Лепешка была горячая. Такая, что пальцы обжигало через промасленную бумагу. И неожиданно увесистая — татарин на углу Пантелеймоновской не пожалел ни баранины, ни лука, ни… ну, чего туда обычно еще кладут?..

Тойво расстелил на граните вчерашние «Ведомости» и принялся дальше доставать снедь из сумки. Сало, огурцы, здоровенную бутылку — видимо, с квасом. Все это он раскладывал на газете с такой обстоятельностью, будто накрывал к обеду в господском доме, а не устраивался на каменных ступенях у воды.

Ступени нагрелись за день — майское солнце висело еще высоко, хоть и клонилось к крышам, и от камня шло ровное, ленивое тепло, от которого хотелось сидеть так хоть до ночи и ничего больше не делать. Днем тут не устроишся — то водовозы с бочками, то прачки, то лодки швартуются, но вечеру всякая работа закончилась, и парапет остался нам с Тойво.

Вдалеке кто-то смеялся. Стучали колеса по булыжнику — звук приходил сверху, с набережной. А внизу, почти прямо у моих ног блестела Фонтанка. Вода текла, рябила и неторопливо несла щепки с перьями и размокшие листья. Лодка с какими-то ящиками прошла мимо, и мужик даже не покосился — мало ли кому и где вздумалось отужинать.

Самый обычный вечер. Самые обычные люди… ну, и нелюди тоже. Самый обычный город.

Мой Петербург, который ел, гулял, смеялся и вовсе не знал, что с ним едва не случилась дрянь, которая потом наверняка бы попала бы не только в газеты, а еще и в учебники по истории.

Но не случилась.

Тойво выдернул пробку зубами, отхлебнул кваса. Передал мне бутылку — и зажмурился, подставляя лицо солнцу.

— Хороший, — сказал он.

Непонятно, про квас или про вечер. Может, про все сразу — я не стал уточнять. Вытянул ноги к воде, откусил лепешку, не дожидаясь, пока остынет, и просто жевал, не думая вообще ни о чем. Впервые за две недели.

Ладно, на самом деле — чуть меньше. Всего двенадцать с половиной дней рапортов, объяснений и хождений по кабинетам, которые лично для меня, пожалуй, были пострашнее Долгорукова с его волчьей стаей. Бумаги, протоколы, показания, снова бумаги. Всякий раз казалось, что вот, оформил последнюю, а назавтра все начиналось заново. Все как на Гороховой после окончания громкого дела.

Хотя нет — на Гороховой было попроще.

Но сегодня, кажется, все и правда закончилось. Полоцкий остался в замке дописывать рапорт, а нас с Тойво отпустил — и впервые без «будь наготове» и «далеко не уходи». Просто отпустил. И вот я сидел на теплом граните, ел лепешку с бараниной, и единственное, что меня сейчас занимало — это утка с выводком, которая деловито выплыла из-под спуска и потянула куда-то вдоль набережной.

Шесть утят. Нет, семь — еще один отставал, но догнал.

А завтра наступит завтра. И я, может, вернусь обратно на Гороховую. К привычной сыскной службе, к шулерам и карманникам. А может… впрочем, сейчас-то какая разница? Этот вечер мы заслужили, и тратить его на раздумья я не собирался.

— Едут. Его высокородие.

Коляску я тоже услышал, но Тойво заодно сумел отличить ее от всех прочих. Видимо, по лошадиной поступи — и, разумеется, не ошибся. Сверху на набережной послышался звон сбруи, потом скрип петель — и все стихло. Когда я обернулся, Полоцкий уже спускался, постукивая тростью.

В сюртуке и при фуражке — как и положено важному чину, который занят службой, а по городу на четырех лапах носится разве что в самых исключительных случаях.

За ним по ступеням топал Тришка. Сапоги новые, блестят — видать, выпросил-таки у хозяина, хоть и прежние были еще вполне. Кафтанчик, ремень с латунной бляхой, фуражка чуть набекрень — шиш был при полном параде, насколько это вообще можно сказать про существо ростом в аршин.

— Дай копеечку!

— Обойдешься, — отозвался Полоцкий, не оборачиваясь. — А вот откушать с нами — это пожалуйста. Господа, я вижу, уже накрыли.

Он окинул взглядом наше застолье на вчерашней газете, и на мгновение показалось, что его высокородие сейчас улыбнется. Но нет — остался серьезным, только в глазах мелькнуло что-то этакое — усталое, но довольное.

Тойво молча взял свою лепешку — последнюю, до которой еще не добрался — переломил пополам и протянул Тришке. Тот вцепился обеими лапками, устроился на ступеньке рядом, и оба тут же принялись жевать. Один без спешки, а второй так, что крошки летели — видимо, успел оголодать, пока бегал с бумагами по всему замку.

Рядом они смотрелись, надо сказать, презабавно: великан занимал полступени, а шиш на его фоне и вовсе терялся. Тойво покосился, помедлил — и осторожно, одним пальцем поправил Тришке фуражку, которая сползла на ухо.

