– Егорушка, что ты такой насупленный? – спросила Евдокия Григорьевна.

Егор Фомин, демобилизовавшийся прошлой осенью, уныло смотрел в кухонное окно на парочку голубей, громко ворковавших на карнизе.

– Милуются, – пояснила Евдокия Григорьевна, проследив взгляд сына. – У птиц тоже любовь, как и у людей.

– Любовь, – с тоской в голосе пробормотал Егор.

– Ты что же пригорюнился, сынок?

– Да всё нормально, мам… Всё путём…

– На работе сильно устаёшь?

– Да чего там уставать-то? Баранку крутить – дело нехитрое.

Фомин работал водителем троллейбуса. Месяца два после демобилизации он отдыхал, наслаждаясь ровным течением беззаботной гражданской жизни, но затем пришлось подумать о трудоустройстве. Родной дядька привёл его в троллейбусный парк, где работал сам.

– Неохота весь день за рулём сидеть, – признался ему Егор.

– А какие у тебя планы? Девок-то небось вдоволь уже пощупал после армии? Пора и делом заняться. Или ты учиться надумал? Может, высшее образование хочешь получить?

Егор отмахнулся:

– Да ну его. Не по мне это.

– Верно. Пусть в институты идут головастые, наша семья из простых, из трудового народа. Водительские права-то у тебя ведь есть? Мать сказывала, ты в армии получил? Слышал я, что на хорошем счету ты там был.

– На хорошем…

Поначалу работа понравилась ему, затем как-то быстро наскучила. Миновала зима, и тёплое весеннее солнце, оживившее природу, заставило Егора посмотреть на мир новыми глазами. Он с какой-то ужасающей ясностью вдруг осознал, что вся его дальнейшая жизнь будет связана с этим троллейбусом и что ничего другого уже не случится, никаких перемен ждать не стоит.

«Всю жизнь крутить эту чёртову баранку! До старости! А на пенсии буду похваляться, как я честно жил и трудился, – подумал он. – Неужели же ничего не будет, кроме этого троллейбуса? Ну женюсь я на Зойке, родим детей, съездим несколько раз в Крым по путёвке… И всё? Никаких других радостей?»

Эти и другие подобные им мысли стали одолевать его и доводили порой до крайней точки упаднического настроения. Как-то раз он обмолвился об этом Зое Самохиной.

– И что тебе не так? – непонимающе спросила она. У неё были восхитительные серые глаза и аппетитные губы. И ещё Егора приводили в восторг её ноги: они были крепкие, длинные, гладкие. – Не понимаю я тебя. Все так живут, Егор. Ты оглянись вокруг. Никто не валяется на пляже целыми днями, разве что дети во время летних каникул. Но ведь мы уже не дети. Приходится трудиться. Зато отпуск есть. На Западе, говорят, вообще люди не отдыхают, у них страшная эксплуатация. Там только буржуи шикуют. А у нас все равны.

– Не все. Я вот проезжаю мимо универмага «Сокольники», так вот там есть ювелирный магазин, – негромко сказал Егор. – Люди покупают украшения, такими деньжищами швыряются!

– И ты сможешь покупать, – улыбнулась Зоя. – Ты же хорошие деньги зарабатываешь Двести рублей. И у меня неплохой оклад. А вот подруга моя оканчивает институт, инженером будет, так ей всего сто двадцать рублей дадут. Представляешь? Так что ж ты грустишь?

Зоя отличалась какой-то неудержимой жизнерадостностью. Ещё в школьные годы она снискала славу самой громкой хохотушки в классе и самой большой оптимистки. Никто ни разу не видел её без улыбки на лице. Никогда она не рассказывала никому о своих трудностях, хотя одноклассники знали, что семью её раздирали скандалы, отец крепко пил, мать тоже увлекалась портвейном да ещё и к чужим мужикам иногда уходила чуть ли не на неделю.

После школы Зоя сразу пошла на швейную фабрику, поселилась в общежитии. Егора Фомина она дождалась, сохранив ему верность. Многие парни увивались за ней, заглядываясь на её спортивную фигуру, но никакие посулы не заставили её изменить Егору. Она отдалась ему в последнюю ночь перед его уходом в армию и поклялась дождаться его.

Он любил её по-мальчишески нежно и отчаянно. Её верность стала для него знаком высшего человеческого достоинства, и Егору нестерпимо хотелось отблагодарить Зою.

«Но как? Что я могу дать ей?» – не раз спрашивал он себя.

Когда же он вдруг обратил внимание на ювелирный магазин, мимо которого проезжал ежедневно, в сердце его зародилась пугающая мысль. Он не сразу признался себе в том, что магазин с кольцами, серьгами и брошками сделался для него символом «настоящей» жизни.

«Я должен дать Зойке такую жизнь», – снова и снова твердил он себе, толком не понимая, о какой жизни он думал.

Но однажды Егора словно молнией ударило.

«Ограбить», – проговорил он одними губами, глядя на витрину ювелирного магазина.

В тот же вечер он постучал в окно Стёпы, которого знал по средним классам школы и который попал в колонию из-за угона автомобиля.

– Тебе чего, Фомин? – Из окна высунулась белобрысая вихрастая голова.

– Ты один дома?

– А что?

– Поговорить надо бы…

– Батя есть, но он дрыхнет. Принял на грудь и теперь храпит вовсю. Нам не помешает. Заходи…

Егор долго сидел на продавленном диване в тесной комнатушке Стёпы и смотрел в пол, не решаясь заговорить.

– Чего мнёшься, Фомин? – спросил Стёпа.

– Понимаешь, мыслишка у меня бродит… К тебе пришёл…

– Зачем?

– Посоветоваться… Ты вроде как… – Егор смутился.

– Что «вроде как»?

– Ты же срок мотал.

– Ах вот ты про что…

– Знаешь эту жизнь.

– Воровскую, что ли? – ухмыльнулся Стёпа. – Я байки травить не люблю.

– Не за байками я пришёл… Дело есть…

– Какое? Ты, Фомин, выкладывай, раз пришвартовался возле меня. Не тяни волынку…

– Магазин я приглядел, – тихо произнёс Егор.

– Магазин? Грабануть хочешь?

– Ювелирный.

Стёпа присвистнул.

– Каждый день мимо него проезжаю, – торопливо стал объяснять Егор. – Троллейбус мой останавливается прямо напротив их витрины. Витрина огромная, сквозь стекло всё внутри видно: где какие прилавки, где какие лоточки. Словом, поглядел я на это дело и решил, что надо брать.

– Ну ты и шустрый, Фомин, – Стёпа неуверенно покачал головой.

– А что? Думаешь, трудно? Там всё из стекла. Подойду, шмякну фомкой, ссыплю всё в сумку и дам дёру, – запальчиво сказал Егор.

– Сразу видно, что ты человек, далёкий от таких дел.

– Чего это видно?

– Если бы всё так просто решалось, то магазины бы каждый день подчистую вытряхивали. Нет, Фомин, так просто ювелирку не взять. Присмотреться надо.

– Да я уж присмотрелся.

– Из троллейбуса? – Стёпа засмеялся, и смех его оскорбил Егора.

– Зря ты зубы скалишь.

– Да ты не дуйся, Фомин. Я просто над неопытностью твоей…

– Сейчас неопытен, но со временем наберусь чего надо…

– Значит, решил твёрдо? Что ж, тогда так: раз ты подписываешь меня на это дело, то я схожу поглядеть на твой магазин. А после покумекаем… Выпить хочешь?

