— Слушаюсь, — почти радостно козырнул тот, делая знак стоящим метрах в двадцати людям — дюжему сержанту госбезопасности и щуплому пареньку в застиранном камуфляже. В руках парнишка нервно мял танковый шлемофон, не обращая внимания на возящийся в пыли разъем ТПУ. Крамарчук бросил в их сторону короткий взгляд: сержант был не тот, что вчера угостил его рукояткой по затылку. Видать, Качанов решил не искушать — или просто так совпало. Ну и ладно, мстить вообще грех…

Парнишку подвели к Берии, однако вид облаченного в гражданский костюм невысокого, как и он сам, человека его, похоже, ничем особенным не поразил. Или, скорее, не вызвал в памяти никаких исторических ассоциаций. Подполковник судорожно решал, как поступить: ефрейтора он не знал, да и знать, если так подумать, не мог. Судя по всему, парнишка был явным 'учебником', иными словами — механиком-водителем учебного танка, а этих ребят, как правило, даже начальство не трогает, требуя взамен только одного — чтоб хотя бы пара учебных танков на роту всегда были на ходу. Да что там не трогает, их и в наряд-то можно только по очень большому залёту заслать! Отсюда и вылинявшая почти до белизны комка, и разношенные, явно кожаные офицерские берцы, наверняка выменянные у каптерщика за какую-то мелкую услугу. Что ж, такому машину доверить не страшно, даже с учетом присутствия наркома… который ефрейтору глубоко по барабану — парень его просто не узнал. Если и вовсе о таком слышал. Опять же, не в форме, а что такое гражданский человек для человека военного? Верно, пустое место. Звездюлей не отвесит, на губу не отправит, за, мягко говоря, несвежий подворотничок орать не станет. Безопасен, одним словом, разве что сигаретку стрельнуть, если начальство отвернется. Эх, знать бы, что именно он понял о происходящем! А то, как бы не нарваться…

Берия с явным любопытством ожидал развития событий — как вскользь отметил Крамарчук, старавшийся ни на миг не упускать ефрейтора из внимания, наркомвнудел, похоже, находил во всем происходящем некое одному ему понятное удовольствие. Ситуацию разрешил, как ни странно, сам танкист, столкнувшийся взглядом с подполковником и разглядевший его погоны и знакомые нашивки украинских ВС:

— Товарищ подполковник, — просияв лицом, он торопливо нахлобучил шлемофон, — ефрейтор Геманов по вашему приказанию прибыл!

— Танк на ходу, водить умеешь?

— Так точно, на ходу. Конечно, умею, — кивнул тот.

— Тогда, — Крамарчук обменялся взглядом с коротко кивнувшим в ответ Берией, — продемонстрируй нашим гостям его, так сказать, возможности. Значит, так, едешь на двадцати кэмэ до крайней левой акации вон в том ряду, разворачиваешься в направлении на дальние деревья, ориентир — крайнее справа. Разгоняешься до максимальной, на полпути делаешь короткую, снова разгоняешься, доезжаешь до акации, разворачиваешься и возвращаешься снова на двадцати кэмэ. Танк ставишь вон там, ближе не подъезжаешь. Все ясно?

— Так точно, ясно, че тут не понять. Крайнее левое дерево — правый подворот — максималка — короткая — снова разгон — крайнее правое дерево — полный разворот — и назад. Разрешите выполнять?

— Выполняй.

— Только пусть с тобой товарищ майор прокатится, он всю жизнь мечтал на настоящем танке покататься, — совершенно серьезно сказал вдруг нарком. — Правда, товарищ майор? Куда ему сесть?

— Так в башню, куда ж еще. Пускай на командирское место садится, оттуда и видно все хорошо. Шлемофон там на сидушке висит… ну, наверное, висит. Только давайте я покажу, как люк стопорить, а то вдруг крышку сорвет.