А тот даже не заметил — жевал.

Полоцкий опустился на ступень рядом со мной, положив трость поперек колен. Не ел, не говорил даже — просто сидел и смотрел на воду. И лицо у него было усталое, но при этом спокойное. Как у человека, который долго, не одну версту нес на плечах что-то тяжелое и наконец поставил на землю.

Может, ненадолго. Может, вот-вот опять подберет, но сейчас — поставил.

— Ну, что нового, Сергей Иванович? — спросил я. Сам не зная, что именно хочу услышать. Вопросов накопилось море — попробуй выбери, с которого начать. — Как там?

— По-разному, Петр Алексеевич. — Полоцкий повернулся наконец и посмотрел на меня. — Смотря что тебя интересует.

— Да все! Что будет с Виктором?

Полоцкий ответил не сразу. То ли вспоминал среди прочего, то ли просто не знал, с чего стоит начать. А может, вообще думал выдать свое обычное «не положено» — однако все же не выдал.

— Как ты и предполагал, Петр Алексеевич, государь подписал помилование.

Я выдохнул. Не то чтобы так уж беспокоился, однако обидно было бы, пожалуй, после всего услышать, что юнец, который даже не помнил, что натворил, отправится на каторгу на веки вечные. Или еще чего похуже.

— Но с некоторыми условиями, — добавил Полоцкий.

Ну, еще бы. Александр Александрович, может, и милосерден, но харакера уж точно не мягкого. И четыре жизни не простит — даже княжескому отпрыску.

— Каторга? — Я прикинул в уме. — Десять лет? Нет, пять — иначе какое же это помилование.

— Нет. Не каторга, — отрезал Полоцкий.

Коротко, сухо — так, что допытываться тут же расхотелось.

Да и не незачем оно, пожалуй — и так ясно. Не кандалы Виктора ждут, и не дорога дальняя, а вот от казенного дома, получается, никуда он не денется. Будет нести службу. Может десять лет, может двадцать, а может и всю жизнь — а жизнь у волколака длинная. И в отставку не уйдешь, на другое ведомство не поменяешь — долг держит крепко. Крепче любой цепи.

Я покосился на Полоцкого, и так ничего и не сказал — тут только дурак стал бы расспрашивать. И еще долго мы сидели молча, но потом его высокородие все-таки продолжил.

— А что до остальных волколаков, тут как всегда — по-разному, — вздохнул он. — Кто-то сам пришел с повинной. Кого-то задержали. Есть и особо… упорствующие — их нам с тобой еще ловить.

Нам. Не мне — нам.

— А сам Долгоруков? — спросил я. — Он к каким относится?

— А он, Петр Алексеевич, уже ни к каким. — Полоцкий усмехнулся — одним уголком рта, без всякого веселья. — Как в свое время сказал почтенный Павел Яковлевич — правосудие уже свершилось.

— То есть, хотите сказать?..

— Так точно. Второго дня утром нашли в гавани на Васильевском, у самой воды. Холодного уже.

— Вон оно как, — хмыкнул я. — Далеко забрался от Петербургской стороны.

— Полагаю, хотел сбежать из города. Сесть на корабль. — Полоцкий тронул набалдашник трости. — При нем саквояж нашли. С бумажником — золото, ассигнации, документы. Не тронули.

Я молча кивнул. Значит, не ограбить хотели — да и попробуй ограбь волколака старшей крови. Если ему и правда даже серебро из «кольта» нипочем, тут не человек — особый гражданин постарался, а скорее не один даже. И не спрятали тело, не утопили, хоть до залива всего ничего было. Оставили лежать.

Напоказ, чтобы знали — все, кому такое вообще знать положено.

— А кто его?.. — Сыскарь внутри проснулся сам собой. — Кто мог желать князю смерти?

— Вот уж не знаю. — Полоцкий пожал плечами, и недобрая ухмылка стала еще шире. — Проще, пожалуй, посчитать тех, кто не желал. А их даже в собственной стае осталось немного.

— Ну да, пожалуй. — Я отхлебнул кваса из бутылки. — После того, что он учинил… удивляться тут нечему.

Кровь бы Долгорукову простили — даже свою, а уж за людей особые граждане и вовсе наверняка не переживали нисколько. Но после того, как князь проиграл публично, да еще и какому-то сыскарю, когда собственный сын и единственный наследник рода сам, по собственной воле выбрал государево правосудие, а не стаю…

Волчьи нравы — чего тут еще скажешь.

— Так что у нас, получается, покойник, — сказал Полоцкий. Взял с газеты лепешку — последнюю — и откусил. Жевал неторопливо, будто и не про убийство только что говорил, а про погоду. — Значит, надо бы нам с тобой и этим заняться… когда-нибудь.

— Нам, Сергей Иванович? — Я чуть подался вперед. — Получается, я теперь?..