Егор сглотнул.

– Наливай, – кивнул он. Трудный разговор состоялся.

* * *

После очередного совещания Иванов попросил задержаться группу Максимова.

– Вот что, братцы. Во 2-м отделе у Семёнова есть очень важная информация о готовящемся ограблении ювелирного магазина. Начальник МУРа поручил нам заняться этим делом. Поэтому переговорите с Семёновым. Он вам передаст всю информацию, а вы подготовьте план её реализации. План доложите мне…

Коля Семёнов сидел в своём кабинете, низко склонившись над столом, и что-то негромко, но очень внушительно объяснял кому-то по телефону. Увидев Максимова и его сотрудников, Семёнов торопливым жестом указал на стулья и проговорил в трубку:

– И чтобы этой муры я от тебя больше не слышал! Не для того мы работаем, чтобы допускать подобное! Всё… Завтра вернёмся к этому вопросу…

Он бросил трубку на рычаг и вздохнул.

– Да-с… – произнёс он задумчиво и потёр висок. Затем поднялся и пожал всем руку. – Привет!

– И тебе того же, – ответил Максимов. – Шеф сказал, что у тебя для нас что-то есть. Выкладывай.

– Мне вчера мой человечек информацию слил, – начал Семёнов. – Взбрело в голову одному пареньку долбануть ювелирный магазин. Думал он про это, думал и в конце концов решил взять кого-нибудь в помощники, потому как в одиночку ему стрёмно на это идти. И притопал прямо к моему агенту…

* * *

– Братцы, – Веселов потянулся, откинувшись на спинку стула, и крякнул, – а ведь уже настоящая весна. Теплынь какая!

– Почки на деревьях начинают пробиваться, – добавил Максимов.

– Сегодня видел нескольких девчонок в совсем лёгкой одёжке. Чёрт возьми, откуда они вдруг берутся по весне? Откуда вдруг вылезают такие?

– Какие? – уточнил Смеляков.

– Хорошенькие, – аппетитно произнёс Веселов. – Зимой таких не увидишь, хоть все глаза прогляди. А сейчас на каждом повороте взгляд цепляется за какую-нибудь куколку. Вот деревья стояли голые и непривлекательные, а тут начали зеленеть, хорошеть, и с женщинами такое же чудо происходит. Весной они охренительно хорошеют. Прямо-таки дух захватывает.

– Это в тебе гормоны говорят, – прокомментировал Виктор.

– Не гормоны, а любовь к жизни! – парировал Весе-лов. – А жизнь откуда берётся? От женщин, старик. В этом мире всё идёт от женщин. Помните, как в том анекдоте? «Я сегодня подрался из-за любимой женщины», – рассказывает мужик. «С кем?» – спрашивает приятель. «С женой!..» Да, из-за них, братцы, мы совершаем подвиги, из-за них делаем глупости… Возьми хотя бы этого художника.

– Какого художника? – спросил Смеляков.

– Ну которого вчера грабанули в центре Москвы, – напомнил Веселов, – брильянтовое колье у него забрали. В сводке сегодня об этом было…

– И при чём тут художник?

– Деньги ему нужны были. Тоже небось для женщины. Чтобы цветами её осыпать…

– Можно подумать, что все преступления из-за женщин, – вступил в разговор после долгого молчания Максимов. – Кстати, разбой этот – ЧП высшей пробы! В самом центре Москвы!

Речь шла о том, что некий художник Колосов решил продать брильянтовое колье старинной работы и даже нашёл покупателя (какого-то азербайджанца), но боялся идти на встречу с ним один. Возможно, Колосов подозревал что-то или не доверял до конца покупателю. Так как он был в приятельских отношениях со своим участковым милиционером, то пошёл к нему и попросил его поехать на встречу вместе. «Понимаешь, деньги-то большие, боюсь я, – объяснил Колосов. – Да и не умею я продавать драгоценности. Может, поможешь? Поедешь со мной? Я тебя отблагодарю, Володя». Участковый Владимир Лугов поначалу упрямился, но Колосов всё-таки уговорил его, нажимая на то, что «настоящие мужики не бросают друзей в беде». Лугов согласился, хотя понимал, что фактически совершает должностное преступление. То ли Колосов слишком большие деньги пообещал ему, то ли та самая «дружба» сыграла свою роковую роль. Но так или иначе они отправились на встречу с азербайджанцем на личном «жигулёнке» Лугова. Вдобавок участковый ещё и табельное оружие прихватил…

На условленном месте к ним в машину подсел покупатель-азербайджанец, но не успели они ничего даже обговорить, как возле них резко остановилась «Волга» и оттуда выскочили два человека. «Уголовный розыск! Документы! Быстро!» – один из них показал удостоверение. Они скрутили покупателя, объявив ему, что он задержан за проведение незаконной сделки, и тут же поволокли его в «Волгу». Колосов потерял дар речи и был не в силах произнести ни слова. Лугов же полез за своим удостоверением: «Ребята, в чём дело? Я сотрудник милиции! Куда вы тащите его?» В ответ раздалась грубая брань: «Не рыпайся, козёл! Не срывай операцию, не то начальство твоё тебе яйца оторвёт». Всё развивалось настолько стремительно, что он сразу обстановку не оценил. Зато когда «Волга» рванула с места, он вдруг понял, что это произошёл самый настоящий налёт.

Лугов вытащил пистолет, выстрелил им вслед, но они скрылись.

Позже он сказал: «Головой ручаюсь, что один из тех налётчиков – действующий сотрудник угрозыска либо раньше работал в розыске». На вопрос: «Почему?» – участковый ответил: «Манера поведения, то, как удостоверение показывает… Не объяснить такие вещи. Но я убеждён. Потому-то я и купился. Если бы это были не менты, я бы их раскусил. Глаз у меня намётанный».

– Да, история, – сокрушённо покачал головой Смеляков, вспомнив утреннюю сводку.

– Интересно, а что бы Лугов сделал, если бы не купился на их ксиву? – задумчиво спросил Максимов. – Сунул бы им ствол в лицо сразу? Стрелял бы?.. Нет, в такой обстановке сразу не сообразишь. Вот если бы ждали кого, комбинацию разработали, тогда можно и на курок нажать. А тут ничего бы он не сделал… Ну показалось ему, что они не настоящие менты, и что? Ведь только показалось! Доказательств никаких!.. А ведь история дурно пахнет.

– Ещё как дурно, – согласился Семёнов. – Если там на самом деле кто-то из милиции подвизался, то в нашей конторе полетит ещё не одна голова. И всё это пойдёт в копилку чекистам. Они нас с говном сожрут.

* * *

– Ну проходите. – Лена распахнула дверь и приветливо махнула рукой, приглашая Смеляковых внутрь. Она выглядела свежо, от неё исходила безудержная энергия молодого организма. Волосы, стянутые в два хвостика, весело подрагивали при каждом шаге и делали её похожей на школьницу.

Из комнаты вышел Борис.

– Привет, ребята… Слушайте, тут такая история…

– Чего ты кривишься? – спросила Вера, чмокнув его в щёку.

– Да мы вроде только вас пригласили, а утром позвонили мои предки и обещали нагрянуть. Так что компания получится не совсем, может, удачной.