Бериевский ординарец, повинуясь кивку хозяина, довольно ловко влез на броню, скрывшись в танке. Крамарчук успел заметить, как, уже опускаясь в башенный люк, он отработанным движением расстегнул кобуру. Ефрейтор, застегнув шлемофон, забрался на башню следом, стопоря по-походному крышку командирского люка. Обойдя башню, он схватился за ствол орудия и привычно забросил тело в люк механика-водителя, на несколько мгновений пропав из виду, затем снова высунулся наружу. Крамарчук разрешающе махнул рукой.

— Товарищ народный комиссар… — предостерегающе начал Качанов, но Берия лишь пожал плечами:

— Не бойся, лейтенант, у меня хорошие кадры. Надежные. Присмотрит, если вдруг что.

Старлей умоляюще взглянул на Захарова с Крамарчуком: в отличие от подполковника, он-то никаких связанных с ефрейтором подробностей не знал, видя во всем происходящем явную угрозу наркому. Юрий осторожно кашлянул:

— Лаврентий Павлович, он сейчас такую пыль поднимет, ничего и не увидите. Давайте вон на второй танк заберемся, сверху и обзор лучше будет, и пыли меньше.

Берия с усмешкой смерил подполковника взглядом и буркнул:

— Перестраховщики вы, товарищи красные командиры. Хотя определенная логика в этом присутствует. Ну, хорошо, пойдемте на ваш танк. Жаль, бинокля нет.

Пока Берия, деланно кряхтя, забирался на танк, ефрейтор запустил двигатель и прогонял его на малых оборотах, прогревая. Наконец, двигатель взревел всеми своими восемью с половиной сотнями лошадиных сил, окутав корму густым сизым облаком, и Т-64 начал разворачиваться. По утыканной коробками АЗ лобовой броне 'их' танка взбежал, оскальзываясь подошвами сапог, запыхавшийся Качанов, протянув Берии и Захарову пару неизвестно где раздобытых полевых биноклей — реплику наркома он услышал.

Управляемый ефрейтором танк меж тем выбросил еще одно дымное облако и тронулся, разгоняясь до заданной скорости и держа курс на 'крайнюю левую акацию'. Подвернув, боевая машина рванулась вперед, словно выпущенный из исполинской пращи сорокатонный снаряд, за несколько секунд разогналась километров до шестидесяти пяти и вдруг резко остановилась, мощно качнувшись вперед и едва не цепляя грунт срезом ствола. Искоса глянув на генерал-майора, Берия одобрительно хмыкнул, вновь поднимая к глазам бинокль. Корма шестьдесят четверки подскочила кверху, опустилась, снова чуть приподнялась, но танк уже набирал скорость. Не доезжая до дальних деревьев считанных метров (поскольку бинокля Крамарчуку не досталось, на миг ему даже показалось, что танк не успеет остановиться, срежет ближайшую акацию бронированным лбом и вынесется за пределы полигона), бронемашина лихо развернулась, выбросив из-под гусеницы фонтан вывороченной глины, и двинулась обратно, плавно сбрасывая скорость. Остановившись на указанном месте, танк несколько раз качнулся на амортизаторах, и замер, негромко урча двигателем. Из люка показалась голова чрезвычайно довольного собой механика, а вот торчащее над командирской башенкой бледное лицо майора назвать так можно было бы с большой натяжкой. Прекрасно понимающий, в чем дело Крамарчук с трудом сдержал улыбку — ясное дело, укачало беднягу с непривычки не на шутку. Как бы ефрейтор теперь недоброжелателя себе не нажил. Заглушив мотор, мехвод облапил пушку и легко выбрался наружу.

— Впечатляет! — раздался рядом голос народного комиссара. — Я бы даже сказал, очень и очень впечатляет.

Проигнорировав протянутую лейтенантом руку, Берия самостоятельно спустился на землю, крикнул механику:

— Товарищ ефрейтор, идите сюда.

