Когда из 64-й горбольницы поступила телефонограмма, Смеляков уже собирался идти домой.

– Витя, это по твою душу, – сказал дежурный, протягивая телефонограмму.

– Что там?

– Ножевое ранение.

– А при чём тут я?

– Пострадавшего подобрали возле «Ингури». Твой участок.

– Мать вашу! Придётся переться в больницу.

Ехать никуда не хотелось, потому что на улице уже хорошенько приморозило, было скользко, лежал снег, дул пронизывающий ветер.

«Чтоб вы все сдохли!» – воскликнул мысленно Виктор, обращая своё пожелание сразу ко всем, кто лишал его личной жизни. Он потянулся к телефону и набрал номер Веры.

– Алло, Верочка, поезжай домой. Свидание отменяется. Меня в больницу выдёргивают, кого-то ножом порезали… Понятия не имею. Хотелось бы быстро закончить, но может и не получиться… Ты же сама знаешь… – Смеляков мучительно вздохнул и зажмурился. – Нет, не жди, я могу зависнуть основательно. Поезжай домой. Я тебе позвоню…

Пострадавшего звали Вагир Касумович Аббасов. Виктор почти сразу вспомнил его. Аббасов принадлежал к ленкоранской[16] группировке, среди своих был известен под кличкой «Бомба», торговал наркотиками, имел две судимости и прочее, прочее…

– Бомба… – со злобной усталостью прошептал Смеляков. – Какого хрена ты свалился на мою голову именно сегодня?

Несколько минут назад бившийся в окно холодный ветер с липким снегом казался Виктору мелочью, недостойной внимания, потому что ему – Виктору – предстояла долгожданная встреча с Верой. Но теперь тот же самый снег вызвал прилив чуть ли не бешенства, потому что сквозь него надо было прорываться не ради того, чтобы увидеть нежные женские глаза, а чтобы допрашивать ненавистного Бомбу…

Аббасов, мужчина тридцати лет, среднего роста, крепкого сложения, был бледен, медленно шевелил пересохшими губами, но сразу стал утверждать, что никто на него не нападал и ножом не бил.

– Никто меня не бил… Я сам упал… Не было никакого ножа…

– Вагир, какой смысл отказываться от очевидного? – Смеляков понемногу раздражался. – В медицинском заключении написано чёрным по белому, что у тебя проникающее ножевое ранение в области живота.

– Откуда мне знать, зачем так написали? Никто не дрался! Почему надо драться? Никто меня не бил…

– Откуда же у тебя порез?

– Упал я…

– На нож? – с трудом подавляя раздражение, угрюмо ухмыльнулся Виктор. Ему уже изрядно надоело упорство Аббасова.

– Нет, гражданин начальник, не на нож… На шампур!

– На шампур? – Смеляков взъерепенился. – Ты меня за полного идиота принимаешь, что ли?

– Зачем за идиота? Я правду говорю. Вышел из «Ингу-ри», пьяный немного был, не устоял на ногах и упал в сугроб. – Раненый даже легонько взмахнул руками, желая показать, как он поскользнулся, но тут же лицо его перекосилось от боли, и он бессильно упал на подушку.

– Вот что, Бомба, – Виктор поднялся со стула, – кончай валять дурака… Хочешь, я сам расскажу тебе, как всё произошло? Ты спихнул кому-то наркоту возле «Ингури», но клиент твой решил не платить тебе и пырнул тебя ножом. Разве не так?

– Гражданин начальник, никто меня не бил. Мамой клянусь.

– Сукин ты сын, Бомба, раз смеешь матерью клясться! – Виктор порывисто нагнулся к Аббасову, и слюна с его губ мелко осыпала лицо азербайджанца. – Мразь ты вонючая!

– Зачем ругаться, гражданин начальник?

– Ладно. – Смеляков распрямился и устало потёр глаза рукой. – Не хочешь говорить правду, я настаивать не буду. Пусть будет шампур… Если хочешь правду, то мне на вас на всех наплевать! Да пусть вы друг друга до последнего человека перережете, я только радоваться буду, мать вашу!.. Но у меня, Бомба, тоже есть проблемы, которые мне надо решать. И эти проблемы называются словом «раскрываемость», поэтому мне от тебя так или иначе нужно объяснение. Если хочешь, то пиши, что упал сам. Пиши, что напоролся на шампур. Пиши какую угодно чушь, но мне от тебя нужно объяснение. Вот тебе бланк, завтра я заеду и заберу твоё объяснение. Понял?