– Брось, – Лена дёрнула мужа за рукав, – у тебя мировые родители! – И быстро добавила, повернувшись к гостям: – Они у него замечательные. Совсем свои. Никогда не мешают.

– А мы и не против, – заверила Вера. – Ленусь, говори, чем помочь. Что-нибудь нарезать?

– Всё уже готово. Проходите в комнату…

Родители Бориса сразу понравились Виктору.

Николай Константинович, пятидесятитрёхлетний мужчина, смотрел доброжелательно, улыбчиво, но во всём его облике, как показалось Смелякову, сквозило нечто неуловимое, выдававшее в нём чекиста. То ли особая подтянутость (но вовсе не военная выправка), то ли умение расположить к себе собеседника и заставить его раскрыться без утайки, то ли способность беззаботно смеяться, не теряя при этом нити разговора и оставаясь сосредоточенным на главном в беседе. Впрочем, старший Жуков и не скрывал своей принадлежности к КГБ. Иногда рассказывал какую-нибудь байку из своей жизни, и невозможно было понять, имело ли это место в действительности или же то был просто анекдот.

Галина Сергеевна тоже производила приятное впечатление. У неё были мягкие черты лица, правильные, неброские. Но взгляд Смелякова прежде всего остановился на её шее. «Удивительная шея! Что в ней особенного? Не пойму, но глаза так и возвращаются к ней». Галина Сергеевна в основном молчала, едва уловимая улыбка не сходила с её лица.

Лена заметно изменилась, Смеляков сразу обратил на это внимание. Её прежняя очаровательная раскрепощённость приобрела какую-то новую окраску, в словах и жестах стало проявляться желание привлечь внимание мужчин, хотя Лена и раньше не могла пожаловаться на его отсутствие. Раньше она флиртовала легко, с оттенком невинной весёлости, теперь же заигрывания с мужчинами перешли какую-то допустимую границу и стали временами казаться навязчивыми. Все знали, что Лена упивалась своей молодостью и красотой и жаждала, чтобы исходившее от неё очарование пьянило всех. Однако, ластясь по-кошачьи к мужчинам, она отпугивала их. Она без стеснения кокетничала со всеми.

«Может, Лена и раньше была такая? – размышлял Виктор, разглядывая девушку. – Она всегда хотела понравиться, всегда была напориста в этом, всегда немножко выставляла себя напоказ. Взять хотя бы тот случай, когда мы были в гостях у её брата; она же сгорала от нетерпения показать мне фотографию, где была запечатлена в голом виде. Сумела преподнести всё под соусом изящного искусства, но в действительности жаждала одного – приковать к себе взор. Просто сейчас она преодолела некий девичий рубеж, стала больше женщиной, в её облике нет теперь былой невинности, она сделалась самкой. Красивой, шикарной, обольстительной, но всё-таки самкой. Интересно знать, куда это приведёт её?»

Несмотря на это наблюдение, Виктор не мог не отдать должное Лене в том, что она была замечательной хозяйкой. Застолье получилось вполне домашним. Разговор легко перетекал с одной темы на другую. Вера и Лена снова и снова возвращались к воспоминаниям своего детства. Мужчины несколько раз выходили курить на кухню, рассказывали анекдоты про несвоевременно вернувшегося из командировки мужа, про Чапаева, про Брежнева. Атмосфера располагала к расслабленности, серьёзных тем никто не затрагивал, и Виктору стало казаться, что он по-настоящему отдыхал душой.

За чаем как-то незаметно разговор вышел в русло будущего.

– Андропов стар, – сказал Борис. – Сколько бы ты ни хвалил его, папа, твой Юрий Владимирович долго не сможет править страной. Кто займёт его место? Черненко? Он едва дышит. Когда выступает с трибуны, то в микрофон только его сипение слышно… Или Гришин?

– Есть люди и помоложе, – ответил Николай Константинович сыну и добавил чуть тише: – Не мы решаем судьбу страны.

– А должны решать мы! – резко возразил Борис.

– Это пустой разговор, – сухо оборвал его отец.

– Николай Константинович, вы же чекист, – вдруг не то спросил, не то констатировал Смеляков.

– Ну…

– Вы, кажется, в Московском управлении работаете? Можете объяснить мне кое-что?

Жуков неторопливо поднялся из-за стола.

– Покурим? – предложил он. – На балконе постоим?

Николай Константинович направился к балкону, прихватив с журнального столика пачку «Явы». Смеляков последовал за ним. На улице было тепло, лёгкий ветерок приятно оглаживал раскрасневшиеся от спиртного лица мужчин. По Ленинскому проспекту с шумом неслись машины. Солнце висело низко над лесным массивом, раскинувшимся по ту сторону проспекта, и далёкие фигурки людей на опушке напоминали нарисованные персонажи мультфильмов – настолько ярко и чётко были очерчены их контуры и невероятно длинными были их вытянувшиеся по земле чёрные тени.

– Вы наверняка знаете, что в МВД сейчас сильные кадровые перестановки, – начал Виктор.

– Об этом все знают.

– Хороших специалистов под топор подводят…

– Так уж и под топор? – Жуков выпустил дым через ноздри.

– На некоторых уголовные дела возбуждены, – уточнил Смеляков. – Но без реального на то основания.

– А ты прямо-таки в курсе всех деталей? – с холодной иронией спросил Жуков.

– Николай Константинович, дело не в том, в курсе ли я, – серьёзно проговорил Смеляков, – а в том, что у нас все говорят о подтасовках. КГБ ведёт настоящую войну против милиции.

– Не мы с тобой развязали эту войну, Витя, – сказал Жуков, задумчиво глядя в темнеющее небо. – Зато мы с тобой носим погоны и выполняем приказы, и ты не хуже меня понимаешь, что это значит.

– Но ведь людей незаслуженно травят, – тихо продолжил Виктор. – Буквально на днях очень сильный конфликт разгорелся. Против Сухарева, одного из лучших работников и руководителей МУРа, возбудили уголовное дело! Чекисты обвиняют его в том, что он помешал Комитету госбезопасности реализовать оперативные материалы против группы высокопоставленных валютчиков.

– Ах, вот ты про что. Да-да, была такая история. Ваши ребята арестовали половину той группы да и немало нашей агентуры попалось… – Жуков сбил кончиком пальца пепел с сигареты и проследил, как невесомая табачная труха заколыхалась в воздухе, медленно опускаясь к земле.

– Я понимаю, что чекисты обиделись…

– Обиделись? Да у нас в управлении такие страсти кипели из-за этого! Гришин вызывал к себе руководство «на ковёр», чуть ли не благим матом орал: «Милиция таких воротил сажает, а куда КГБ смотрит?» Со всех, кто был связан с тем делом, теперь стружку снимают, вот они и пытаются вывернуться, оправдываются, сваливают вину на кого угодно. И в первую очередь – на МВД. Ваши сыщики сработали классно, но помешали, как это нередко случается в параллельных структурах, нашим ребятам. А наши, если говорить честно, не особенно и торопились, хотя имели на руках все материалы.

– Почему? Ведь нарушение закона было налицо!

