Вечер в крепости Грозной выдался на редкость тихим и даже, можно сказать, почти мирным. После многодневного марша по заснеженным ущельям, после ночевок на мерзлой земле и стычек с горцами, солдаты воспринимали этот отдых как дар небес. Гарнизонные казармы, хоть и были переполнены, давали кров и тепло; походные кухни дымили, распространяя запах горячей похлебки; а в лазарете, где разместили раненых, хлопотали фельдшера, меняя повязки и раздавая хину.

Но главное событие вечера разворачивалось не в казармах и не в лазарете, а в небольшой, натопленной до духоты комнате комендантского дома, куда Лука Тимофеевич, сияющий, как начищенный самовар, затащил и сына, и Дмитрия, и еще нескольких офицеров — отметить нечаянную встречу. Комендант же, а иначе майор, на сей раз расщедрился и выставил на стол графин чихиря — местного кисловатого вина, что гнали в ближних мирных аулах из дикого винограда, — и блюдо с жареной бараниной.

За столом, кроме Дмитрия, Луки и Григория, сидели Степанов, Гвоздев и молодой казак из сотни Григория — белобрысый парень с простодушным лицом, которого все звали просто Алешкой. Он был явно смущен обществом старших офицеров и больше молчал, только хлопал глазами да налегал на баранину.

— Ну, Гришка, рассказывай! — гремел Лука Тимофеевич, хлопая сына по плечу так, что тот едва не ронял кусок мяса. — Как ты здесь оказался? Я ж думал, ты под Анапой!

— Так и был под Анапой! — отвечал Григорий, сверкая глазами. — А потом нас перебросили. Сначала в Ставрополь, а оттуда — сюда, в Грозную. Гуторят, весной большой поход намечается, басурман прижать хотят, так что стягивают силы со всей Линии. Я и не чаял тебя здесь встретить, батя! Думал, все по ущельям рыщешь!

— Рыщу, — хмыкнул Лука. — Только вот с Волком нашим, — он кивнул на Дмитрия, — повстречался. Давно не виделись. А тут еще и ты! Вот уж воистину — не было печали, так черти накачали!

Все рассмеялись. Дмитрий, потягивая чихирь из жестяной кружки, смотрел на отца и сына и думал о том, как редко на этой войне случаются такие минуты. Отец и сын — оба живы, оба здоровы, сидят за одним столом, смеются, вспоминают родную станицу. Это было почти чудо. И он был рад за Луку — искренне, без зависти, без горечи.

— А помнишь, батя, — продолжал Григорий, утирая усы, — как ты меня на коня в первый раз сажал? Я ж тогда совсем пацаном был, года три мне всего исполнилось. Помнишь, как степь наша придонинская цвела — кажись, тогда еще сильнее прежнего цвела, аж дух забивало, и Батюшка-Дон под самым солнцем чистым серебром горел? А ты мне: «Держись, Гришка, за гриву, и не бойся!» А я как вцепился — так и не отпускал, пока ты меня не снял!

— Помню, — улыбнулся Лука в усы. — Ты тогда орал так, что в соседней станице слыхали. С непривычки-то в навоз сопливый брякнулся и ревел во всю глотку, напужался. А потом ничего, привык. Теперь вон — хорунжий, сотней командуешь. И усы у тебя — добре! — есаул с гордостью оглядел сына. — Почти как у меня. Только мои погуще будут.

— Куда уж мне до твоих, батя! — засмеялся Григорий. — Твоими усами только снег с крыши сметать!

— А вот тут ты прав, — важно кивнул Лука. — Усы у казака — первое дело. Без усов казак — не казак, а так, недоразумение. Я вон Митяя своего знаешь, за что ценю? За усы! У него ус — что твой соболий хвост!

— Митяй — тот еще гусь, — усмехнулся Григорий. — Он мне, когда я еще в урядниках ходил, все говаривал: «Ты, Гришка, на ус мотай!» А я ему: «На какой ус мотать-то, дядька Митяй, когда у меня их еще нету?» А он мне: «Вот когда вырастут — тогда и намотаешь!»