– Конечно, гражданин начальник. Я всё сделаю. – Аббасов выпучил глаза, стараясь придать лицу убедительное выражение.

Выйдя из палаты, Виктор снял выданный ему белый халат и вернул его медицинской сестре, дежурившей в коридоре. Машинально посмотрев на часы, он отметил время. «Битый час на него потратил, а всё впустую. Завтра откручу ему яйца, если он не напишет объяснение…»

Но утром Аббасова в палате не оказалось. Никто из врачей не мог объяснить, куда он подевался.

– Тут он был. Перевязку ему минут тридцать назад делали…

– Но теперь-то его нет! – ругался Смеляков. – Сбежал он, что ли?

– Сбежал? – испугалась сестра и бросилась проверять вещи Аббасова.

– Ну?

– Вещей нет… Господи, как же так? Он и впрямь удрал!

– Вот уголовная морда! Ну что за тварь! Лишь бы с милицией не иметь дела! – Смеляков яростно саданул кулаком по стене.

Испуганная медсестра бросилась к заведующему отделением. Стук её каблучков эхом расплылся по гулкому коридору.

Виктор яростно потёр лицо ладонями. Его одолевал сон, глаза слипались.

– Вот сучье вымя! – Смеляков всё ещё топтался на месте, стоя посреди коридора, не в силах смириться с тем, что Бомба исчез. «Надо что-то делать. Надо искать какой-то выход», – судорожно размышлял он. Смириться с исчезновением Аббасова он не мог.

Час спустя Виктор появился на Черёмушкинском рынке в надежде встретиться с главой ленкоранской группировки, известным под кличкой «Чича». Он нашёл его в компании нескольких азербайджанцев. Они курили, притопывая ногами из-за холода, и весело смеялись, окутанные клубами пара. Поймав взгляд Чичи, Виктор поманил азербайджанца пальцем. Ленкоранец что-то сказал своим собеседникам, они замолчали и быстро разошлись в разные стороны, шумно переступая через сугробы.

– Чича, мне нужен Бомба, – хмуро проговорил Смеляков.

– Он же в больнице, – развёл руками азербайджанец.

– Он сбежал оттуда.

– Неужели? – Чича сделал удивлённые глаза. У него было широкое лицо, сытое, холёное. Чёрные усики тонкой полоской обрамляли верхнюю губу. – Зачем же он ушёл из больницы? И куда он делся?

– Вот ты мне и скажи.

– Я? Почему я должен знать?

– Слушай, Чича, давай начистоту. – Смеляков почувствовал, что раздражение вот-вот хлынет через край.

– Я же и так начистоту. – Азербайджанец театрально приложил руки к груди.

– Заткнись! – Виктор смотрел на него исподлобья. – Мне наплевать, кто и по какой причине пырнул Бомбу, хотя причина мне известна. И мне плевать, сдохнет он от ранения или нет, сдохнет он здесь или в зоне, когда его упекут туда. Мне на всех на вас плевать, Чича! Твой друг Бомба интересует меня лишь постольку, поскольку его неприятная история зафиксирована в официальной телефонограмме. Мне надо прикрыть это дело. Просто прикрыть. Понимаешь? Сейчас это – моя головная боль. И единственное средство от этой головной боли – объяснение от Бомбы.

– Что я могу сделать, начальник? – Чича сунул руки глубоко в карманы тёплой куртки и переступил с ноги на ногу.

– Передай мои слова Бомбе. Пусть он принесёт мне объяснительную записку. Мне ничего больше не нужно от него. Ты меня понимаешь, Чича? Он вчера сказал мне, что просто споткнулся и упал в снег, а в сугробе, на его несчастье, оказался брошенный шампур.

– Ах вот как всё случилось! – сочувственно причмокнул губами Чича.

– Будем считать, что именно так оно и произошло. – Смеляков нетерпеливо постучал ногой о ногу и поднял воротник пальто, чтобы хоть немного укрыться от пронизывающего ветра. – Меня не заботит, кто именно ткнул Бомбу пером. Все вы одинаковы для меня. И мне нет дела до того, кто порежет его в следующий раз. Я понимаю, что Бомба, если выкарабкается, непременно достанет своего обидчика. Но мне и до этого нет дела! Пусть так! Режьте друг друга! Может, так вы и передохнете все, изведёте друг друга собственными руками… Наркоманы, торгаши, воры… В общем, Чича, ты меня понял.

