Проснулся я, когда кружка свалилась с дивана.

Бурая лужица расползлась по полу, но так и осталась размером с пятак — выливаться было уже, можно сказать, и нечему. Я то ли допил чай еще за столом, то ли прямо тут. А потом заснул, и кружка в конце концов выпала из рук — будто решила вздремнуть вместе с хозяином, да не удержалась.

Но разбудила меня, похоже, все-таки не она.

А голоса с улицы. Эхо бродило по двору-колодцу, отражаясь от стен и гулко перекатываясь между этажами — кто-то спорил внизу, в подворотне. С одной стороны, ничего особенного — мало ли кому приспичило поругаться с утра пораньше. Тем более что неведомые господа, хоть и сердились, но все же беседовали не слишком громко, явно с уважением к тем, кому еще полагалось спать в…

А во сколько?

Часов на стене у меня отродясь не водилось — вместо них уже какой год висел клыч. Так что пришлось искать хронометр по карманам сюртука, который я вчера бросил на спинку стула да так и оставил.

Восемь с четвертью.

Это сколько ж я продрых? Выходило в полтора раза против обычного — за четыре с лишним года в сыске привык вставать затемно, и просыпался обычно еще до того, как Степаныч начинал возиться во дворе.

Уже скоро Тришка с Полоцким приедут, а я… Брюки мятые, и сам не лучше.

Я заметался по квартире, собираясь впопыхах. Умылся над жестяным тазом, плеснув холодной водой в лицо, чтобы прогнать остатки сна. Брился торопливо, на ощупь, уставившись в стену над рукомойником. Зеркальце висело тут же, на гвозде.

Но смотреться в него мне сегодня почему-то не хотелось.

А голоса внизу между тем становились все громче. И я уже узнал Степаныча — тот был чем-то явно недоволен. А точнее — кем-то, явившимся ни свет ни заря. И ведь наверняка по мою душу. Разумеется, дворник вполне мог ругаться и на торгаша, и на какого-нибудь бродягу, облюбовавшего неположенное место. Однако я почему-то изрядно сомневался.

Слишком уж много за последние дни странностей.

Я глянул во двор. Никого — только стены в четыре этажа, веревки с бельем наверху и кот на крыше напротив. На Казначейскую выходило оконце из спальни, но и на тротуаре было пусто. Значит, сражение кипело где-то за аркой, в подворотне — туда отсюда не заглянешь.

Перед тем как мчаться вниз, я все же глянул на фонарь. Тот самый, на углу, с которым я возился в странном сне. Он стоял, где ему и положено и, ясное дело, уже не горел — фонарщик прошел часа три назад.

Привидится же ерунда. Наверное, оттого, что перед сном с домовым чаи гонял.

Я застегнул сюртук, накинул на плечи шинель Полоцкого, уже на ходу схватил с крючка у двери фуражку и выскочил на лестницу. Спустился во двор, прыгая через ступеньки, пересек его в пять шагов и нырнул в арку.

Степаныч стоял поперек подворотни с метлой в руках. И стоял так, будто за ним не двор доходного дома на Казначейской, а крепость, которую непременно следовало защитить от врага.

Напротив дворника, заслоняя утренний свет с улицы, возвышался Тойво.

Три аршина с лишним — Степаныч, хоть и раздулся, как бойцовый петух перед схваткой, доставал ему хорошо если до груди. Чухонец стоял молча, не шевелился, только голову наклонил чуть вбок — и на лице его застыло терпение.

Такое же безграничное, как сам Тойво.

— Сказано — нельзя! — сердито повторил Степаныч — и перехватил метлу так, будто всерьез собирался ею кого-нибудь огреть. — Его благородие почивают. И нечего тут бродить!

— Надо, — отозвался Тойво. Совсем негромко, но это «надо» прокатилось по подворотне, как колокольный звон. — Не могу уйти.

— Не можешь — стой, — отрезал Степаныч. — А лезть не смей! Пока его благородие не проснутся — через мой двор никто ходить не будет.

Вчера вечером Степаныч сидел у меня на кухне и косился на дверь с опаской, будто готовился в любую секунду юркнуть в щель. А сегодня стоял посреди подворотни с метлой наперевес — и не думал отступать.

Домовой есть домовой. И двор — его двор.

— Степаныч! — окликнул я из-за спины. — Ладно тебе ругаться. Встал я уже.

Дворник обернулся. Глянул на меня, потом снова на Тойво, хмыкнул — но метлу все же опустил.

— Доброе утро, ваше благородие. А к вам тут… пришли.

— Вижу, — вздохнул я, разглядывая незваного гостя. — Ну чего тебе не спится, любезный? Чего приперся?

