Утро следующего дня выдалось на удивление тихим. Ветер, всю ночь терзавший лагерь, утих, и над плато повисла густая, звенящая тишина, какая бывает в горах перед снегопадом. Небо затянуло ровной, свинцовой пеленой, и первые редкие снежинки, крупные и мохнатые, словно клочья овечьей шерсти, начали медленно опускаться на землю, укрывая белым саваном и каменистую почву, и убогие солдатские палатки, и составленные в козлы ружья.

Капитан Волков-Апостол стоял у входа в свою палатку и, задрав голову, смотрел в небо. Снежинки падали на его лицо, на рыжие усы, на воротник бурой черкески, и он не смахивал их. В этом молчаливом снегопаде было что-то от умиротворения, от забытого, почти детского покоя, какого он не испытывал уже много лет.

— Снег, — произнес он вполголоса, обращаясь неизвестно к кому. — Хоть землю прикроет. А то смотреть тошно на эту грязь.

Рядом с ним стоял штабс-капитан Гвоздев, закутанный в потертую шинель и с фуражкой на темных волосах. Его побеленное лицо было, как всегда, бесстрастно, но в глубине запавших глаз, смотрящих в упор из-под козырька, мелькнуло согласие.

— Снег — это хорошо, — ответил он своим глухим, безжизненным голосом. — Под снегом и мертвецам теплее лежать. И нам идти легче — следов не видно.

Дмитрий покосился на него и усмехнулся про себя. Вот уж кто никогда не терял своего мрачного прагматизма. Гвоздев был человеком, из которого война вынула все — семью, веру, способность улыбаться. Оставила только голый, отточенный до бритвенной остроты профессионализм. Он не пил, не играл в карты, не травил баек у костра. Гвоздев только воевал, и воевал блестяще. Солдаты уважали его, но не любили. Слишком уж от него веяло холодом — не тем, что снаружи, а тем, что внутри.

Тем временем лагерь оживал. Солдаты, ежась и матерясь вполголоса, выползали из палаток, разминали затекшие ноги, разбирали ружья. Снегопад, поначалу редкий, усиливался, и вскоре все вокруг покрылось тонким белым слоем, отчего лагерь стал казаться не таким убогим, а почти призрачно-красивым.

Тимоша проснулся с ощущением, что его тело налито свинцом. Каждый мускул болел, каждая кость ныла. Он с трудом сел на своей подстилке, огляделся. Егор еще спал, свернувшись калачиком и приоткрыв рот, из которого на рукав шинели натекла тонкая струйка розоватой слюны. Унтер Звонарев уже бодрствовал и, сидя на корточках у костра, сосредоточенно кипятил в жестяной кружке воду, подсыпая в нее какие-то сушеные травы.

— Проснулся, сено? — усмехнулся он, заметив, что Тимоша зашевелился. — Ну, иди, хлебни взвару. Михеич расщедрился — какие-то корешки выдал. Говорит, от живота помогает и от тоски сердечной. Хотя от тоски, по мне, лучше водка. Но водку Батька велел беречь до следующего боя.

Тимоша принял из его рук горячую кружку и сделал осторожный глоток. Взвар был горьковатым, пах чем-то лекарственным, но тепло от него разлилось по телу благодатной волной.

— А где капитан? — спросил он, оглядываясь.

— У палатки своей. С Гвоздевым о чем-то толкуют. Не лезь пока. — Звонарев понизил голос и заговорщицки подмигнул. — У них там свои, офицерские дела. Стратегия, так ее рас-так. Нам, сиволапым, лучше не соваться.

Тимоша кивнул и, прихлебывая горячий взвар, стал смотреть, как снег медленно засыпает лагерь. И в этой картине — белые хлопья на фоне серого неба, темные фигуры солдат, дым костров — было что-то почти мирное, почти нормальное. Словно и нет никакой войны, а есть просто поход, тяжелый, но обычный. По обыкновению, подобная идиллия длилась недолго.

Где-то вдалеке, со стороны леса, что темнел у подножия плато, раздался резкий, сухой треск выстрела. За ним — второй, третий. И тут же, словно эхо, им в ответ грянул неровный залп из лагеря. Это дозоры, выставленные по периметру, заметили движение в чеченском лесу и открыли огонь. Лагерь мгновенно пришел в движение. Солдаты, еще минуту назад лениво потягивавшиеся у костров, хватали ружья и бежали к своим местам согласно боевому расписанию. Звонарев, одним глотком допив свой взвар, уже орал на молодых, чтобы не мешкали и не путались под ногами. Егор, проснувшийся от выстрелов, испуганно таращил глаза и пытался натянуть сапог, который отчего-то не налезал на распухшую ногу.

— Тревога! — пронеслось по лагерю. — К бою!

Дмитрий, еще при первых звуках выстрелов отбросивший свою меланхолию, уже стоял в центре лагеря и отдавал короткие, резкие приказы. Его голос, хриплый и властный, перекрывал шум и суету.

— Первый взвод — к правому флангу! Второй — рассыпаться в цепь по левому склону! Третий — резерв, за мной! Артиллеристы, твою мать, где ваши пушки?! Чтобы через минуту были на позиции!

Он был в своей стихии. В стихии боя, где все просто и ясно: есть враг, есть свои, есть приказы, которые нужно выполнять. И не было места ни рефлексии, ни воспоминаниям о Петербурге, ни тоске по потерянному. Только холодный расчет и молниеносная реакция. Перестрелка нарастала. Теперь уже было ясно, что это не просто разведка боем — горцы предприняли серьезную атаку, пытаясь прорваться на плато. Их было много, не меньше сотни, и они наступали с той отчаянной, фанатичной яростью, которую не могли погасить даже ружейные залпы егерей.