– Я поговорю с людьми… Может, кто знает, где сейчас Вагир, – сказал Чича неуверенным голосом и пожал плечами.

– Хватит пороть чушь! Мне нужно объяснение Бомбы. И у меня нет времени ждать.

– Но где я найду Бомбу? – продолжил было Чича.

– Там, где вы его спрятали! – рявкнул Виктор. – Слушай, если через два часа у меня на столе не будет этой бумаги, я приезжаю сюда с опергруппой и загребаю всю вашу ленкоранскую компанию. Ты меня понял? Я изыму ваши паспорта и выпру всех вас скопом из Москвы за нарушение паспортного режима. Выпру по вашему месту прописки, мать твою! И уверяю тебя, что вам не скоро удастся вернуться сюда, там с вами церемониться не станут.

– Начальник, зачем так торопишься? – Чича глубоко вздохнул и обвёл задумчивым взглядом шумную рыночную толпу.

– Я человек дела, Чича. У меня каждая минута на счету.

– Я тоже деловой человек, начальник. Почему ты злишься на меня? Дай мне полчасика, попробую выяснить, куда мог подеваться наш Бомба.

– Через два часа я жду от него объяснение.

– А что надо написать?

– Если он утверждает, что напоролся на шампур, то пусть так и напишет: «Я, такой-то и такой-то, мать его, при падении в сугроб, где торчал шампур, нанёс себе увечье…» Ну и всё в таком духе. Запомнил?

– Как не запомнить? Я всё запомнил. Я всё сделаю… А паспорта не надо забирать у нас. Мы спокойно работаем здесь, не нарушаем законов…

– Это ты спой кому-нибудь другому… Ладно, я поехал. Через час жду бумагу…

– Через два часа, начальник, – поправил Чича.

– Я засекаю время! – Смеляков постучал пальцем по наручным часам и, проталкиваясь сквозь толпу, двинулся к выходу. «Суки поганые! Жечь вас надо калёным железом! И руки всем рубить, кто украл хоть раз! А ещё лучше – стрелять на месте!» Виктор никак не мог справиться с раздиравшей его злобой. Чувства требовали выхода, а выхода не было. Ему хотелось задушить всех азербайджанцев, осевших на его участке и занимавшихся торговлей наркотиками, хотелось бить их в лицо, топтать ногами, слышать звук ломающихся хрящей и костей… «Чёрт возьми, до чего же я ненавижу их всех!»

В назначенное время у него в кабинете появился Чича. Расстегнув тёмно-коричневую дублёнку, азербайджанец барским жестом достал из внутреннего кармана сложенный вдвое листок и положил его на стол перед Смеляко-вым. Виктор прочитал написанное и кивнул.

– Хорошо. Будем считать вопрос закрытым, – лениво проговорил он.

Ему уже хотелось, чтобы Чича не принёс объяснение Бомбы к назначенному часу. Ему хотелось тряхнуть всех лен-коранских дельцов и коленом под зад выпереть их из Москвы. Ему хотелось изъять их паспорта, порвать их, сжечь, лишить этих кавказских воров всех прав, пусть это даже шло вразрез с законом… Но он лишь кивнул и отпустил Чичу.

«Вот уходит главный воротила на моём участке. Весь Черёмушкинский рынок „ходит под ним“, но мы не можем прищучить этого мерзавца, у нас нет весомых доказательств. Да, ему кланяются, да, вокруг него крутится всё, связанное с деньгами. От него зависит так много! Но у нас нет ничего, кроме оперативных данных. Только информация агентов… И вот он спокойно уходит от меня. Он одет в дорогущую дублёнку, у него шикарные башмаки, у него туго набит кошелёк. Надо бы спросить, откуда у него всё это… А на самом деле и не надо ничего спрашивать, нужно просто выгнать его взашей… Или застрелить, как бешеную собаку… Ненавижу его лоснящуюся рожу! Ненавижу! Даже в мороз он не перестаёт лосниться, потому что жиром переполнена каждая его клетка…»

Виктор обхватил голову руками и несколько раз сильно дёрнул себя за волосы.

– Ты что?! – спросил он вслух. – Совсем сдурел, что ли? О чём ты думаешь?

Он резко встал из-за стола, подошёл к радио, прибавил звук и долго стоял, уткнувшись лбом в стену и вслушиваясь в лившуюся из динамика симфоническую музыку.