Тойво моргнул.

— Долг, ваше благородие.

— Да что ж ты никак не уймешься? — Я покосился на метлу в руках Степаныча. — Ничего мне от тебя не надо.

— Нельзя так. — Тойво насупился. — Вы выиграл. Значит — долг. Сказал буду, значит, буду.

По-хорошему — то есть, на обычном русском языке — чухонец, похоже, не понимал. И я уже вдохнул, чтобы объяснить ему на том наречии, что было в ходу на Сенной и Лиговке…

Вдохнул — и выдохнул, не сказав ни слова. При высоком начальстве ругаться не положено.

Полоцкий стоял у самого выхода из подворотни, привалившись плечом к стене. Шинель, фуражка, трость у ноги — его высокородие выглядел так, будто наблюдал за уличным представлением, которое ему решительно нравилось. Не знаю, когда он успел приехать, но явно еще до того, как я спустился — коляска выглядывала из-за широкой спины Тойво.

— Доброе утро, Сергей Иванович. А этот… гражданин, — Мне очень хотелось сказать покрепче — еле сдержался — опять заявился. С самого утра.

— Удивительное дело. — Полоцкий понимающе кивнул. — Я думал, и до ночи не дождется. А он вон какой терпеливый. Богатырского, можно сказать, духа господин.

Я прищурился.

— Вы знали⁈

— А чего тут знать-то? — Полоцкий выпрямился, отлипая от стены, и пожал плечами. — Говорил же тебе — у особых граждан долг считай что святое. Крепче любой цепи привяжет.

Говорил. Только вчера мне казалось, что это все… так. Ну, правила, традиции, мало ли как там у нечисти принято. Что любой долг можно простить или отменить на словах. Казалось даже, что великан-чухонец, хоть и не сразу, но сообразил, что в слугах я не нуждаюсь, да и вообще…

Выходит, не сообразил.

— Ну и зачем мне вот этот? — Я мотнул головой в сторону Тойво, который стоял молча. И, кажется, старался занимать как можно меньше места, что при его размерах выходило скверно. — На цепи тем более?

— Вот уж не знаю. — Полоцкий усмехнулся — мягко, чуть ли не по отечески. — Раньше надо было думать, Петр Алексеевич. Когда с чертом в пикет садился.

— Чего ж не предупредили, Сергей Иванович?

— А предупредил бы — что, не сел бы играть? — Полоцкий прищурился. — Оставил бы его рогатым воду подносить?

И ведь крыть-то и нечем. Не тот Петр Булатов человек, чтобы при нем всякая шпана порядочных людей мучила. Ну, или порядочную нечисть. Они ж тоже граждане, хоть и особые.

— Ну и что мне с ним делать? — вздохнул я.

— Придется взять, Петр Алексеевич. Пока при коляске будет — не тащить же его к тебе в апартаменты. — Полоцкий перехватил набалдашник трости второй рукой и чуть подался вперед. — А там уж решите промеж себя, сколько его служба продлится.

Тойво едва заметно улыбнулся. Плечи чуть расправились, голова поднялась на полвершка. Он хоть и был не самого большого ума, похоже, сообразил: с начальством я спорить не стану.

Да и чего спорить-то? Все равно эту махину от меня теперь палкой не прогонишь.

— Кучер, говоришь? — Я окинул Тойво взглядом с ног до головы вспоминая вчерашнюю беседу — не самую, надо сказать, продолжительную. И покосился на Полоцкого. — С лошадью он, пожалуй, управится… А Тришку вашего куда девать?

— Ну, это мы сейчас вмиг решим. — Его высокородие повернулся к улице и рявкнул на всю подворотню: — Тришка!

Что-то загрохотало, коляска дернулась, и шиш тут же появился перед хозяином, прогрохотав по булыжнику здоровенными сапожищами.

— Сегодня гуляешь, — объявил Полоцкий. — Ступай.

— Гуляю, вашсокродие? — Тришка захлопал глазами. Само слово он наверняка знал, однако осмыслить происходящее почему-то не смог. Поэтому, видимо, и выпалил по привычке: — Дай копеечку!

Я думал, Полоцкий в очередной раз обойдется щелчком по уху, которое как раз кстати торчало из-под фуражки. Но вместо этого его высокородие вдруг хмыкнул, полез в карман и, порывшись, достал монету.

И не какую-нибудь, а целый гривенник — десять копеек серебром.

Тришка вытаращился. Поймал подачку прямо на лету, прижал к груди и уставился на хозяина снизу вверх — с восторгом, но одновременно и с подозрением, будто ждал, что тот сейчас передумает и отберет.