Все снова рассмеялись. Алешка, что сидел с краю, осмелел и вставил:

— А мне дядька Митяй говорил: «Ты, Алешка, усы свои не стриги, даже если баба просит. Потому как баба — она сегодня есть, а завтра нет, а усы — они навсегда».

— Верно говорил! — одобрительно кивнул Лука. — Умный казак Митяй. Хоть и балабол.

Дмитрий, слушая эти разговоры, улыбался, но в его улыбке была какая-то затаенная грусть. Он вспомнил своего отца, Николая Александровича. Породистый генерал екатерининских времен, упрямо и молча ковавший свою славу в прошлом веке, никогда не сажал его на коня. Никогда не хлопал по плечу, не хвалил за усы. Их отношения были совсем другими — холодными, официальными, полными взаимных упреков и непонимания. Старый генерал мечтал о том, чтобы сын продолжил династию, делал карьеру, умножал состояние. А вместо этого — дуэли, кутежи, позорная ссылка. И где-то там, в псковском имении, отец, наверное, до сих пор считает его умершим. Или, что хуже, — предателем рода.

— А что это вы, дядя Митя, приуныли? — окликнул его Григорий. — Или чихирь нехорош? Так я сейчас другого добуду! У меня в обозе есть бочонок кубанского — казаки расстарались!

— Нет, Гриша, — покачал головой Дмитрий. — Чихирь хорош. Просто задумался.

— О чем? — спросил Лука, пристально глядя на друга.

— О том, Тимофеич, что у тебя — сын. Настоящий. Живой. Здоровый. И ты его вот так, за столом, можешь обнять. А у меня… — он замолчал, подбирая слова, — у меня никого нет. Только рота.

За столом наступило неловкое молчание. Гвоздев, что сидел в углу и молча пил чихирь, поднял голову и посмотрел на Дмитрия своим темным, ничего не выражающим взглядом. Он, как никто другой, понимал, о чем говорит капитан. У него тоже никого не было. Только взвод.

— Это ты зря, Волк, — сказал Лука серьезно. — У тебя есть твоя рота. А рота — это, почитай, сотня душ. И каждая душа в тебе души не чает. Это раз. А два — у тебя теперь есть Айшат.

Дмитрий поднял рыжие брови:

— Айшат?

— А то, — кивнул старый донец. — Девчонка-то, что мы в развалинах нашли. Она, почитай, который день с тебя глаз не сводит. Ты для нее теперь — и отец, и мать, и защитник. А ты думал, что просто подобрал сироту? Нет, брат. Ты взял на себя ответственность. А ответственность — это и есть отцовство.

Дмитрий долго молчал, вертя в пальцах жестяную кружку.

— А знаешь, Тимофеич, — сказал он наконец, — ты, может, и прав. Только я не знаю, что с ней делать. Не могу же я ее с собой в походы таскать.

— Не таскай, — пожал плечами Лука. — Оставь пока у Глафиры. Она баба добрая, присмотрит. А там, глядишь, война кончится — и определишь куда-нибудь. В пансион, в монастырь… Да хоть к себе в имение, ежели отец тебя простит.

— Отец не простит, — глухо сказал Дмитрий. — Он меня из завещания вычеркнул. Так что нет у меня имения. И не будет.

— Ну, тогда и думать нечего, — отрезал Лука. — Тогда Айшат — твое наследство. Ты ее спас, ты за нее отвечаешь. И я тебе так скажу: из тебя выйдет добрый отец. Я ж видел, как ты с ней говоришь. Как ты на нее смотришь. Ты, может, и волк, но волк, как известно, своих волчат не бросает.

Григорий, что все это время слушал, затаив дыхание, вдруг вскочил и поднял кружку.

