-Бриз-2008 в качестве представителя украинских СМИ.
— Расшифруйте последнее сокращение? И впредь, прошу, избегайте аббревиатур.
— Что? А, поняла: 'средства массовой информации'. Пресса, короче говоря.
— Корреспондент?
— Ага, корреспондент.
— 'Столичная жизнь, культура и политика' — это ваше издание? Расскажите о нем несколько подробнее.
— Ну, это очень крутой журнал, глянцевый, сто страниц, в первой десятке рейтинга, короче. Кстати, его хозяин держит ещё… хотя, ладно, не стоит об этом. Не так, чтоб сильно уж гламурный, чтоб вы поняли, а вполне серьезное демократическое издание. В духе времени, бла-бла, все дела. В любом случае, не бульварная желтуха, типа того.
— Гхм, еще раз прошу, давайте избегать этих неологизмов. Впрочем, хорошо, в целом я понял, а остальное сейчас не важно. Итак, вы должны были освещать для вашего издания некие военные маневры, проводимые совместно с рядом иностранных государств?
— Ну, да, а что же еще? Но потом все закрутилось, и вот я здесь, с вами. А вы женаты?
— Это также к делу не относится. Что вы имеете в виду, говоря 'закрутилось'? Можно узнать несколько подробнее?
— Какой вы грубый! Что значит 'закрутилось'? Ну, сначала вся эта стрельба, потом меня заставили бежать километр босиком, заперли в каком-то подвале… короче, не знаю. И форма у вас странная, и на каком основании меня задержали и допрашивают, не понимаю — вот так и 'закрутилось'. Нет, я в курсе, что у военных свои тараканы в голове, но зачем же так? Мобилу отняли, обыскали зачем-то… тоже грубо. Я, конечно, в ваши игры для больших мальчиков не лезу, но и без реакции всё это оставлять не собираюсь! Я свободная журналистка, и опишу всё, как говорится, без купюр. Может, главред чего и выкинет, если ему, конечно, шеф отзвонится или кто-то из вашего начальства, но в целом…
— Я перебью вас. И на будущее — старайтесь четко отвечать на заданный вопрос. Ваши размышления и… ощущения меня абсолютно не интересуют. Итак, вы хотите сказать, что до сих пор не поняли, что произошло, и где вы сейчас находитесь?
— Что значит, где?! Там, где и находилась до начала этого вашего… маски-шоу со стрельбой. На маневрах 'Си-Бриз', где ж еще?
— Хорошо, я понял. Посмотрите вон туда. Да, туда, на стену. Видите календарь? Юлия Александровна, вынужден вас разочаровать: сейчас на дворе сороковой год, и ни о каких маневрах с международным участием никто и слыхом не слыхивал. Как и о вашем глянцевом гламурном журнале. К счастью.
— Очень смешно.
— Находите это смешным? А я вот не нахожу. И, честно говоря, не верю, что вы и на самом деле ничего не поняли. Конечно, вы женщина и можете не слишком разбираться в военной форме или оружии, но неужели вообще ничего не заподозрили?
— Н…нет. Вы о чем?
— Гражданка Соломко, как бы не было сложно это воспринять, вы сейчас находитесь в прошлом, за сорок три года до своего рождения!
— Может, хватит нести глупости? Ну да, я вспомнила, недавно по телеку показывали фильм про войну, там была похожая на вашу форма. И что с того? Календарь можно отпечатать на любом принтере, форму взять напрокат на киностудии или у ребят — военных реконструкторов — я про них как-то статейку писала. Считаете, я должна поверить всей этой чуши? Чего вы от меня хотите?
— Всё-таки считаете, что все это чушь? Что ж, Юлия Александровна, похоже, с вами будет сложнее работать, чем мне казалось вначале. А ведь придется поверить. У вас, простите, выхода другого нет. Не захотите сами — найдем способ заставить.
— Бросьте. Мы не на телевидении.
— Простите, не понял?
— Ну, типа, мы не на программе 'розыгрыш'. Да и кто станет меня разыгрывать на таком уровне? Это ж сколько бабла стоит…
— Не знаю, что это такое 'программа розыгрыш' и 'бабло', но вас и на самом деле никто не разыгрывает. Вы в сороковом году, и поэтому я очень рекомендую принять это, как должное, и четко и правдиво отвечать на мои вопросы.
— Прекратите. Любая шутка хороша в меру. Ваша — затянулась. Ещё скажите, что за дверью сейчас стоят Сталин с Берией и, хлопая друг дружку по плечам, ухахатываются, слушая весь этот бред! Юмористы, блин…
Следователь встал и, скрипя сапогами, зашел ей за спину. Наклонился — Юлю окатило запахом какого-то незнакомого, явно, не 'Кензо', одеколона — и неожиданно зло прошипел прямо ей в ухо: