Сначала я подумал, мы пойдем к трактиру на Чернышевом переулке. Заведение известное, и от рынка рукой подать. Но его высокородие свернул в другую сторону, к площади, откуда мы приехали час назад. Апрашка остался за спиной, только шум еще догонял — гомон торговок, стук колес, чей-то визгливый смех и ругань. Впереди вместо торговых рядов вырастали обычные дома, а повозок становилось все больше. Полоцкий шагал уверенно, не оглядываясь, и я за ним едва поспевал.

Длинное двухэтажное здание приткнулось под боком у громадины Министерства. Я бывал тут, наверное, раз сто, если не больше, всегда проходил мимо, не разглядывая — хотя бы потому, что разглядывать было нечего. Мы уже не спеша прошагали вдоль стены с облупленной штукатуркой, и Полоцкий толкнул неприметную дверь. Без вывески — на заведение тут ничего даже не намекало. Петли скрипнули, и в лицо пахнуло теплом.

Внутри оказалось тесно и темно — зато ароматы были такие, что я едва не споткнулся на пороге.

Щи — настоящие, густые, не обычная трактирная бурда. Пироги — явно из печи, не с лотка. И еще что-то мясное и пряное, чего я, пожалуй, и назвать бы не сумел. Желудок тут же напомнил о себе, хотя калачи я ел каких-то часа полтора-два назад.

Наверное, набегался — вот и оголодал.

Заведение было скромное — дюжина столов, не больше. Лавки вдоль стен, потолок низкий, с темными балками, стены то ли закопченные, то ли отродясь не беленые. Свет пробивался из двух оконцев, маленьких и мутных, да еще пара сальных свечек мерцала на стойке — хозяин, видимо, экономил. Из кухни доносился стук ножа по доске, где-то звякнула посуда, и в полумраке за столами негромко переговаривались. Не ресторация и даже не трактир в привычном смысле — скорее нечто среднее между чайной и кабаком для тех, кто знает дорогу. Чужих тут явно не ждали.

И я сразу сообразил — почему.

Глаз у меня после сегодняшнего утра уже был наметан. Черти — двое, за столиком у стены — опознались сразу: копыта под лавкой и хвост из-под полы. Держались тихо, косились на нас, но не дергались. Рядом какая-то мелочь, голов семь — ростом с аршин, лохматые и одетые во что попало. Один как раз стащил ложку с соседнего стола и прятал за пазуху, озираясь.

Тришкина родня, не иначе.

Дальше, ближе к окну, сидели трое мужиков в рабочих блузах. Похожие друг на друга, как колосья из одного снопа — скуластые, низкорослые, с руками темными и заскорузлыми, будто земля въелась в кожу намертво, так, что уже и не отмыть. Волосы у всех троих торчали сухой соломой, одного цвета — выгоревшие, белесые, и даже в полумраке трактира казалось, что в них застряли какие-то семена. Мужики едва слышно шушукались, склонив головы, и на нас не обернулись — то ли не заметили, то ли старательно делали вид.

Соседний стол оказался еще интересней. Двое в рабочей одежде и здоровенных сапогах. Тоже похожи на людей, только ростом пониже, руки чересчур длинные, а кожа блестит тусклым металлом. Жаром от странных господ тянуло через весь зал, и воздух рядом с ними подрагивал, как над раскаленной крышей в июле. Оба молчали, ели не торопясь, и ни на кого не смотрели. Вокруг пусто — соседние лавки так и не заняли. Мало кому охота обедать у печки, когда на улице и без того не холодно.

Обычными здесь казались только двое: плечистый мужик в углу у дальней стены, сосредоточенно ковырявший ложкой кашу, и барышня примерно моих лет. Тоненькая, в цветастом платье, а волосы — как огонь. Рыжие, густые, яркие. Не убраны, только лентой перехвачены — в городе так не ходят. В полумраке трактира они горели так, что хоть свечу гаси.

Красивая — таких даже среди благородного сословия нечасто увидишь. Сидела с кружкой, не пила, не разглядывала, словно каждый день сюда ходила.

Неужели, нашего, людского роду?

Нет. Простому человеку тут делать нечего.

Трактирщик стоял за стойкой. И по тому, как стоял, сразу видно — хозяин, не наемный. Плечистый, рослый, борода лопатой, на голове — бурые космы. Рукава засучены, а под ними — будто войлок. Не руки, а медвежьи лапы в рубахе. Прежде я бы, пожалуй, не обратил внимания — мало ли на свете волосатых мужиков — но после сегодняшнего утра у меня появилась дурная привычка присматриваться. И выдала хозяина не внешность, а взгляд. Внимательный, тяжелый — и направленный не на Полоцкого.

На меня.