— А это уж как сам решишь, Петр Алексеевич. Проявил ты себя как положено, а нам такие люди нужны. — Полоцкий вытер пальцы о газету — без церемоний, совсем по-простому, хоть обычно в таких случаях доставал платок из кармана сюртука. — Титулярного советника хоть завтра же получишь. С соответствующим окладом. — Он на мгновение смолк, и продолжил уже глядя не на меня, а на воду: — Ну как, пойдешь ко мне в сыскной отдел? Или подумаешь?

— А чего тут думать, Сергей Иванович? Служба правильная. Да и оклад лишним не будет. — Я глянул на Тойво, который сидел с каменным лицом, но уши навострил так, что не заметить было трудно. — Мне, получается, теперь вроде как помощника держать придется, а ему тоже платить чем-то надо.

Великан поправил армяк. Тришка тоже посмотрел на меня — видимо, услышал знакомое слово.

— Дай копеечку!

Он подскочил и уставился снизу вверх с выражением такой неподдельной нужды, будто без этой копеечки ему не пережить вечера. Я усмехнулся, полез в карман и достал десятирублевку. Новенькую, хрустящую — последнюю, между прочим, до жалованья.

— Две бутылки шампанского купишь. Отечественного, но чтобы приличного… Отставить — три. — Я взглянул на Полоцкого и Тойво. — И пулей сюда. Сдачу себе заберешь.

— Сделаю, вашбродие!

Купюра исчезла в лапках, Тришка сорвался со ступеней, рванул вверх и помчался по с немыслимым для его роста проворством. Только сапоги грохотали — каждый с самого шиша размером.

Полоцкий проводил его взглядом.

— Разбалуешь ты мне его, Петр Алексеевич. Одну, небось, сам же по дороге и употребит. — Его высокородие нахмурился было — но тут же перестал. — Хотя сегодня вроде как и правда повод имеется.

— А то. Чин новый обмыть положено. — Я помолчал, потом добавил осторожно: — А может, и орден выйдет. Ну, то есть ордена — нам с вами.

— А за что тут ордена? — усмехнулся Полоцкий.

— Ну как… Душегуба, поймали. И не застрелили, а к суду привели, как положено. Волколаков к ногтю прижали. — Я загнул сразу три пальца. — Все без лишнего шума, и успели вовремя. Считай, город от нового холерного бунта спасли!

— Ну да. Спасли. — Полоцкий пожал плечами. — Обычная, в общем-то, неделя. Такая уж наша служба, Петр Алексеевич.

Наша. И трудная, и опасная порой — но нужная. Чтобы город, в котором я родился и прожил четверть века, по ночам спал спокойно.

На сегодня служба, впрочем, закончилась. И сидеть бы сейчас, пить шампанское под остатки лепешек и радоваться новому чину — только не выходило. Потому как намертво засела в голове одна мысль. Давно уже засела, если честно, однако прежде не до того было, и оттого получалось от нее отмахнуться. Не выбросить насовсем, конечно, такое попробуй выброси — но хотя бы отложить на потом.

И вот это самое потом, выходит, и наступило.

Солнце стояло низко, почти над крышами, и тени вытянулись по парапету — длинные, четкие, как чернилами нарисованные. У Полоцкого обычная, ничем не примечательная тень человека в сюртуке. От Тойво — огромная, под стать хозяину. Тришкина — маленькая клякса с торчащими ушами. Все на месте, все двигаются.

А моя — чуть запаздывала.

Самую малость, на полвздоха. Повернешь голову — а тень шевельнется не сразу, будто не поспевает. Или просто давно уже сама по себе, и со мной ходит из одной только вежливости.

Я наклонился к воде, разглядывая отражение за искристой рябью. Лицо как лицо. Обычное, мое, тысячу раз видел. Но почему-то все равно отсюда казалось — то ли черты какие-то незнакомые и чужие, то ли что-то под водой смотрит в ответ.

А остальное? Колено не болит больше, словно и не было в нем никогда туркменской шрапнели. Раны от когтей Долгорукова уже почти затянулись, хоть прежде с такими промучился бы месяц, если не все полтора. Сутки с лишним без сна — и рука будто только крепче стала, а голова работала ясно, как в первый час после завтрака. Еще и нечисть шарахается — хоть и не вся, конечно.

Может такое быть с человеком? Пожалуй, может. Колено прошло само собой, рана — повезло, чистая, оттого и зарастает, как на собаке. Сила… ничего вроде особенного — видел я, как люди и не такое выкидывают. А что не спал — так молодой еще, мне не страшно. У нечисти — свои причуды, кто их разберет.

Но чтобы все сразу? За одну неделю?

Я покосился на Полоцкого. Нет, этот не расскажет, хоть чего ты с ним делай. Пока сам не решит, что можно — слова не вытянешь. Тойво — не поймет, откуда ему. Тришка?.. Его родня в замке меня чуяла — это точно. Так, что будто к месту примерзала. Но спрашивать все равно без толку.

«Сделаю», «вашбродие» и «дай копеечку» — у шиша много не узнаешь.

А знать хотелось. Потому как по всему выходило, что я теперь вроде как тоже особый гражданин.

Вот только — какой?

Россия, Первомайское. 11 сентября 2026 г.