Жуков помолчал с минуту и пояснил:

– Между КГБ и МВД есть существенная разница. У вас, в милиции, как работают: получил информацию и тут же реализовал её, получил – реализовал, получил – реализовал. Вы преступников цапаете по возможности сразу. А чекисты, получая информацию, совсем не торопятся реализовать её. Нам важно выявить, кто с кем связан и какую информацию из этого можно ещё надоить. С нас ведь за раскрываемость никто не спрашивает. Мы можем годами разрабатывать кого-нибудь, подбирать себе источник, строить комбинации, оперативные игры. Вроде бы на гражданина А у нас уже вполне хватает материалов, но он сейчас тесно общается с гражданином Б, который занимает высокий пост где-нибудь в МГК КПСС, так что пока лучше гражданина А не трогать, чтобы не спугнуть гражданина Б, потому что он может пригодиться для какой-нибудь комбинации. И мы ждём, придерживаем материалы, накапливаем их. Они же никуда не денутся. Конкретные и быстрые шаги нам приходится принимать лишь в отдельных случаях, когда нужно что-то срочно пресечь, сорвать операцию, например по передаче секретных документов иностранной разведке или что-то ещё в этом роде… Цели, задачи да и возможности у КГБ и МВД разные, а методы в общем-то одни. Вот зачастую и топчемся мы с вами на одном пятачке, наступаем друг другу на ноги.

– Никогда не задумывался над этим, – признался Смеляков. По его голосу стало ясно, что он был обескуражен услышанным.

– Конечно, есть в нашей работе то, что сильно отличает комитет от милиции, – добавил Жуков.

– Что именно?

– У нас во многом усилия направлены на профилактику преступления. Понимаешь? Нам важно не допустить совершения преступления, потому что если мы провороним преступника и не пресечём его действия, то можем, например, потерять государственные секреты – научные, военные и прочие. И если мы позволим передать эти секреты иностранным спецслужбам, то сколько потом ни наказывай изменника родины, секретность выданной информации уже не вернёшь. А уголовный розыск в основном работает на раскрытие совершённого преступления. Вы можете взять вора только после того, как он где-то что-то украл. При этом есть возможность возместить убытки, а то и просто вернуть краденое…

– Это верно, – согласился Виктор, краем глаза разглядывая Жукова. Николай Константинович принадлежал к тому типу людей, который всегда вызывал уважение у Виктора.

– Предупредить преступление – намного ценнее и для государства, и для человека. В нашей системе, ну в госбезопасности, склонность к профилактике корнями уходит в пятидесятые годы. Тогда многое менялось в работе после разоблачения культа личности. Чекистам сильно ударили по рукам, чтобы пресечь недозволенные методы ведения следствия. Вот и начали мы работать на профилактику. Так что нет худа без добра, – проговорил Жуков, попыхивая сигаретой, и посмотрел на Виктора. – Вот если бы вы тоже научились работать на профилактику, то многих преступлений можно было бы реально избежать… Но у вас специфика другая…

– Другая, – опять согласился Смеляков. – Выходит, что эта специфика мешает строить нам нормальную жизнь?

Жуков пожал плечами.

– Нам многое мешает. А больше всего амбиции наших руководителей. За то страдали, страдаем и будем страдать.

– Звучит безрадостно, – сказал Виктор. – Неужели вы намекаете, Николай Константинович, что между милицией и госбезопасностью навсегда останется вражда?

– Только ты особо не болтай об этом, Витя, потому что это может для тебя плохо кончиться. Это ведь не склока между обыкновенными людьми. Тут схлестнулись две могучие системы, со всем их оснащением, со всем их вооружением, со всеми их пристрастиями. И что очень важно – за каждой из этих систем стоит их прошлое, полное обид и желания отомстить друг другу. Слишком много человеческих амбиций и слишком мало государственного мышления. Руководители обязаны быть государственными мужами, а не хапугами и склочниками.

Лицо Жукова сделалось жёстким, губы утончились, напряглись.

В тот вечер Виктор не раз возвращался мысленно к этому разговору. «Профилактика… – вертелось у него в голове. – А как к ней подступиться? Провести с человеком, задумавшим преступление, профилактическую беседу? Смешно!.. Но ведь если чекисты научились так работать, то и мы можем… Взять хотя бы этого Фомина, который хочет ограбить ювелирный магазин. Я внимательно изучил его личное дело: парень вполне нормальный, в армии был на хорошем счету. Просто помутнение на него нашло какое-то. Нельзя на него за это всех собак спускать… Вот если бы с ним какую-нибудь профилактическую работу провести… Но как? Как?!»

* * *

Максимов что-то искал в выдвижном ящике своего стола.

– Алексей Петрович, – заговорил Смеляков, – нельзя нам допускать, чтобы Егор Фомин шёл на ограбление.

– А что ты предлагаешь? – Максимов взглянул на него.

– Да не надо ничего предлагать, Петрович. – Веселов резко отодвинул стул и вышел из-за стола. – Пусть пойдёт в магазин. Обложим всё со всех сторон, а как только Фомин высыпет драгоценности в сумку и выйдет на улицу, мы его повяжем.

– Нельзя, – повторил Смеляков. – А вдруг он с оружием будет? Начнёт метаться, натворит дел со страху!

– Возьмём побольше людей. – Веселов пожал плечами. – На такое дело нам дадут.

– Виктор правильно говорит, – задумался Максимов. – Нельзя тут оплошать. Надо пораскинуть мозгами. Два дня уже прошло, как у нас эта информация, а мы никакого плана для её реализации не подготовили! Иванов торопит!

– Петрович, ты не прав. – Веселов, казалось, обиделся. – Мы работаем. Личность парня установлена: Фомин Егор Захарович, шестьдесят третьего года рождения, в прошлом году демобилизовался, служил в десантных войсках, судимостей нет, вот его фотографии…

– А ты говоришь, обложим и повяжем, – хмыкнул Максимов. – Он же десантник!

– Ну насчёт «повяжем» я фигурально выразился. – Веселов театрально передёрнул плечами. – Не обязательно ведь шум там поднимать, посадим наружку ему на хвост…

– Мы-то, может, и не поднимем шуму, а вот он вполне может. Молод он и горяч, из десанта большинство парней с расшатанными нервами возвращаются. Да и приучают их там действовать решительно… Что слышно от агента? Как его? Василёк, что ли?

– Василёк, – повторил Смеляков агентурную кличку Стёпы. – Семёнов попросил, чтобы он сообщал каждый день, какие у Фомина родятся идеи. Дали ему установку тянуть время: мол, такое дело следует осмыслить, разузнать, когда в магазине побольше людей и всякое такое. Велел ему сказать Фомину, чтобы он сам не совался в магазин, иначе примелькается. Словом, держим под контролем, приблизили милицейский пост ко входу в ювелирный отдел…

Недели через полторы Стёпа Василёк сообщил, что Егор Фомин впал в депрессию.

– Боится он, – сказал Василёк. – Потому и силы из него уходят. Он ведь по натуре не вор. Решиться вроде бы решился, но на словах, а в действительности у него на это куража нет никакого. Но и отступать теперь ему нельзя, потому как он себя раскрыл передо мной. Я ему о разных сложностях рассказываю, а он киснет. Если б сразу, то он и один пошёл туда, но ведь поговорил со мной и почуял, что опасно… Через страх не всякий умеет переступить…

Получив эту информацию, Максимов приободрился.

– Похоже, наш клиент сдулся. Есть шанс, что он откажется от своей затеи.

– А если не откажется? – спросил Смеляков.

– Я всё-таки думаю, что надо его брать, – сказал Веселов.

– На каком основании?

– Не сейчас, – взмахнул руками Веселов. – Брать, если он всё-таки решится на ограбление.