Стоящий позади Крамарчук на всякий случай продублировал команду убедительным взмахом руки, благо нарком этого не видел. Геманов торопливо подбежал.

— Отлично вы с машиной справляетесь, товарищ танкист. Какая была максимальная скорость?

— Километров семьдесят перед короткой, думаю, выжал. После — чуток поменьше.

— А если быстрее? Смог бы?

— На грунте — нет, только на шоссе. Если движок разношен да отлажен, и моторесурс не выработан, то километров пять еще можно выжать. Под уклон может и больше, я не пробовал. Хотя, все это уже запредел, конечно. Стрёмно. Или движок запорешь, или гусянку потеряешь — и все, пипец котенку.

Если Берия и не понял сути последнего выражения, то вида не подал:

— А вот есть такой танк, БТ называется, так он все семьдесят три километра по шоссе идёт. Слыхали о таком, товарищ танкист?

— Так он же колесно-гусеничный, и эту скорость только на колесах выдаст, да и то по хорошей дороге, не по пересеченке. Да и что это за танк, так жестянка. Броня никакая, рациональных углов почти нет, движок карбюраторный, гуськи узкие.

— Думаете?

— Ну, ясное дело. БТ — это ведь что такое? Танк захвата и удержания плацдарма до подхода основных сил. А для обороны или встречного боя он вообще не годится.

— Смотрю, вы, товарищ ефрейтор, в советских танках хорошо разбираетесь? Интересовались?

— Ага, на гражданке еще. В модельный кружок ходил, танчики там всякие собирал, раскрашивал. Типа, стендовый моделизм. Потому в танковые войска и попросился. Военком только плечами пожал: здоровье позволяет, рост тоже — иди, говорит, служи. Ну, вот и служу, уж дембель скоро.

Крамарчук мысленно застонал: ну вот и всё, приехали! Он еще и танками увлекается! Вот уж точно, как переиначивал старую шутку один из его прпорщиков, 'песец котенку, задержка мочи не за горами'. Ох, что ж делать-то? Сейчас как сболтнет что-нибудь в духе Резуна-Суворова, начитанное дитё девяностых, блин, — и всё. Может ему хоть кулак показать, пока Лаврентий Павлович не видит? Вдруг да поймёт намек?

— Гм, ну хорошо. А вот скажите, товарищ танкист, какие же советские танки лучше?

— Ну, для первого периода войны лучше всего КВ подходил, хоть и тихоходный, зато броню почти никакие немецкие пушки не брали. А потом тридцатьчетверка, что ж еще? Хотя и она более-менее до ума доведенной только к середине войны стала.

— Это вы Т-34 в виду имеете? — искренне заинтересовался Берия, и подполковник показал-таки разговорчивому 'механу' из-за его спины кулак. Геманов с искренним недоумением зыркнул на начальника, и Крамарчук вдруг с особой остротой — с такой, что аж под ложечкой засосало! — осознал, что происходит: ефрейтор, похоже, так и не понял, куда он попал, и кто перед ним! Вообще не понял! Парень вёл себя совершенно искренне — и это с точки зрения подполковника было самым страшным. Ох, он сейчас и наплетет, ох и наплетет…

Заметив взгляд механика, народный комиссар, не оборачиваясь, негромко буркнул:

— Товарищ Крамарчук, прекратите, пожалуйста. Не отвлекайте товарища танкиста.