— За это и выпьем! — воскликнул он. — За отцов! За тех, кто не бросает! За батю моего, Луку Тимофеича! И за дядьку Митю, что теперь тоже отец! За Айшат!

— За Айшат! — подхватили все, и даже Гвоздев, чуть помедлив, молча поднял свою кружку.

Выпили. Закусили бараниной. Помолчали. Потом Лука, вытерев усы, хитро прищурился и сказал:

— А ведь у меня, Гришка, для тебя, значится, новость есть.

— Какая? — насторожился молодой казак.

— Сестренка у тебя теперь есть. Названная. Айшат, как раз.

Григорий на мгновение опешил, а потом расхохотался:

— Ну, батя! Ты даешь! Сестричка объявилась! И когда ж ты успел?

— Да вот, сподобился, — развел руками Лука. — Мы ее с Волком в развалинах нашли. Так что теперь она наша. Волчья дочка.

— Ну, коли так, — Григорий снова вскочил, — то я должен на нее посмотреть! Где она? Ведите!

— У Глафиры она, — сказал Дмитрий. — Спит, наверное, уже. Поздно.

— Тогда завтра! — не унимался Григорий. — Завтра непременно! Поднесу ей подарочек! У меня где-то в сундучке платок есть — шелковый, персидский. Еще из-под Анапы вез. Вот ей и подарю!

— Ох, Гришка, — покачал головой Лука, — весь в меня. Такой же шальной.

— А в кого ж еще? — гордо ответил хорунжий.

И снова грянул смех — громкий, раскатистый, что прогоняет тоску и лечит израненные души лучше всякого лекарства. А за окнами комендантского дома, в темном небе над крепостью, сияли звезды, что видели и сожженные аулы, и безымянные могилы, и кровь на снегу. Но сегодня они смотрели на эту крепость, на этих людей, на этот смех — и, быть может, впервые за долгое время не казались такими уж равнодушными.

—

Следующее утро в крепости Грозной началось с колокольного звона. Маленькая, хлипкая гарнизонная церквушка, прилепившаяся к внутренней стене, оглашала окрестности жидким, но старательным перезвоном — отец Никодим решил отслужить благодарственный молебен за благополучное прибытие роты. Солдаты, кто был в силах стоять, собрались у церковных дверей, обнажив головы и осеняя себя крестным знамением. Раненые, что не могли подняться, молились лежа, шепча слова молитвы пересохшими губами. Даже Глафира, обычно не жаловавшая церковные службы, стояла в сторонке с Айшат на руках и что-то шептала, утирая глаза краем платка.

Капитан Волков-Апостол, приведя себя в порядок, направился к комендантскому дому. Он был собран и сосредоточен — таким, каким его привыкли видеть перед боем. Предстоял разговор с комендантом, майором Берендеевым, и разговор этот, чуяло его сердце, не сулил ничего приятного. Слишком много потерь понесла рота, слишком медленно продвигалась колонна, и, хотя причиной тому были объективные обстоятельства — зима, горцы, болезни, — штабные крысы редко принимали обстоятельства во внимание. Им нужны были цифры, рапорты, результаты. А результаты, с их точки зрения, были плачевны.

Комендантский дом встретил его запахом чернил, сургуча и сырых дров. В приемной, на жестком деревянном стуле, уже сидел Гвоздев — он явился раньше и теперь терпеливо ждал, выпрямив спину и положив руки на колени. Его бледное, с ввалившимися скулами лицо, спрятанное в тени козырька, оставалось безучастным. Но Дмитрий, знавший его не первый год, заметил легкое подергивание щеки — верный признак того, что штабс-капитан взволнован.

— Доброе утро, Гвоздев, — произнес Дмитрий, опускаясь на соседний стул.

— Доброе ли? — глухо отозвался тот. — Сейчас узнаем. Берендеев зол. Говорят, вчера прискакал курьер из Тифлиса. С депешей от самого Алексея Петровича.