«Мне хочется выпить…»

Он оглянулся на свой стол. Несколько серых картонных папок лежали одна на другой и требовали его внимания.

«Ладно, пора браться за работу. От одного дела я сегодня избавился. Но как же много их у меня осталось!»

* * *

– Что это такое? – спросил Смеляков.

– Видеомагнитофон, – ответил Борис. – Тесть прислал из Лондона.

– Что за видеомагнитофон?

– Показывает кино, записывает кино.

– Как так? Как можно записывать кино?

– Так же, как и музыку. Такая же магнитная лента, – с видом знатока объяснил Борис.

– Не верю. Не может такого быть.

– Последнее слово техники, – важно пояснил Борис, очень довольный тем, что вызвал в Смелякове бездну удивления. – Технический прогресс не стоит на месте. – Он взял в руки какую-то коробку и вытряхнул из неё что-то прямоугольное. – Вот кассета.

– Дай-ка взглянуть… – Виктор осторожно повертел видеокассету, осматривая её со всех сторон. – И на ней записан фильм?

– Да! – Борис засмеялся и поднёс кассету к прорези на передней панели видеомагнитофона. Аппарат, будто живой, втянул кассету в себя, издал лёгкий гул, внутри у него что-то задвигалось, зашелестело, затем замолкло. – Теперь жмём на пульт…

На экране телевизора появились несущиеся машины, кто-то стрелял, крича по-английски.

– Ничего себе! – воскликнул Виктор. – Вера, ты видела?

– Да, просто чудо, – ответила Вера, глядя в телевизор.

– А теперь вот… – Борис выключил фильм и вставил другую кассету. – Демонстрирую, как он записывает. – Он что-то перещёлкнул. – Любую телевизионную программу можно сохранить для себя навечно. Вот сейчас показывают новости… А вот я снова включаю магнитофон… И мы видим то, что минуту назад было в эфире.

Смеляков был потрясён. Вера тоже не отрывалась от телеэкрана. Борис торжествовал, а Лена весело смеялась, радуясь произведённому эффекту.

– Слушайте, ребята, – заговорил Виктор после долгой паузы. – У меня такое ощущение, что я только что в космосе побывал. Вера, ну скажи, неужели ты не чувствуешь, что это нечто запредельное?

– Да, – кивнула Вера, – настоящая фантастика. И ведь это бытовая техника…

– Охренительных денег стоит, – доложил Борис.

– Оно понятно…

– Но скоро это будет в каждом доме. В Японии такая техника уже в порядке вещей.

– В каждом доме, – медленно повторил Смеляков. – А у нас телефоны далеко не в каждой квартире. И коммуналки вместо отдельной жилплощади.

– Ну что, Вить, – хитро засмеялся Жуков, – есть у капитализма преимущества перед нашим строем?

Виктор промолчал. Всё это время он сидел на корточках перед телевизором, теперь же поднялся и направился к дивану, где сидели Вера и Лена. С минуту он смотрел на девушек, но не видел их, – взор его устремился в неведомые пространства.

– Витя! – позвала Вера.

Он моргнул и вернулся мыслями в комнату.

– Да, это невероятно, – прошептал он.

– Ты представляешь, что теперь будет?! – воскликнул Борис.

– Что?

– Вспомни, что у нас творится в кинотеатрах во время недели зарубежного кино. Давка, в очередях надо часами отстаивать, спекулянты продают билеты за бешеные деньги… А теперь берёшь кассету, втыкаешь её в видик и смотришь любой фильм. Даже запрещённый! – Борис многозначительно поднял указательный палец. – И никто тебя не проконтролирует!

– Ой, Боренька, – подала голос Вера. – О чём ты говоришь? Когда ещё у нас эта техника станет общедоступной? Лет через десять-двадцать, а то и позже.

– Быстрее, гораздо быстрее, – убеждённо ответил Жуков. – Теперь в нашем мире всё сдвинется, всё пойдёт по-другому. Помяните моё слово…

– Видик… – повторил Виктор, пытаясь осмыслить услышанное. – Видик… Слово-то какое… Так это, братцы, не просто технический прорыв. Это совсем другое…

* * *

Вера лёгкими шагами вбежала в комнату и впрыгнула в кровать, на ходу сбрасывая халатик.

– Бр-р-р… Холодно! – Она прижалась к Смелякову.

– Мне показалось, что я слышал шарканье гвоздыкин-ских тапочек, – сказал Виктор, указывая глазами на дверь и подразумевая соседа.