'Товарищ танкист' по-своему истолковал слова вставшего на его защиту 'штатского', мгновенно значительно поднявшегося в его глазах (еще бы, вон как подпола осадил, даже не оглянулся!):

— Простите, а у вас сигаретки не найдется? Свои-то у меня еще вчера отчего-то отобрали, а кто такие, я так и не въехал. Че-то тут с этими маневрами совсем не то…

Крамарчук замер, инстинктивно задержав дыхание. Ну, вот и всё. Бедный котенок. Попросить закурить у самого БЕРИИ, да еще и не подозревая, что это именно он! Сейчас или Лаврентий Павлович что-то нехорошее скажет, или его верный майор парня пристрелит. Вон он, кстати, подошел, наконец, губы платком отирает, никак блевал за танком. Теперь точно не простит, прямо там же за танком и шлёпнет…

Но подполковник ошибся. Или, скорее, недооценил главу всемогущего НКВД. Как ни в чем не бывало улыбнувшись, Лаврентий Павлович поправил пенсне и обернулся к Захарову:

— Матвей Васильевич, у тебя папиросы есть? Угости товарища, очень прошу. А вам, товарищ Качанов, замечание: что ж это ваши сотрудники у танкистов курево отбирают? Нехорошо. Прямо, понимаете ли, сплошные перегибы на местах.

Сказано было, разумеется, в шутку, но старлей инстинктивно кивнул, сдавленно пробормотав:

— Р…разберемся, товарищ Берия…

— Ух, ты, какие папиросы! — ахнул Геманов, глядя на картонку в руках генерал-майора. — 'Герцеговина флор'. Класс. Такие, говорят, сам Сталин курил, я в кино про войну видел.

И в этот момент всё и свершилось: до танкиста, наконец, дошел смысл сказанного старшим лейтенантом. Ефрейтор застыл с округлившимися от удивления глазами:

— Так вы чё, тот самый Берия, что ли?! Ну, который со Сталиным в КГБ диссидентов расстреливал?! Не понял? А это… как вообще?! Не, ну я в натуре не понял… это вы что, к нам в будущее попали?!

Со стороны Лаврентия Павловича раздался негромкий всхлип, не то сдавленный кашель, не то с трудом сдерживаемый смех. Крамарчук прикрыл глаза. Приехали. Если сейчас Берия спросит его о Сталине, а тот ответит… гм, что-нибудь, то… Впрочем, нет, это вряд ли, при Захарове с Качановым он великое имя трогать не станет…

Первым нашелся генерал-майор:

— Вы берите папиросу-то, товарищ ефрейтор, что ж мне так до ночи стоять?

Ефрейтор машинально вытащил из пачки три папиросы, две спрятал под шлемофон, третью зажал мелко дрожащими губами. Захаров с непонятным выражением лица чиркнул спичкой, поднес огонек к папиросе:

— Да прикуривай же, ефрейтор, приди в себя. Что ты, как баба…

Геманов автоматически затянулся, с силой втянул в себя дым и вполне предсказуемо закашлялся.

Берия, отвернувшись, сотрясался, негромко всхлипывая от смеха. И, глядя на его подрагивающую спину, неуверенно рассмеялись и все остальные, даже отошедший от головоломного катания майор, и пребывающий в прединсультном состоянии Крамарчук. Не смеялся только сам мало, что понимающий мехвод.

— Ладно, товарищи, посмеялись, и будет. Думаю, мы с товарищем Гемановым еще пообщаемся. А то говорили, мол, ни одного танкиста нет — а тут, понимаете ли, не просто классный механик-водитель, а еще и исторически и технически подкованный. Товарищ лейтенант, отведите ефрейтора обратно, покормите и обеспечьте, гхм, куревом. Завтра он поедет со мной в Москву.

— Ну, а мы, товарищи, — Берия поочередно оглядел подполковника и генерал-майора, — вкратце осмотрим образцы стрелкового оружия, поужинаем, отпустим товарища майора отдыхать и поговорим втроем. Я понимаю, день у всех был очень непростой, но отдыхать нам сегодня, боюсь, уже не придется. Думаю, все согласны? Вот и хорошо, тогда пошли. Михаил Юрьевич, — впервые обратился он по имени-отчеству к своему ординарцу, — вы уже отошли от катания на танке? Отлично. Распорядитесь насчет маскировки бронемашин, и ступайте за нами.