– Игорь, сейчас у Фомина тяжёлое состояние. Он способен на неадекватные поступки. Вдобавок он десантник.

– Но и мы не цыплята какие-нибудь. Обложим так, что муха не пролетит. Как только он хапнет ювелирку, мы его и накроем с поличняком. Пикнуть не успеет.

– И засветим тем самым агента, – добавил Смеляков.

– Дело тонкое, братцы, – заметил Максимов, – промашек быть не должно. Тут и деньги крупные, и человеческая жизнь. Кстати, и судьба самого Фомина. У него ни судимостей, ни чего-либо подобного. А тут загремит сразу на несколько лет.

– Вот если бы остановить парня, – предложил Смеляков.

– Как остановить-то? Он только и твердит: золото, драгоценности. Красиво жить захотел, перед девчонкой своей хочет хвост распушить. – Веселов чиркнул спичкой и закурил. – Брать его надо! И точка!

– Сейчас у него только умысел. За это мы взять его не можем, – решительно возразил Максимов. – Он вообще не готовится пока к ограблению, никаких шагов не предпринимает. Вот наш агент ходит, наблюдает и якобы просчитывает ситуацию, но делает-то он это по нашей просьбе. Сам Фомин-то ничего не делает. А на стадии умысла состава преступления нет. Его обвинить не в чем. Парадоксально, но в данный момент покушение на совершение преступления – в наших действиях. Это мы предложили агенту взять на себя миссию по изучению места совершения преступления. И если мы, держа Фомина под наблюдением, доведём его до совершения преступления, то налицо будет провокация. – Максимов выразительно посмотрел на своих подчинённых. – Мы получим как раз то, из-за чего сейчас гэбэшники такой вой подняли и шмон у нас устроили. Мы не можем допустить ещё одного дела, где нас обвинят в подталкивании людей к совершению преступления. На этот счёт у меня сомнений нет. Так что давайте думать.

– Ну тогда отговаривайте его, убеждайте, – сказал Ве-селов.

– Ага, придём к нему с поклоном. «Здрасьте, гражданин Фомин. Дошло до нас пренеприятнейшее известие, что вы замышляете нехороший поступок. Хотим предупредить вас и всё такое прочее»… – Максимов криво улыбнулся. – Чёрт возьми, ну как мы можем остановить его?.. Давайте думать.

– Да тут нечего думать, Петрович. – Веселов выпустил через ноздри табачный дым.

– Послушайте, – Смеляков начал размышлять вслух, – Василёк сказал, что Фомина угнетают возможные осложнения, и мне почему-то кажется, что Фомин колеблется. Возможно, он и отказался бы от затеи, да ложное чувство гордости не позволяет ему… Как же – сам предложил, а теперь на попятную? Нужно создать ситуацию, при которой он и авторитет свой не потеряет перед своим корешем, и от замышляемого преступления откажется.

– Мысль интересная, – произнёс Максимов.

– А что, если прислать к Фомину какого-нибудь авторитетного урку, который постепенно склонит его к отказу от совершения преступления? – предложил Смеляков.

– Что-то я не слышал, чтобы махровый уголовник хоть раз наставил новичка на путь праведника. – Веселов состроил ехидную рожу. – Это, братцы, из области фантастики.

– Нам надо попробовать сработать в данном случае на профилактику, – продолжал настаивать Смеляков. – Послушайте, вчера у меня состоялся разговор с одним чекистом…

И он вкратце передал суть беседы с Николаем Жуковым.

– Ого! Новые веяния начинают приживаться в наших стенах! – опять ехидно подал голос со своего места Весе-лов. – Ай да чекисты! Не тратят время попусту, обрабатывают наших парней даже в свободное от работы время!

– Витя, а ну давай подробнее эту мысль. – Максимов свёл брови.

– Фомин ни хрена не знает о преступном мире. Он вообще ничего не знает. Только что пришёл из армии. Опыта никакого. Только разбирать и собирать автомат умеет…

Пусть Василёк приведёт к нему кого-нибудь, представит как офигительного авторитета в преступном мире, а тот начнёт баланду травить насчёт зоны, вспоминать о своих ходках. Что-нибудь пострашнее. И пусть надавит на то, что рано или поздно вор попадается. Обязательно попадается! Да так пусть расскажет, чтобы у Фомина отпала охота превращаться в вора.

– Так-так, – задумался Максимов, – а ты ведь в нужном направлении мыслишь, Витя. Очень интересный ход может получиться.

– А я знаю, кого привести к Фомину на встречу! – воскликнул Веселов. – Есть у меня один агент. Кличка «Угрюмый»… Рожа, татуировки, шрамы, голосина хрипатый. Да там одни татуировки чего стоят! У него всё исколото. Даже на веках вытатуировано: «ЗЛО». Жуткий мужик. Я без стакана не могу с ним разговаривать, страшно – аж кишки трясутся…

– А как же ты завербовал-то его? – искренне удивился Смеляков.

– Влил в себя поллитровку и завербовал! – Веселов от души расхохотался.

– Да треплется он. – Максимов тоже засмеялся. – Он тебе ещё и не такого понарассказывает.

– А я и впрямь поверил, что настолько страшный, – улыбнулся Виктор и спросил: – А что значит «ЗЛО»?

– «За всё легавые ответят»… Угрюмый на самом деле жуткий. – Веселов сделался серьёзным.

– Так, ребята, – проговорил Максимов, потирая руки. – Задумка отличная. Думаю, что надо её раскручивать. Тут, правда, есть одна большая техническая трудность: придётся расшифровывать одного агента перед другим. Санкцию надо получить на это от высокого руководства. Ну да ладно. Подготовим план реализации оперативной информации и доложим наверх. Думаю, проблем не будет.

* * *

Василёк закрыл за собой дверь и мотнул головой на продавленный диван.

– Сядь, Егор, перетереть надо кое-что.

– Ты что хмурый такой? – Фомин извлёк из кармана сигареты и закурил, бросив спичку в высокую консервную банку, служившую пепельницей.

– Вот что я тебе скажу. Сложное всё-таки дело, ну ювелирный твой. Боюсь, что я уже примелькался там. Рожу мою сразу заметят, когда мы на дело отправимся.

– А раньше ты чем думал?

– Тем же самым! Помолчи, дай сказать!.. Ладно, допустим, как-нибудь провернём… А потом? Что потом делать? Куда мы спихивать будем золото? Это тебе не джинсы, не часы, соображаешь?.. Ю-ве-лир-ка!

– Фигня. На рынок пойдём. Мало ли мест!

– Ты, Егор, мало в этом кумекаешь. На рынке тебя в два счёта скрутят. Там ментов на одном квадратном метре столько, сколько тебе и не снилось… Нет-нет, надо своего барыгу искать. Только у меня нет никого. Я же золотом никогда не занимался.

– А найти сможешь?

– Подумаю… Знаешь, я на зоне с одним очень авторитетным мужиком сидел. Он в Москве хорошо известен среди блатных. Схвачено у него, как я понимаю, всюду. Попробую с ним пошептаться на эту тему.

– А он не захочет в долю войти? – Фомин с опаской посмотрел на Василька.

– Хер его знает. Только вот что я тебе скажу: у меня дурное предчувствие насчёт этого магазина…

За окном внезапно потемнело и посыпал снег.

– Мать твою! – воскликнул Фомин и подошёл к окну. – Ты глянь! Двадцать третье апреля! И какой снежище! – вскликнул Фомин.