– Ага, мы с ним чуть лбами не столкнулись, – хихикнула Вера, поёживаясь.

– Чёртова коммуналка!

– А мне представляется, что это вполне даже райский уголок.

– Райский уголок?

– Ага.

– Ты даже в ванную не можешь спокойно сходить после того, как мы…

– Ничего ты, милый, не понимаешь. Всё это даже почти романтично…

– Романтичные соседи по коммуналке. Ха-ха!..

– Красавица прячется от разбойников, старается прошмыгнуть мимо них незаметно, отправляясь к живительному источнику…

Смеляков крепко обнял Веру и грустно вздохнул:

– Как жаль, что у меня нет возможности дать тебе другую жизнь.

– Ты ничего не понимаешь. Ты и дал мне другую жизнь.

– Не понимаю.

– Я жила в шикарных апартаментах в Нью-Йорке. И у родителей я жила как у Христа за пазухой. Мне нужно другое. Мне хочется пройти с самого низу до самого верху самой. Неужели ты до сих пор этого не понял?

– Ты уже говорила об этом, но…

– Что «но»? – Вера внимательно смотрела на потолок, где колыхались мутные тени голых ветвей, отброшенные стоявшим напротив окна бледно-голубым светом фонаря.

– Мне кажется, что ты говоришь всё это только для того, чтобы подбодрить меня. Ведь мне в действительности очень неловко из-за того, что моей жене придётся жить в таких условиях… Как только подумаю, что через две недели мы станем мужем и женой, а жить придётся вот тут, в этой теснотище…

– Когда-нибудь всё изменится. Я даже уверена, что это произойдёт скоро.

– А я не уверен. У меня вообще настроение только поганится, никакого просвета…

– Что с тобой, милый? Ну почему ты всё время подавлен? – Она повернулась к нему и положила на него колено, гладкое, нежное, родное.

– Устал… Мне кажется, я начинаю терять над собой контроль.

– Работа замучила?

– Меня может вывести из равновесия любая мелочь… Верочка, ну ответь мне… – Он замолчал, затаился в себе, только пальцы его руки продолжали легонько поглаживать её голое бедро.

– Что ответить?

– Ты же умная…

– Ах ты подлиза! – Она вытащила руку из-под одеяла и щёлкнула Виктора по носу.

– Объясни, почему вся система у нас построена шиворот-навыворот. Она не способна эффективно работать по одной причине: у нас неправильные критерии оценки нашей работы.

– Что ты хочешь сказать? – Вера подняла голову и оперлась на руку.

– Я долго размышлял над этим и вот к чему пришёл: у нас всё оценивается по успехам, а надо оценивать работу по недостаткам. Жалобы людей и должны быть критерием работы милиции.

– По-твоему, жалоб нет? Жалобы постоянно поступают. Потому и прокуратура существует. Мы же – орган надзора за законностью.

– Я не о том, Вера. Ты не понимаешь меня… – Виктор раздосадованно махнул рукой и сел в кровати, громко вздохнув.

– А ты формулируй точнее. – Вера буравила взглядом его спину.

– Жалоба жалобе – рознь.

– В каком смысле?

Смеляков задумался, собираясь с мыслями.

– У нас всё надо переделать, чтобы работа стала эффективной, – начал он медленно. – У нас работа правоохранительных органов, как, впрочем, и всего государственного аппарата оценивается неверно, потому что оценивается по статистике, которая является лишь вспомогательным элементом для оценки какого-то явления. У нас же статистика возведена в ранг главного критерия! Но ведь это – худшее из того, что можно было придумать, Вера. Наше руководство гонится в первую очередь за хорошей статистикой, а не за хорошей работой. А вот если бы работу милиции контролировало общество, то есть обычные люди, обыватели, то тогда бы не было сокрытия преступлений, улучшения показаний работы. Нужна обратная связь, Вера!

– Я всё-таки должна повторить тебе, дорогой, что жалобы поступают, – сказала Вера. – И нам удаётся справляться с нарушениями… Ты, может, забыл про тот случай, когда ты поймал за руку старушонку, снявшую золотой браслет с иностранки?

– На Черёмушкинском рынке? Прекрасно помню.

– Мне же удалось докопаться до сути, и следователю тому врезали так, что мало ему не показалось. Он же просто отмахнулся от реальных фактов! А я сумела возбудить дело и передать его в следственный отдел.