Его высокородию хозяин кивнул коротко — и тот кивнул в ответ, снимая фуражку. Вроде ничего особенного, но такой чести больше никому в зале не досталось.

— Пойдем. — Полоцкий указал тростью в угол. — Вон там я обычно сижу.

Стол в тени, подальше от входа. Я на ходу снял шинель, повесил на крючок и по привычке сел так, чтобы видеть весь зал. Спиной к стене у прохода за стойку, лицом к двери — как на Гороховой учили. Правда, обычно я так устраивался, чтобы не получить нож между лопаток — а тут, пожалуй, и поинтересней причины найдутся.

И только усевшись, я сообразил, что занял чужое место — Полоцкий ведь тоже наверняка выбрал этот стол не случайно.

Его это, впрочем, нисколько не смутило. Разоблачился не торопясь и устроился напротив, спиной к рыжеволосой барышне. И не успел он поставить трость у стены, как рядом вырос хозяин. Большой — а не слышно, будто нарочно подкрался.

— Доброго дня, ваше высокородие. Чего на обед изволите?

— Здравствуй, Михаил Иванович. — Полоцкий оглядел зал и прищурился. — Мне как обычно. А господину Булатову — щей и каши с мясом. Побольше.

Откуда, интересно, его высокородие знает, что мне — побольше?

Хозяин кивнул и ушел за дверь на кухню, на мгновение закрыв могучими плечами весь проем. Половицы скрипнули, хотя шагов я так и не расслышал.

— Сергей Иванович, — Я проводил хозяина взглядом. — А он что — тоже?..

— Не болтай. — Полоцкий приложил палец к губам и чуть сдвинул брови. Потом едва заметно кивнул. — Они тут все. Ну, или почти все.

Нечисть заметила нас, едва мы вошли. Кто-то успел удрать — пока я рассматривал зал, за одним столом стало пусто, только миска сиротливо стояла, и ложка покачивалась на краю. Кто-то отсел подальше. Черти вжались в лавку и старательно прятали глаза. Даже мелкий воришка с ложкой притих и забился под стол. Только здоровенный мужик в углу и рыжая не шевельнулись — видимо, за ними грехов не водилось.

Обед подали быстро, будто заранее знали, кто пожалует. Но не разогретое — с пылу с жару, из печи. Миски, конечно, не для ресторации — глиняные, с щербатыми краями, зато щи густые и наваристые, а пшенная каша — рассыпчатая, и мяса к ней столько, что хватило бы на двоих. Хлеб — темный, ноздреватый, с хрустящей коркой, и резан как бы не в два пальца, будто хозяин другой толщины не признавал.

Полоцкий ел не спеша. Ложку подносил аккуратно, промокал рот салфеткой, которую достал из кармана. Временами поглядывал на зал, временами — на меня, и ничего не говорил. Видимо, ждал, пока наемся.

А я ел и остановиться не мог. Ложка за ложкой, кусок за куском — и все мало. Миска опустела, я подобрал остатки хлебной коркой, потянулся за очередным ломтем и вдруг поймал себя на том, что за это утро съел, пожалуй, больше, чем обычно съедаю за целый день.

Ну так оно и понятно — бегал, дрался… еще и черта тащил за шиворот. Есть с чего проголодаться, а значит, и поесть надо как следует. Особенно за казенный счет — Полоцкий расплатился сразу, когда подали. Достал рублевую монету, положил на стол, и хозяин забрал молча, без сдачи и без благодарности.

Наевшись, я откинулся к стене и вытер рот тыльной стороной ладони. Полоцкий покосился, но промолчал — в трактире салфеток не имелось, а я свою — уж простите — в кармане не носил.

В зале стало тише. Двое чертей давно ушли. Мелкий воришка все так же сидел под столом и не высовывался. Мужики у окна в жарком мареве доедали молча. Трое в рабочих блузах по-прежнему шушукались, и один поглядывал в нашу сторону — исподтишка, украдкой.

— А это кто, Сергей Иванович?

Я кивнул в их сторону.

— Полевики. Интересно, чего это они тут, да еще и втроем?.. — Полоцкий покосился, задумался было, но тут же одернул себя — и меня заодно. — Да не смотри ты так, Петр Алексеевич. Не принято.

Я отвернулся. Не принято — так не принято. Хотя не разглядывать публику вокруг оказалось труднее, чем я думал. Видимо, оттого, что на Гороховой глазеть было частью ремесла.

— Полевики, значит… — Я взял с тарелки еще кусок хлеба. — И они, стало быть, тоже существуют? А драконы какие-нибудь? Змей-Горыныч?

— Очень надеюсь, что нет. Перевелись — как всяким ящерам и положено.

Полоцкий даже ложку отложил. И лицо сделал серьезное — такое, что поди пойми, шутит или нет. Только в глазах искорки. Я открыл было рот, чтобы переспросить — и не успел.