После тёплых солнечных дней снежные хлопья, оседавшие на ветви деревьев, усыпанные сочными зелёными почками, и серое небо, словно опустившееся к самой земле, произвели гнетущее впечатление на Егора.

– Давай связывайся со своим авторитетом. Надо уже действовать. У меня нервы на пределе… – Егор бросил недокуренную сигарету в банку и бездумно уставился на груду окурков.

Погода испортилась основательно. По улицам растеклись коричневые лужи, с утра до вечера моросил дождь со снегом, дул ветер. Москвичи, переодевшиеся было в летнее, поспешно натягивали на себя тёплые куртки и пальто. Наиболее отчаянная молодёжь продолжала ходить в лёгкой одежде и без головных уборов, но холод взял своё. Опять поднялись воротники, опять появились шарфы.

Через два дня часов в восемь вечера Егору позвонил Василёк.

– Минута есть? Бери ноги в руки и дуй в «Морковник». Знаешь пивнушку на углу?

– Что за спешка, Стёпа?

– Не спешка, только я тебя весь день вызваниваю. С человеком хочу познакомить.

– С каким?

– С тем самым, мать твою!

– А ты откуда?

– Оттуда! Чего ты вопросы задаёшь? Из автомата звоню, уже третью двушку трачу! Мы с Бурым уж час тут кантуемся.

– Я на работе был…

– Быстро вали сюда. Он уже уматывать собирается, грозит башку отвинтить мне за то, что я попусту вызвал его…

– Иду…

Внезапно Фомина охватило сильное волнение, даже руки задрожали.

«Бурый», – повторил он имя таинственного «мужика». Кличка как кличка, в школе тоже был Мишка Бурый, из самых заядлых хулиганов. Но сейчас это имя произвело на Егора Фомина магическое действие: это была кличка авторитетного вора…

В третьесортной пивнушке, окна которой были наполовину заделаны гофрированным пластиком нелепого жёлтого цвета, уже горел свет. Две длинные синеватые лампы, облепленные паутиной и прошлогодней мошкарой, громко гудели и помаргивали время от времени, словно намереваясь погаснуть. За мокрыми столами, усыпанными хлебными крошками и рыбьей чешуёй, тесно толпились раскрасневшиеся посетители; одни пили из кружек, другие – из пол-литровых стеклянных банок, третьи наполняли для себя сразу трёхлитровую банку, чтобы не стоять в очереди дважды, и отхлёбывали пенное пиво, наслаждаясь собственной сообразительностью. В воздухе терпко пахло чем-то нестерпимо кислым, сквозь плотный гул голосов слышалось чьё-то хриплое возмущение: «Пусти! Я тебе не пацан, чтобы со мной так… Налей, мать твою! Имею право! Я за вас, сосунков, кровь проливал!»

Егор сразу увидел Степана за столиком в дальнем углу. Вернее, сначала он увидел стоявшего рядом с Васильком человека. «Бурый», – понял он и застыл на месте, объятый животным ужасом, будучи не в силах оторвать взгляд от тяжёлого лица мужчины. Над левой бровью Бурого виднелся глубокий шрам, вторая бугристая борозда тянулась от верхней губы до середины щеки. Мощные челюсти лениво перемалывали что-то. Глаза почти не виднелись под низко нависшими бровями, только изредка в глубине глазниц угрюмо вспыхивал мутный огонь зрачков. Издали Егору почудилось, что руки Бурого были в синеватых сетчатых перчатках, но, приглядевшись, он понял, что никаких перчаток Бурый не носил, а причиной густого синюшного узора на руках была татуировка, сплошь покрывавшая кожу.

Соседний стол пустовал: пространство было почтительно освобождено, пьянчуги отступили подальше от Бурого, чувствуя в нём грозную и мрачную силу уголовного авторитета.

Василёк взмахнул рукой, подзывая Егора. Рядом с Бурым он выглядел так же смешно и жалко, как вертлявый шакал возле могучего Шерхана из мультфильма «Маугли».

– Топай к нам! – позвал Василёк.

– Привет, – неуверенно поздоровался Егор.

– Это Бурый, – представил Василёк своего угрюмого собутыльника. – Знакомься.

– Егор, – назвался Фомин.

Уголовник промычал в ответ что-то невнятное и ощупал Егора давящим взглядом.

– Сколько тебе лет, пацан? – спросил он, закончив жевать воблу и вытащив синей ручищей изо рта обглоданные рёбрышки рыбы.

– Двадцать.

– Видишь… – Бурый надолго замолчал и принялся неторопливо пить пиво. – Я отсидел больше, чем ты живёшь.

Фомин не нашёлся, что ответить на эти слова. К их столику юрко вильнул тощий мужичонка с блестящей лысиной.

– Позволите угостить беленькой? – сладко предложил он и услужливо согнулся, вперившись в Бурого.

– Поставь! – Бурый указал глазами на стол, и мужичонка проворно вытащил из внутреннего кармана пиджака бутылку водки. Едва заметным движением головы Бурый велел ему скрыться, и тот, чуть ли не сияя блаженной улыбкой, мгновенно исчез в толчее пивнушки.

– Ну вот, – произнёс Василёк, откупоривая водку, – обмоем встречу.

– А ты пока пива ещё притарань, – буркнул ему Бурый и словно уснул на несколько мгновений, застыв без движений и закрыв глаза. На его опущенных веках Егор увидел татуировку «ЗЛО». Почему-то эти криво написанные буквы произвели на него жуткое впечатление.

– Я мигом, – сказал Василёк, подхватил пивные кружки и ринулся к прилавку.

– Ювелирный хочешь тряхнуть… – заговорил Бурый, когда они остались вдвоём. – Дружок твой растолковал мне твою задумку.

– И как… как вам кажется?..

– Ну для начала я тебе скажу вот что. Возьмут тебя на второй же день.

– Почему это? – опешил Фомин.

– Если я правильно въехал в тему, то ты работаешь на троллейбусе, проезжаешь мимо магазина каждый день.

Так?

– Так…

– Самым мозговитым себя считаешь? – Бурый мрачно ухмыльнулся. – Салага ты незрелая. Ментов держишь за безмозглых козлов, а они в первую очередь начнут шерстить, кто мог глаз положить на этот ювелирный. И всех водил троллейбусных, автобусных и прочих, которые мимо витрин шпарят, в первую очередь проверят. Таксистов тоже. Всех, кто работает по соседству, и всё такое…

Фомин прикусил губу.

Гремя полными кружками, с которых стекала густая пена, вернулся Василёк.

– Ну как вы тут?

– Объясняю твоему корешу, что дурак он, – проговорил Бурый, повернувшись к Васильку. – И ты дурак, раз сразу не объяснил, что вас за жопу возьмут при таком раскладе… – Он зыркнул на Егора, отхлебнул пива и равнодушно сказал: – Заруби на носу, что после твоего магазина к тебе нагрянут очень скоро… Где живут, там не гадят, пацан. Разве ж можно идти на такое глупое дело? Возьмут фотографии всех водителей, предъявят свидетелям, и – гуляй, Вася! На третий день тебя вычислят, это уж как пить дать…

– Как же быть? – подавленно спросил Фомин.

– Нужно покумекать. Да и узнать надо, чей это магазин…

– А чей он может быть? – удивлённо встрял Василёк. – Государственный.