– Ты помощник прокурора, Верочка. Тебя все боятся как огня. Перед тобой всюду ступеньки языком вылизывать готовы. И случай с тем следователем доказывает как раз мою правоту. Ведь если бы ты не захотела сама разобраться в материалах, никто бы и не почесался. А разобраться ты захотела лишь потому, что близко знакома со мной… Нет, нужна другая система. Оценивать работу надо по жалобам населения, по недовольству людей. Это самый действенный контроль. Ведь ради них и для них мы – инструмент государственной власти – и должны существовать…

– Ты не учитываешь, что жалобы можно прятать, как сегодня прячутся многие заявления граждан.

– Если бы на самом верху решили исправить систему и прямо сказали, что работа всех ведомств будет оцениваться по жалобам населения, то всё бы изменилось в корне. Вот представь себе ситуацию. На заседании Политбюро ЦК КПСС принимается решение, что вся работа госаппарата отныне будет оцениваться по количеству жалоб от населения. Министр внутренних дел на коллегии, в свою очередь, объявляет это решение министрам внутренних дел республик и начальникам управлений внутренних дел краёв и областей. Те, в свою очередь, доводят новые требования до начальников райотделов и горотделов внутренних дел. И так до исполнителя… Понимаешь? Оценка всей работы, исходя из жалоб! Статистике же отводится та роль, которая ей и полагается по её сути, то есть чисто техническая, вспомогательная. Таким образом, в случае жалоб со стороны людей на кого-либо из оперов, например на меня, мой непосредственный начальник обязан принять соответствующие меры. Если же он ничего не сделает, то жалоба идёт выше и тогда вышестоящее начальство оторвёт голову моему начальнику. А если и это начальство не отреагирует, то жалобу подают ещё выше. И так до самого верха. И каждый начальник всегда будет знать, что он обязан удовлетворить жалобу, иначе он лишится погон… Лишь при таком раскладе к посетителю, пришедшему с жалобой, будут относиться с уважением, как, скажем, в Нью-Йорке относятся к клиенту в дорогущем магазине…

– Ты наивен.

– Нет. – Смеляков нахмурился. – Просто надо начать рассматривать жалобы как инструмент для исправления недостатков. Любая поступившая от населения жалоба – повод для того, чтобы бить в набат. Жалобы необходимы, чтобы понимать, в какую сторону направлять силы и внимание. По жалобам должны определяться слабые места в работе. Понимаешь? Слабые места! Нормальный человек укрепляет слабые места, а не взбучку устраивает за недосмотр.

– Кажется, я начинаю понимать, о чём ты говоришь.

– Наконец-то! Я уж подумал, что совсем разучился говорить.

– Дело не в том, что ты разучился говорить, а в том, что вопрос этот очень сложный, его в двух словах не сформулируешь.

– Да-с…

– Чтобы что-то сдвинулось с места, нужна политическая воля, Витя. Только ведь бюрократы не заинтересованы, чтобы ситуация изменилась в лучшую сторону. Бюрократы должны быть просто винтиками хорошо отлаженного механизма, а они превратились в самостоятельную прослойку цивилизации и живут самостоятельной жизнью, как паразиты. Знаешь, у некоторых людей и животных в кишках живут такие паразиты, которые высасывают из организма всё, что в него поступает, всю еду, соки. Они истощают организм до предела, но умирать ему всё-таки не дают, потому что без живого организма они сами погибнут. Вот бюрократы, по-моему, и есть такие паразиты. И ничего с ними не поделать. Вера замолчала.

– Но не сидеть же нам сложа руки! – Виктор опять лёг, уставившись в потолок. – Кто-то ведь должен начать говорить вслух! Кто-то должен начать вскрывать эти нарывы, очищать страну от гноя, иначе мы просто скатимся чёрт знает куда… Прости, я опять завёл речь о работе. Вот дурак! Лежу рядом с любимой женщиной, а рассуждаю чёрт знает о чём…

Он порывисто повернулся к ней, уткнулся в её волосы и почувствовал, как у него начала кружиться голова от прилива нежности.

– Прости, Верочка, прости меня за моё постоянное нытьё…

– Витенька, дурашка ты мой… Я же всё понимаю. Ты просто болеешь за дело. Если бы все так относились к работе, то давно всё изменилось бы в лучшую сторону…

Он прижался ртом к её губам и долго лежал без движений, затем оторвался от неё и прошептал:

– Вера, я тебя люблю…