— От Ермолова? — Дмитрий нахмурился. — Это серьезно.

— То-то и оно, — кивнул Гвоздев. — Так что готовься, капитан. Буря будет.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался адъютант — молодой, розовощекий подпоручик с безукоризненно чистыми аксельбантами и выражением лица, говорившим о том, что он искренне наслаждается своей маленькой властью.

— Господа офицеры! Его высокоблагородие майор Берендеев ожидает вас! Прошу!

Дмитрий и Гвоздев поднялись и вошли в кабинет, сняв свои головные уборы. Майор Берендеев сидел за массивным дубовым столом, заваленным картами, рапортами и канцелярскими книгами. Это был грузный, лысоватый человек лет пятидесяти, с лицом, изборожденным глубокими, почти геологическими морщинами, и с глазами, что смотрели на мир с усталой проницательностью. Его левая нога, вернее, то, что от нее осталось, покоилась на низкой скамеечке — деревянный протез, пристегнутый ремнями к бедру, был спрятан под широченной штаниной, но угадывался по неестественному изгибу колена. Ногу эту майор потерял еще при штурме Измаила, три десятка лет назад, и с тех пор к передовой его не допускали, определив в коменданты.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — произнес Дмитрий, четко вытягиваясь во фрунт у дверей.

— Здравствуйте, капитан, — сухо ответил Берендеев, наотмашь не поднимая глаз от вороха рапортов. — Присаживайтесь. Оба.

Офицеры сели. Майор еще с минуту перебирал бумаги, что-то бормоча себе под нос, потом, наконец, поднял голову и уставился на Дмитрия тяжелым, немигающим взглядом.

— Я изучил ваш рапорт, капитан, — произнес он медленно. — И, признаться, пребываю в некотором недоумении. Рота, выступившая из Герзель-Аула в составе ста двадцати штыков, прибыла в Грозную, имея в строю едва ли семьдесят. Потери — почти половина личного состава. Это не потери, капитан. Это разгром.

— Потери велики, — согласился Дмитрий, стараясь говорить ровно и спокойно. — Но они вызваны объективными причинами. Зимняя кампания в горах, постоянные стычки с превосходящими силами противника, болезни…

— Болезни! — перебил его Берендеев и хлопнул ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Да у всей армии болезни! У всех зима, у всех горы, у всех абреки! Но другие как-то справляются! А у вас, капитан, потери больше, чем у любой другой роты в этом секторе! Чем вы это объясните?

— Тем, что моя рота шла в авангарде, — ответил Дмитрий, чувствуя, как в груди начинает закипать глухое раздражение. — Мы принимали на себя первые удары. Мы штурмовали Дади-Юрт. Мы прикрывали отход обоза. Если бы я берег людей, как вы изволите советовать, мы бы не выполнили приказ.

— Приказ! — майор скривился. — Приказ был — усилить темп наступления. А вы, капитан, вместо этого темп наступления замедляли. Сколько раз вы запрашивали привалы? Сколько раз ссылались на усталость людей?

— Мои люди — не лошади! — не выдержал Дмитрий и повысил голос. — Они не могут идти без отдыха по колено в снегу, под пулями, с тифом и цингой! Если бы я гнал их вперед, как вы требуете, вы бы сейчас получили не семьдесят штыков, а ноль! Ноль, господин майор! И мой труп в придачу!

В кабинете повисла тишина. Берендеев и Дмитрий смотрели друг на друга, как два волка перед схваткой, и воздух между ними, казалось, звенел от напряжения. Гвоздев, сидевший рядом, не шевелился, но его пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно побелели.

— Однако, — произнес наконец Берендеев уже спокойнее, — должен признать: вы дошли. И доставили обоз. И разбили отряд Ахмат-бека. Об этом мне уже доложили. Так что, полагаю, формально вы приказ выполнили.

Он откинулся на спинку стула и, взяв со стола какую-то бумагу, поднес ее к глазам.