– Это ты так думаешь, паря. Сейчас так не делается… Через многие государственные магазины идут товары очень солидных людей. Деловых людей. Понимаешь?.. Ладно, пацаны, я выясню, что к чему, а дня через три сойдёмся, обтрясём это дело ещё разок. Но ты, – Бурый ткнул татуированным кулаком Василька в плечо, – попомни, что я с тебя за услугу спрошу, когда время придёт…

Он кивнул на водку, и Василёк торопливо разлил её содержимое по кружкам с пивом.

– Ну, что ли, дрогнем? – бесцветно спросил Бурый и, не дожидаясь ответа, медленно влил в себя всю кружку.

– Опа! – прокомментировал Василёк.

– Всё! – Уголовник со стуком поставил кружку, промокнул рукавом губы и, не проронив больше ни звука, двинулся к выходу.

– О каких деловых людях он говорил? – повернулся Фомин к Васильку.

– О теневиках.

– Не понимаю.

– Теневая экономика. Слышал такое выражение? Цеховики и прочие…

– Слышал что-то, – неуверенно ответил Фомин.

– «Что-то»! – передразнил Василёк и добавил презрительно: – Люди миллионами ворочают. Знать надо… А ещё воровством хочешь заниматься!

– Я не хочу этим заниматься, – огрызнулся Фомин, – только один раз.

– Все занимаются «только один раз». А потом ещё «только один раз». И ещё. А затем на зону «один раз», а там ещё и ещё… Ради одного раза и начинать не для чего…

– Ребятки! – возле них вынырнул невесть откуда лысый мужичок, угощавший Бурого водкой. – Вижу, с уважаемым человеком ручкаетесь. Ежели что, уж не побрезгуйте моей компанией. Вдруг помощь моя для чего-нибудь потребуется, ась? Могу любой замок откупорить с полплевка. Поспрашивайте здесь, когда потребуюсь, Мыша-ка… – Он погладил себя по вспотевшей лысине и заискивающе улыбнулся. – Понимаю, у вас свои дела, я и не напрашиваюсь, ребятки. Но в случае чего спрашивайте Мышака. Тут меня многие знают… А с таким человеком, – он кивнул на дверь, где скрылся Бурый, – я завсегда готов работать…

– Я поговорю, – холодно ответил Василёк, и мужичок, поблёскивая лысиной и понимающе кивая, скрылся в толпе.

Во второй раз Угрюмый-Бурый пригласил Василька и Фомина в пивную недалеко от станции метро «Сокольники», наотрез отказавшись появляться на месте их предыдущей встречи.

– Не по нутру мне тамошняя тошниловка, – пояснил он. – Здесь мне спокойнее.

– А там что? – спросил Фомин.

– Любопытных много, ушей оттопыренных тоже, – неопределённо объяснил уголовник. – Но не в том суть… Разговор у нас будет короткий… Сматывайте вашу затею, пацаны.

– Чего так? – чуть ли не обиженно произнёс Василёк.

– Тухлое дело. Если не менты повяжут вас, то придавят с другой стороны.

– Кто придавит? – шёпотом спросил Фомин. От близости Угрюмого его начало мутить. Тигриные глаза уголовника выворачивали его наизнанку, от вида жутких шрамов на лице в животе Егора всё сжималось в холодный комок.

– Это магазин одного очень серьёзного человека, – тихо сказал Угрюмый. – Никому нельзя туда соваться. Если не схлопочете перо в бок, то будете всю оставшуюся жизнь горбатиться на него, на зоне и на воле.

– Накажет? – уточнил Василёк, делая испуганные глаза.

– Найдёт и либо порешит вас, либо возьмёт рабами. А найдёт обязательно. Под ним половина блатных ходит.

– Неужели такое бывает? – засомневался Фомин.

– Бывает, паря, – ухмыльнулся Угрюмый, показывая зияющую дыру на месте первого зуба. – У нас всё бывает… Как в сказке…

– Мать твою! – огорчился Фомин и сплюнул. – Неужели я зря голову ломал?

– Можешь и шею сломать… Пойдёмте-ка, пацаны, раздавим пол-литра. Слышь, Стёпа, – он подмигнул Васильку, – притарань нам по кружечке пивка. А беленькая у меня с собой имеется… – Уголовник постучал себя по груди, и под курткой звякнула бутылка. – Сердце греет…

– Значит, забыть надо про магазин? – спросил упавшим голосом Фомин, пока Василёк отсутствовал.

– Это уж твоё дело, паря, – рыкнул Угрюмый. – Только я, услышав совет бывалого человека, отказался бы от этой сраной затеи. Охота тебе, что ли, свободу на лагерь менять?

– Но ведь не все попадаются…

– Знаешь, каждый из нас начинал одинаково. Я тоже считал себя самым ушлым, думал, что никто меня за яйца не прихватит. А вот сцапали, и не смог я выскользнуть. Глупость меня поманила, я и заглотил крючок. Только сорваться с него мне уже не удалось… Одна ходка, другая, третья… И вот нормальной жизни у меня и не получилось. Ты думаешь, что урки – народ счастливый? Нет, паря, это мы только друг перед другом щеголяем, деньгами сорим, когда есть чем сорить. Как на духу скажу тебе: тухло нам живётся. Каждому хочется, чтоб дом был, баба надёжная, детки швыркали туда-сюда. Зона ничего этого не даёт. Только зубы вышибает да хребет ломает.

– Чего ж вы не порвали с этим? – проговорил Фомин.

– Не смог… Помнишь, как в песне: «Меня засосала опасная трясина»… Это про меня. И про него, может… – Угрюмый кивнул на вернувшегося с пивом Василька. Тот глупо хихикнул. – Поначалу кажется, что легко отвязаться от всей этой швали, а получается, что западло. Увязаешь по уши раз и навсегда… Тебе тут денег мало? А на зоне их вообще не будет. Там вообще ничего не будет, кроме режима и бесконечных шмонов. Там на ментовские порядки ещё и воровские законы накладываются, паря, а они покруче будет, чем тутошние сопли. А провинишься перед паханами, тебя опустят.

– То есть? – не понял Егор.

– В очко поимеют, – равнодушно пояснил Угрюмый.

– Как так? – В животе Фомина похолодело.

– Очень просто: вставят и попользуются тобой вместо бабы. А то ещё по кругу пустят. А потом ты станешь считаться неприкасаемым, и никто с тобой после этого не посмеет даже разговаривать, шарахаться от тебя будут все, кроме таких же опущенных. Но если ты вдруг нарушишь закон, то тебе заточку под ребро всадят. Хочется тебе такого?

– Нет, – искренне признался Фомин.

– Мне бы такое рассказали в своё время, так я бы ни за какие коврижки не пошёл воровать. Только у меня наоборот получилось: падла одна меня всё заманивала, красивую жизнь обещала. И понеслось… Мне шестнадцати ещё не исполнилось, а я уже в колонию отправился. А у малолетних всё куда чернее, у малолеток мозгов совсем нет, всё на надрыве, без тормозов. Там уж ежели бьют, то до озверения. Если издеваются, то так, что потом в петлю только и остаётся башку сунуть. А вышел я, когда мои бывшие дружки уже в армии тарабанили, а то и в институте были. Чего пялишься? Думаешь, у меня не было таких, кто теперь в люди выбился? Были, паря, разные у меня приятели были, только многим я теперь ни в жисть на глаза не покажусь, потому как стыдно… Да, пацан, стыдно и горько… Один-одинёшенек остался. Куда сунуться? С кем хотя бы покурить? Меня после моей отсидки нормальные люди сразу сторониться стали. Пришлось искать тех, с кем в колонии время коротал. А у них жизнь общая, выбор привычный. Опять кража, опять ходка. Только теперь уж подольше… Так что ты погляди на меня и покумекай: надо тебе такое?