Дверь распахнулась, и в трактир ввалилась стайка чертей.

Пятеро. Громкие, суетливые — та же апрашкинская шпана, только с рогами и при хвостах. С порога загалдели, захохотали, и Полоцкий поморщился, будто щи вдруг прогоркли, а Михаил Иванович за стойкой насупился так, что брови едва не слились с бородой.

Заметив нас, черти слегка притихли — но разве что на миг. К тем двоим в рабочей одежде, от которых несло жаром, соваться не стали — обошли стороной. Зато полевиков согнали не церемонясь: уселись за стол, хлопнули ладонью, гоготнули, и трое тихих мужиков поднялись и пересели к двери, забрав свои кружки. Молча — видно, уже привыкли.

Среди чертей особенно выделялся один — самый рослый. Блестящий цилиндр, жилетка с чужого плеча, сапоги начищены до блеска. Ну прямо франт. Еще и перстни на пальцах — наверняка краденые. Он развернулся, обвел зал взглядом, задержался на мне — всего на мгновение — и направился к мужику в углу. Остальные четверо устроились за отвоеванным столом и загалдели, требуя выпивки.

— Чего расселся, Тотошка? — Черт толкнул мужика в бок. — Господа кушать изволят. А пока — принеси-ка водички.

Имя — а скорее кличка — тут явно не подходила. Когда мужик поднялся, едва не ткнувшись макушкой в низкий потолок, я на мгновение даже пожалел черта, который решил вот так нелепо завершить свой жизненный путь.

Росту в мужике оказалось как бы не три аршина. Плечи — с дверной проем, побольше, чем у хозяина, хоть и тот не из изящных господ. Лицо грубое и скуластое, нос широкий, перебитый — и явно не единожды. Армяк на внушительной фигуре сидел так, будто шили его на кого-то вдвое меньше, и сапоги явно были тесноваты — видно, нужного размера в лавках попросту не бывает. Ручищи как бревна, каждый кулак — с голову.

Одного удара такого кулака хватило бы, пожалуй, и для лошади.

Но вместо того, чтобы вломить рогатому, великан протяжно вздохнул и потопал в сторону кухни, скрипя половицами на каждом шагу.

Без слов, без споров. Только глубоко, на самом дне маленьких светлых глаз, плескалось что-то. Не злоба — те, кого вот гоняют каждый день, злиться разучиваются. Обида. Старая, привычная. Притоптанная — но все-таки не стертая до конца.

А черти не унимались.

Великан вернулся с ведром, поставил молча. И кто-то тут же пнул ведро ногой — вода плеснула на носки здоровенных сапог и растеклась по полу.

— Криворукий! — загоготал мелкий. — Ну-ка, убирай!

Великан опустился на корточки, потом встал на одно колено прямо в лужу и принялся вытирать. Рукавом армяка — тряпки поблизости не нашлось. Черти ржали — все, кроме главного. Тот сидел, развалившись, и наблюдал с ленивым удовольствием, как хозяин наблюдает за собачьей дрессировкой.

— Пошевеливайся, Тотошка!

Кто-то швырнул хлебную корку — попал в макушку. Великан даже не обернулся. Только плечи чуть поднялись — и опустились. Привык. И от такой привычки было тошнее, чем от самих чертей.

Я посмотрел на Полоцкого. Его высокородие сидел, скрестив руки, и наблюдал — за мной, не за залом. Михаил Иванович за стойкой нахмурился так, что, казалось, сейчас гаркнет и вышвырнет всю компанию за дверь — но нет, не шевельнулся. Только тряпку сжал в кулаке. Рыжая барышня подалась вперед — чуть-чуть, на вершок — и тут же откинулась обратно, будто одернула себя.

Меня одергивать было некому. Может, господам начальникам и не к лицу со всяким сбродом связываться. А я — не гордый. Шпана при мне тише воды сидела, и самый наглый карманник с Сенной знал, что если Петр Булатов пожаловал, надо вести себя прилично.

Когда черт замахнулся второй коркой, я отодвинул лавку. Ножки скрипнули по полу, и в трактире разом стало тихо. Все развернулись — рогатые за столом, барышня, великан на корточках.

Я поднялся, и один из мелких чертей дернулся к выходу. Не побежал, скользнул по лавке, будто невзначай. Второй замер, третий вцепился в стол. Уж не знаю, чего во мне такого — Васька тоже вот так вот дергался.

Только главный все так же сидел, не двигаясь — хотя голову в плечи втянул.

— Эй, любезный. — Я остановился перед ним. — Ты чего мужику поесть спокойно не дал?

На мгновение показалось, что и этот сломается. Что-то дрогнуло в его лице — на долю мгновения, как рябь по воде. Но нет. Черт медленно снял цилиндр, положил на стол — и стало понятно, почему он не выбрал картуз или котелок.