— Ну, беги уже, — буркнул Полоцкий. — И чтоб к вечеру был как штык. Не то…

Договорить он не успел. Тришка сорвался с места и понесся по улице так, что едва не потерял оба сапога. Мелькнул за углом и исчез, подхватив слетевшую с головы фуражку.

— Много дал… Напьется ведь дурак, — тоскливо вздохнул Полоцкий. И повернулся к Тойво. — Ладно. Показывай, чего умеешь.

Чухонец подошел к лошади. Та покосилась на него — сперва одним глазом, потом развернула голову и уставилась обоими. Ноздри раздулись, ухо дернулось. Я уже приготовился к тому, что каурая встанет на дыбы — попробуй тут не испугаться, когда рядом такая громадина! — но Тойво положил ладонь ей на шею.

И погладил — широкой, темной, шершавой рукой, похожей на кусок гранита. Каурая замерла, снова дернув ухом, потом фыркнула, мотнула головой — и успокоилась.

— Ну, может, и ничего. — Полоцкий улыбнулся и покачал головой. — Авось не перевернемся.

Тойво походя провел ладонью по лошадиной спине и полез на козлы. Коляска скрипнула, проседая на рессорах, что-то жалобно хрустнуло — но, похоже, все-таки выдержало. А новоиспеченный кучер устроился, выпрямился и разобрал вожжи — видно было, что сидел так не раз.

— А куда поедем-то, Сергей Иванович? — Я забрался в коляску следом за Полоцким и сел напротив. — На Гороховую, может, надо? Или?..

— Тут вот какое дело, Петр Алексеевич. Я и сам пока не знаю, куда именно. Но ты меня вчера на дельную мысль натолкнул. Помнишь — говорил, что искать надо не как попало, а по полнолуниям?

— Так точно, — кивнул я, — помню.

Еще бы не помнить — сам же и предложил.

— Ну вот. — Полоцкий вытащил откуда-то из-под сиденья картонную папку на тесемках, с казенным штампом и полустертым гербом. — Я и велел своим по участковым приставам прогуляться. Везде, от Выборгской до Коломны.

Ничего себе. Я, конечно, догадывался, что у его высокородия имеются люди в подчинении. Но и подумать не мог, что они за один вечер обойдут два десятка полицейских начальников. А ведь кого-то, должно быть, и ночью подняли — не всякий пристав допоздна на месте сидит.

И ни один не отказал. Меня бы с такой просьбой послали куда подальше. Еще бы и на Гороховую сообщили, что, дескать, ваш человек в чужие бумаги нос сует. А тут — пожалуйста, милости просим.

Серьезная контора у Полоцкого. Как бы не посерьезнее, чем я думал.

— Вот это правильно, Сергей Иванович! — Я почувствовал, как внутри шевельнулось что-то знакомое — азарт. — И как? Нашли чего?

— Всякого нашли. — Полоцкий протянул мне папку. — Только ведь сразу и не разберешь. Бумаг много, а голова у меня одна. Ты своим глазом погляди, Петр Алексеевич — может, сообразишь.

Я развязал тесемки, вдыхая знакомый запах чернил и канцелярского клея. Внутри ожидали где-то три десятка листов с разными почерками — от аккуратного писарского с завитушками до такого, что слов не разберешь.

Заключения врачей, рапорты и протоколы осмотра на гербовой бумаге с печатями. Эти документы я знал, сам мог бы составить, даже не просыпаясь. Поэтому и видел сразу, куда смотреть — а куда и незачем.

— Тойво, — скомандовал Полоцкий, — давай-ка трогай. Потише только — а то его благородию тут читать надо.

Великан щелкнул вожжами, и каурая взяла с места ровным шагом. Коляска качнулась на булыжнике, свернула в переулок к каналу, и мимо потянулись знакомые фасады: лавка зеленщика, ворота с облупившейся краской, тумба с афишами — оперы какие-то, все сплошь итальянские фамилии.

— Это, — Я отложил первый лист, — явно не то, Сергей Иванович. Далеко, за Обводным нашли. А наш душегуб в центре охотится. Видать, на окраинах публика невкусная.

Полоцкий хмыкнул, но промолчал. Ждал.

Второй лист. Третий. Ножевые, ножевые — раны ровные, гладкие. Явно не когти, эту дрянь ни с чем не спутаешь. Четвертый — пьяная драка, околоточный даже место осмотра толком не описал. Пятый… Нет, тоже мимо — петля, висельник, другая история.