– На зону не хочется… – Фомин отрицательно мотнул головой. – Страшно там…

– Когда привыкнешь, то не страшно. Но до тех пор ночами не спишь. Там ночами своя жизнь: винище тайком вносить и наркоту тоже, вертухаям башлять, сукам глаза выкалывать и языки отрезать…

– Каким сукам? – подавленно спросил Фомин.

– Суками там называют тех, кто у ментов в стукачах бегает, – равнодушно пояснил Василёк.

Угрюмый плеснул водку в пиво. Когда он снова заговорил, Фомин уже почти не воспринимал его рассказ в форме конкретных слов; всё, что он слышал, постепенно превращалось в какую-то вязкую удушливую массу, наваливалось на него, как клокочущая людская толпа, тянула в разные стороны, кричала в уши, вырывала волосы, выворачивала руки. Слова Угрюмого залили окружающее пространство тяжёлой болотной топью, впрыснули в сердце Егора Фомина ужас, затопили его сознание истерично бьющейся мыслью: «Подальше от этого человека! Подальше от них всех! К чёрту эту затею! Буду жить, как жил раньше!»

От пива с водкой и от нервного напряжения Егор быстро размяк, глаза смотрели затравленно и понуро.

– Ему, похоже, хватит, – заметил Василёк. – Отведу его до хаты.

– Валяй! – Уголовник почти ласково пошлёпал волосатой ручищей Фомина по щеке. – Ты, паря, подумай над моими словами, не гони без надобности…

Егор кивнул тяжёлой головой и, держась за Василька, неуверенно двинулся к выходу.

На улице он остановился, расстегнул пальто и принялся жадно дышать.

– Стёпа, – проговорил он наконец, – а ведь мы с тобой настоящие бараны. На волоске висели. Вон что Бурый твой сказал: взяли бы нас на второй день… И туши фонарь! Зона!

Последнее слово он произнёс со смешанным чувством ужаса и благоговения.

– Зона! – повторил он пьяно. – Там ведь, Стёпа, оказывается, нам бы с тобой в задницу вставили… Да ты и так знаешь. Какого ж хрена ты мне всё это сразу не выложил?

– А ты про зону не спрашивал.

– Ё-моё… Чуть не влип… Вот же чуть же не влип я с этими бирюльками… Слушай, Стёпа, этот мужик… Он хоть и вор, а всё-таки че-ло-ве-ек. Есть всё-таки у них там человеки… Он же мне, можно сказать, глаза открыл… Я про зону-то никогда толком не слыхивал ничего… А ты молчал… Пугать не хотел меня? Да?.. Эх, Стёпа… Ноги меня не держат…

– Давай покурим, что ли? – предложил Василёк, продолжая поддерживать Егора. – Так ты что? Решил плюнуть на магазин-то?

– А ну всё это на хер, старик!.. – Фомин с удовольствием затянулся, стащил с головы кепку и, замахав ею над головой, воскликнул с восторгом: – Как хорошо-то! Ты только глянь, как всё хорошо! И поддали мы славно… Может, ещё винца рванём?

– Тебе уж хватит. Совсем чего-то развезло тебя.

– Это на радостях.

– На каких радостях?

– Что жить буду на свободе… Знаешь, даже думать страшно о том, что могло случиться… Как вот на краю обрыва постоял, а теперь оглядываюсь и представляю, как едва не сорвался вниз… А теперь буду жить! Дышать буду! С Зойкой моей буду кувыркаться вдоволь… Знаешь, какая она у меня? Огонь-девка!.. На неё все уже в школе заглядывались, ухажёров было тьма. Только Зойка ни с кем… Меня ждала, понимаешь?.. Хорошо… Мать твою, до чего же хорошо жить!..

– Ладно, глотку-то не дери особо, а то вон дружинники морды свои воротят в нашу сторону. Топаем домой…

– Почему мы дальше собственного носа не видим?

– Не видим? – переспросил Василёк.

– Жизнь-то хороша, а нам всё мало, всё чего-то ещё надо… Глупые мы… До чего ж мы, человеки, глупые, не понимаем своего счастья…

* * *

Максимов вернулся от Иванова очень довольный. Бросив папку на стол, он потыкал в неё пальцем и сказал:

– Начальство в восторге. Иванов сказал, что за всё время его работы в МУРе такие комбинации встречал редко.

Великолепно! Разного плана операции, говорит, были у него, но так гладко не проходила ни одна.

– Чертовски приятно, когда руководство хвалит. – Веселов потянулся, откинувшись на стуле.

Максимов посмотрел на Смелякова.

– Иванов сказал, что это можно прямо сейчас выкладывать в качестве одной из важнейших тем практических занятий с оперработниками в городе. Так что, Витя, с тебя бутылка.

– Почему с меня? – хмыкнул Смеляков.

– Потому что всё вышесказанное адресовано фактически тебе. С твоей подачи мы закрутили всю комбинацию.

Виктор улыбнулся и скромно отмахнулся:

– Да ладно уж…

Но в душе он чувствовал себя весьма польщённым.

Весь день его не отпускала мысль о том, что произошло нечто очень важное: работа была выполнена, никто не пострадал.

«Значит, можно заниматься профилактикой преступлений, можно не только предотвращать их, но и поддержать оступившегося человека, не дать ему упасть… Если бы не разговор с Жуковым, то не было бы сейчас за нами этой удивительной победы… Зря всё-таки у нас так огульно чекистов ругают. Наши как-то уж больно в штыки восприняли все их нововведения. Я понимаю, что всем обидно, особенно опытным сыскарям, когда их начинают уму-разуму учить. Но ведь КГБ – могучая организация, и держится она не на штыках и не на запугивании населения. У чекистов накоплен колоссальный опыт, за ними – годы истории, мы обязаны перенять у них лучшее, что они умеют. Разумеется, не все там похожи на Жукова, хватает и сволочей. А разве у нас, в милиции, нет подонков? Да полным-полно! Есть и такие, которые мать родную продадут, лишь бы выслужиться. Так ведь людей, готовых по трупам шагать, всюду хватает. А тех, которым честь мундира замарать – раз плюнуть, таких и того больше. Взять хотя бы историю с брильянтовым колье. Ведь и вправду орудовали милиционеры! Страшно подумать, но сыщики, прикрываясь погонами, в действительности занимались разбоем!»

Виктор вспомнил, как им зачитали в утренней сводке, что в налёте на художника, решившего продать брильянтовое колье, участвовал заместитель начальника по уголовному розыску 17-го отделения милиции. Вспомнил, как тяжело все восприняли эту информацию. До последней минуты все надеялись, что бандиты только выдавали себя за милиционеров и что никто из сотрудников правоохранительных органов не замешан в том наглом налёте.

«Значит, всё же надо нас шерстить время от времени, – горько размышлял Виктор. – И не только нас, а всех. Но ведь если начать такую практику, то это заведёт чёрт знает куда. Знаем мы, что такое партийная чистка…»