Рога оказались здоровенные, покрупнее Васькиных раза в два, крученые и темные. Да и сам хозяин их явно не мелкий жулик с Апрашки. Матерый — глаза не бегают, руки не дрожат. И смотрит на меня внимательно. С осторожностью, с опаской даже — но все же без страха.

— Хочу — дам поесть, хочу — не дам. — Черт положил ладони на стол. — А тебе что за дело? Сам-то кто такой будешь?

Наглый. Не имя спрашивает, а в каком я праве. Видел, что обедаем с Полоцким, видел шинель на крючке, и все равно — кто такой будешь? Дать бы в морду за такие разговоры. Но, видать, нельзя… пока что.

— Я? Государев человек. — Я чуть подался вперед. — А ты?

— Конторский, значит? — Мой вопрос черт пропустил мимо ушей. — Ну и чего тебе от меня надобно? Не видишь — отобедать мы зашли. Сидим тихо, никому не мешаем. И ты нам не мешай.

Великан так и стоял на корточках у ведра, не смея подняться.

— Это ты-то тихо сидишь?

Я покосился на Полоцкого — осторожно, чтобы не выпустить черта из виду. Его высокородие сидел, откинувшись к стене, с лицом, как из камня вырезанным. Уж не знаю, что он там думал, но останавливать этот балаган явно не собирался. Хотя, пожалуй, и мог — целый статский советник, как-никак, еще и по особому ведомству.

Опять проверяет? Или?..

— Галдите, как сороки. Еще и мужика этого гоняете, — Я кивнул в сторону великана, — как вшивого по бане. По какому праву?

— По законному. — Голос вдруг стал ровным и деловым, будто передо мной сидел не рогатый в краденом цилиндре, а стряпчий при суде. — Должник он мой. Сам слово сказал — никто за язык не тянул. — Черт обернулся к великану. — Верно я говорю, Тотошка?

Великан медленно поднялся с корточек. Выпрямился — насколько потолок позволял.

— Верно.

Я до этого думал — он вообще немой. А голос нашелся, и еще какой: низкий, густой, будто камни перекатываются в груди. Одно слово всего — и даже пол под ногами дрогнул.

И по всему выходило, что такого богатыря к ногтю прижали не силой. Обманом. То ли деньгами привязали, то ли словом. А может, еще чем — и деться ему некуда. А значит, и возражений ни у кого не имелось. Ни у хозяина, ни у Полоцкого, ни у самого великана.

Такие у нечисти, видимо, порядки.

— Ну вот и я говорю — верно. — Черт снова осклабился. — А раз верно, так иди, благородие, и хлебай свои щи. Пока плохого чего не вышло.

— Пугать меня вздумал? — Я уперся ладонями, нависая над столом. — Да я за такие разговоры тебе рога обломаю.

Черти шарахнулись — кто-то полез под лавку, кто-то уже торчал в дверном проеме, готовый рвануть на улицу. Мелкий, который швырял корки, сидел белый, вцепившись в край стола, и челюсть у него мелко тряслась. Даже главного проняло: он отпрянул, стиснул зубы, и я увидел — на одно короткое мгновение, но увидел — в его глазах то же самое, что было у Васьки в подвале.

Не испуг перед кулаком — другое. Будто не человек перед ним стоит, а что-то, чему и названия нет.

Но черт держался. Сглотнул, выпрямился, и даже руки на столе не убрал. Покрепче Васьки — это точно.

— Ладно, ладно, не серчай, благородие. И не смотри так — у меня аж кишки промерзли! — Черт подался вперед — осторожно, будто щупал рылом воздух между нами. — Вижу, добрый ты человек. Пожалел Тотошку. Да я его и сам жалею, дурака такого.

— Жалеешь — отпусти, — нахмурился я. — Не дело ему у вашего брата в слугах ходить.

— Не могу отпустить, благородие. Вот право слово — не могу.

Черт развел руками, и в голос его вдруг послышалось сочувствие. Такое, что кто угодно бы поверил… Вот только мне почему-то не верилось.

— У каждого долга своя цена есть — так уж заведено. — Черт покосился на Полоцкого, и вдруг заулыбался. Медленно, но широко — так, что я увидел мелкие и острые желтые зубы до самых десен. — А вот что я тебе скажу, благородие. Давай-ка мы лучше с тобой картишки раскинем? Если выиграешь — так и быть, отдам тебе Тотошку. Мне от него все равно пользы особой нету. — Прямо из воздуха, будто по волшебству, в пальцах у черта появилась засаленная колода, и легла на стол с тихим шлепком. — А если моя возьмет — тогда ты мне должен будешь. По-честному. Идет?