Коляска подпрыгнула на ухабе, и я чуть не выронил папку. Ухватился, сложил листы обратно и взялся за следующую стопку — рапорты городовых. Кто нашел, когда, при каких обстоятельствах. Коротко и до того безграмотно, что плакать хотелось. Но именно среди этого канцелярского хлама и попадалось иногда настоящее.

Вот оно!

— Сходится, — сказал я и подался вперед, перевернув документ. — Нашли во дворе между Разъезжей и Большой Московской. Месяц назад — и число совпадает с гувернанткой. Тот же самый день.

— Верно говоришь. Соседний от Гороховой околоток, поэтому тебе эта бумага и не попадалась. — Полоцкий прищурился, вглядываясь. — Там еще написано — городовой кого-то заметил.

— Поблизости видел высокого мужчину в шинели… так… убежал в подворотню, — прочел я вслух, водя пальцем по строчке. И перед глазами сразу мелькнула уже почти забытая картину: темнота и вытянутый угловатый силуэт на фоне фонаря. — Вот он, голубчик.

— Фамилия городового есть, околоток есть. Поехали, Петр Алексеевич, потолкуем со служивым. — Полоцкий откинулся на спинку. — Тойво! Где Большая Московская — знаешь?

— Знаю, барин, — отозвался тот, щелкнув вожжами.

Слово проскочило ровно, без запинки. Видать, великан и правда немало трудился извозчиком, раз успел привыкнуть: кто в коляске сидит, тот и барин. Полоцкий, разумеется, поправлять не стал — больно ему надо учить манерам какого-то там… особого гражданина.

Каурая прибавила ходу. Снова замелькали фасады — серые, желтые, бурые — а потом справа блеснула Фонтанка, и на том берегу показался знакомый дом с лепниной на углу — я там когда-то брал показания у ювелира, которого обчистили через чердак.

Года с тех пор не прошло — а будто сто лет назад.

— Сергей Иванович, а волки эти? — Я спрятал бумаги обратно в папку и завязал тесемки. — С ними-то как быть? Опросить бы надо по-хорошему.

— Да чего там опрашивать? — Полоцкий поморщился. — Я самому волчьему старосте вчера вечером с Тришкой записку отправлял.

— Это у них, получается, целый староста есть? — Я почему-то тут же представил себе крупного седого мужика. Здоровенного, с Тойво ростом — только с желтыми глазами и вытянутой звериной мордой. — Вроде как самый главный волколак в городе?

— Главный? — Полоцкий приподнял бровь и улыбнулся, будто я сказал что-то забавное. — Ну… вроде того.

— И чего он?..

— Да ничего. Пишет — приезжих сейчас нет. Местные тихо сидят. — Полоцкий вздохнул и расстегнул верхнюю пуговицу на сюртуке. — А что какие-то господа на рынке вчетвером были — так это регламентом не воспрещается.

— Брешет, — буркнул я. И тут же поправился: — То есть… врет он, Сергей Иванович. Своих покрывает. Вы говорили — волки не шпана. А нравы те же самые. Пока за руку не поймаешь — все без толку.

— Может, и врет. — Полоцкий развалился на сиденье. — Но что ты с ним сделаешь? Пока за руку не поймал… Так что нам теперь только к городовому и остается.

Я молча кивнул. Понятно — значит, работаем. А придет время, разберемся и с волками, и со старостой их зубастым.

Коляска свернула с Загородного на Разъезжую. И вокруг сразу стало тише — улица узкая, да и народу поменьше, хоть город уже и успел проснуться. Окраина центра — не Сенная площадь, не Лиговка, но уже и не Фонтанка с ее набережными.

Тойво правил молча, не оглядываясь. Широкая спина легонько покачивалась, когда коляска переваливалась по булыжной мостовой, здоровенные ручищи держали вожжи, и каурая шла ровно, не дергаясь. Что бы там ни было с этим чухонцем, с лошадьми он и правда ладил.

И Полоцкий будто даже успел чуть задремать, когда впереди, за поворотом на Большую Московскую, вдруг раздался шум. Только не тот, что бывает, когда две телеги не могут разъехаться в подворотне.

Резче, злее. Крик, потом второй, потом сразу несколько, вразнобой. То ли драка, то ли еще чего похуже. Народу на улице было немного, и я увидел, как впереди, шагах в ста, кто-то метнулся с тротуара и нырнул под арку. Быстро нырнул, не оглядываясь.

И в руке у него что-то блеснуло. Далековато, чтобы разглядеть, но я, по правде, и не нуждался: с бутылкой в гости так не спешат — даже если совсем уже не терпится.

— А ну-ка прибавь ходу! — Я привстал и хлопнул Тойво по плечу. — Гони!