— Теперь о другом. Вчера вечером прибыла депеша из Тифлиса. От его высокопревосходительства генерала Ермолова. С пометкой «весьма срочно». Хорунжий Гречишкин доставил.

Дмитрий и Гвоздев переглянулись. Депеша от самого Ермолова — это было событие чрезвычайное. Главнокомандующий редко вмешивался в дела отдельных рот, предпочитая руководить армией в целом. Если уж он счел нужным прислать депешу — значит, дело было действительно серьезным. Берендеев, не торопясь, сломал сургучную печать и развернул бумагу. Пробежал ее глазами, и его брови поползли вверх.

— Ну-с, господа, — произнес Берендеев, и в его голосе прозвучала странная, почти издевательская усмешка, — а вот это, признаться, интересно. Спешит Алексей Петрович, пока вас, здоровых да прытких, черти в пещерах не прибрали.

Он откашлялся и начал читать вслух:

— «Командиру роты егерей капитану Волкову-Апостолу. Милостивый государь Дмитрий Николаевич! До сведения моего доведено, что вверенная Вам рота, невзирая на крайние трудности зимней кампании и чувствительный урон, с отменною храбростью исполнила возложенное поручение, взяв штурмом аул Дади-Юрт, и тем обеспечила безопасность сообщений на линии Герзель-Аул — Грозная. Свидетельствуя Вам и нижним чинам мою искреннюю признательность, особо заменяю мужество и распорядительность, проявленные Вами лично. Извещаю Вас, что мною отправлено в Санкт-Петербург представление к производству Вашему за боевые отличия в майоры и к награждению орденом Святой Анны второй степени. Уповаю, что Вы и впредь пребудете служить Отечеству с той же доблестью. Генерал от инфантерии Ермолов»

В кабинете стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном перекликаются часовые и где-то вдалеке лает собака. Дмитрий сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Он ожидал чего угодно — выговора, разноса, понижения в должности, но только не этого. Не благодарности. Не представления к майору. Не ордена. Эта новость оглушила его, как удар грома среди ясного неба. Гвоздев, сидевший рядом, впервые за долгое время изменил своему всегдашнему бесстрастию. Он медленно повернул голову и посмотрел на Дмитрия. В его прищуренных глазах мелькнула тень воодушевления.

Дмитрий взял депешу, пробежал ее глазами, потом еще раз. Буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова. Он не чувствовал ни радости, ни гордости — только какую-то странную, опустошающую усталость, словно после долгого, изматывающего боя.

— Я… — начал он и запнулся. — Благодарю, господин майор. Это неожиданно.

— Неожиданно, — хмыкнул Берендеев. — А вы как думали? На войне, батенька, все неожиданно. Особенно награды. Они, знаете ли, имеют свойство сваливаться на голову именно тогда, когда их меньше всего ждешь. И наоборот.

Комендант помолчал, постукивая пальцами по столу, потом добавил:

— И еще одно, Дмитрий Николаевич. В депеше есть приписка, которую я вам зачитывать не стал. Она касается дальнейших действий. Его высокопревосходительство предписывает вам, по получении пополнения, выдвинуться к аулу Автуры. По сведениям лазутчиков, там собираются крупные силы для набега на Сунженскую линию. Вам предписано по прибытии немедля атаковать аул, взять его штурмом и разорить это прибежище разбойников, дабы пресечь угрозу в зародыше. Срок — две недели.

Дмитрий кивнул. Автуры. Он знал это место. Глухое, окруженное скалами и ущельем, оно было идеальным укрытием для горцев. Взять его будет непросто. Но это было дело будущего. Сейчас же ему нужно было переварить то, что он только что услышал.

— Я понял, господин майор. Будет исполнено.

— Вот и славно, — Берендеев кивнул и, взяв со стола колокольчик, позвонил. Вошел адъютант. — Проводи господ офицеров. Да распорядись насчет завтрашнего стола. Капитан Волков-Апостол и штабс-капитан Гвоздев отужинают со мной. Надобно вспрыснуть награду.

Когда они вышли из кабинета, Гвоздев едва дотронулся до локтя Дмитрия.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он негромко.

— Понимаю, — ответил Дмитрий. — Ермолов дал нам две недели. А потом — снова в бой.

— Не только, — покачал головой Гвоздев. — Ермолов только что признал тебя. Официально. Он, который не жалует ссыльных и штрафников. Он написал тебе «милостивый государь». Это, знаешь ли, дорогого стоит.

Дмитрий смолчал. Он шагал по коридору, а в ушах сухими щелчками отбивались строчки из депеши. «Мужество». «Распорядительность». «Майор».

Какая же фальшь. Три года назад его, гвардейского штабс-ротмистра, лишенного чинов и фамильной чести, гнали по этой самой кавказской грязи под конвоем обычным бесправным штрафованным рядовым. Тогда, в девятнадцатом, его выворачивало наизнанку от ужаса, он выл и захлебывался слезами над первыми трупами, пока старый голубоглазый капитан, умирая у него на руках, хрипел: «Привыкай, Волк, это война».

И он привык. Кавказская бойня щедро платила чинами тем, кто умудрялся выжить — строевые вакансии здесь освобождались со свистом первых пуль, а офицеры гибли один за другим, уступая места уцелевшим.

Двадцатый год — Ермолов возвращает ему офицерские права, сменив суконные погоны штрафного рядового на эполеты пехотного поручика, окончательно перечеркнув кавалерийское прошлое. Двадцать первый — мягкие капитанские погоны, наскоро притороченные к плечам кавказской черкески, орден Святого Владимира четвертой степени с бантом и собственная рота, ставшая домом. Двадцать второй — и вот он майор. При новом ордене Анны. Точно таком же, какой его отец, генерал Николай Александрович Волков-Апостол, вырвал в пороховой гари при штурме Праги суворовскими штыками, и с гордостью носит по сей день.

«Интересно, — подумал Дмитрий, — если бы отец узнал об этом… изменилось бы что-нибудь? Или он по-прежнему считал бы меня выродком и позором рода?»

Ответа не было. Да и не нужен ему был ответ. Дмитрий давно уже перестал жить ради отцовского одобрения. Он жил ради своих людей. Ради Тимоши, который учился убивать и выживать. Ради Егора, что гнил заживо от цинги, но продолжал идти. Вспоминался ему Звонарев со своими дурацкими байками и Степанов, который всегда оставался рядом. И Гвоздев, вечно шедший на самоубийственные вылазки. И Айшат, что теперь спала под охраной Глафиры и, может быть, впервые за долгое время не видела кошмаров. Ради них всех. И ради этой земли, которую он одновременно ненавидел и любил.

Дмитрий вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось над стенами крепости, и снег искрился так ярко, что резало глаза. У дверей его ждал Лука Тимофеевич.

— Ну что, Волк? — спросил казак, прищурившись. — Как там Берендеев? Сильно лютовал?

— Лютовал, — усмехнулся Дмитрий. — А потом зачитал депешу от Ермолова. Меня к майору представили.

Лука на мгновение замер, потом широко, во весь рот, улыбнулся и хлопнул Дмитрия по плечу с такой силой, что тот едва устоял на ногах.

— Майор! — гаркнул он. — Ах ты ж, ядрен батон! Майор Волков-Апостол! Ну, поздравляю, брат! Это ж обмыть надо! Да так обмыть, чтоб вся Грозная гудела!

— Обмоем, — пообещал Дмитрий. — Но в другой раз. А сейчас… сейчас мне нужно к своим. Сказать им.

— Иди, — кивнул Лука. — Скажи. Они заслужили.

И Дмитрий, запахнув бурку, зашагал через двор — туда, где разместилась его Апостолова рота. Его волчья стая.