Тимоша, занявший свое место в цепи, лежал за невысоким каменным бруствером и, щурясь от летящего в глаза снега, пытался прицелиться. Его руки тряслись, и он никак не мог поймать на мушку мелькающие между деревьями фигуры врагов. Рядом с ним, так же уткнувшись в бруствер, лежал Егор, и его лицо, и без того бледное, теперь было белее снега.

— Не ссы, вологодский! — рявкнул Звонарев, пробегая мимо с кремневым ружьем наперевес. — Целься ниже, на выдохе жми! Они сейчас ближе подойдут, тут уж не промажешь!

И точно: горцы, преодолев первую линию обстрела, с дикими, гортанными криками бросились вверх по склону, прямо на позиции егерей. Это была страшная, завораживающая картина: темные, гибкие фигуры, перебегающие от камня к камню, развевающиеся полы черкесок и шерсти на папахах, блеск кинжалов и шашек в руках. Они двигались с такой скоростью и ловкостью, что, казалось, не бегут, а летят над землей, не касаясь ее ногами.

И в этот момент Тимоша, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, выстрелил. Ружье дернулось в плечо, в лицо ударило облако порохового дыма, и он на секунду ослеп и оглох. А когда зрение вернулось, он увидел, что один из бегущих горцев, тот, что был ближе всех, споткнулся, сделал по инерции еще несколько шагов и рухнул лицом в снег. Из его спины, чуть ниже лопатки, расплывалось темное пятно.

Тимоша замер, не в силах отвести взгляд от упавшего человека. Он убил. Впервые в жизни. Не в секрете, где он только прятался и молился, а в открытом бою, осознанно. Где-то внутри него что-то оборвалось. Это не было похоже на страх или ужас. Это было похоже на потерю. Словно он лишился какой-то части себя, и часть эта лежала теперь там, на снегу, в обличье убитого им врага.

Но времени на рефлексию не было. Бой продолжался, и горцы, несмотря на потери, упорно лезли вверх. Уже слышны были не только выстрелы, но и лязг стали — где-то на левом фланге дело дошло до рукопашной. Вопли ярости, хрипы умирающих, глухие удары прикладов — все смешалось в один сплошной, адский гул. И тут, перекрывая этот гул, раздался голос капитана:

— Третий взвод! В штыки! За мной!

Дмитрий, выхватив шашку, первым бросился навстречу прорвавшимся горцам. Его высокая фигура в развевающейся на ветру черкеске, с поднятой над головой сверкающей сталью, была похожа на фигуру античного бога войны — страшного, неумолимого, прекрасного в своей ярости. За ним, оглашая воздух матерной бранью и боевым кличем, рванулись егеря третьего взвода. И этот контрудар, яростный и стремительный, решил исход боя.

Горцы, не выдержав штыкового натиска, дрогнули и начали отступать. Они уходили так же быстро, как и появились, унося с собой раненых и убитых. Через несколько минут все было кончено. Перестрелка стихла, и над плато снова повисла тишина, теперь уже жуткая, наполненная стонами раненых и свистом ветра.

Тимоша стоял над телом убитого им горца и не мог отойти. Это был совсем молодой парень, почти мальчик, лет семнадцати, не больше. У него было смуглое, скуластое лицо с пробивающейся редкой бородкой и черные, широко раскрытые глаза, в которых застыло удивление. Он не ждал этой пули. Он думал, что сегодня убьет, а не умрет сам. И вот теперь он лежал на холодной земле, и снег уже припорошил его лицо, его открытые глаза, его простреленную грудь.

— Чего встал? — раздался рядом хриплый голос. К Тимоше подошел капитан, все еще сжимавший в руке окровавленную шашку. Его лицо было перепачкано пороховой копотью, а в зеленых глазах горел все тот же холодный, яростный огонь. Но, взглянув на окаменевшее лицо Тимоши, на его трясущиеся губы, он смягчился, — Первый, значит? — спросил он уже тише, кивая на убитого горца.

Тимоша молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Понятно, — Дмитрий протер шашку о полы черкески и убрал ее в ножны, затем, достав из кармана трубку, неторопливо набил ее табаком. — Ты, Лебедев, сейчас меня слушай. Слушай внимательно. Это первый твой, но не последний. Здесь, на этой войне, ты еще многих убьешь. Или убьют тебя. Это закон. И каждый раз, когда ты будешь нажимать на спуск, ты будешь убивать не просто врага. Ты будешь убивать часть себя. Ту часть, которая была наивной, доброй, верящей в Божью справедливость. Это страшно. Но это правда. И единственный способ не сойти с ума от этой правды — помнить, ради чего ты это делаешь.

Дмитрий замолчал, раскуривая трубку, и выпустил облако дыма в морозный воздух.

— Ты делаешь это ради них, — он кивнул в сторону лагеря, где солдаты перевязывали раненых и считали потери. — Ради Егорки своего, у которого зубы гниют. Ради Звонарева с его дурацкими байками. Ради Михеича, который из камня суп сварит. Ради всех тех, кто стоит с тобой плечом к плечу. Ты убиваешь, чтобы они жили. И это — единственное оправдание, которое у нас есть. Другого нет.

Дмитрий хлопнул Тимошу по плечу и пошел прочь, оставляя за собой запах табачного дыма и поскрипывание снега под сапогами. А Тимоша остался стоять над телом убитого горца. Слова капитана не прогнали его боль, не уняли дрожь в руках. Но они дали ему нечто большее — смысл. Страшный, кровавый, но смысл. И, вцепившись в этот смысл, как утопающий хватается за соломинку, он медленно развернулся и побрел обратно в лагерь, к своим.

Там уже кипела работа. Убитых стаскивали в одно место, чтобы потом похоронить в общей яме. Раненых перевязывали, поили водкой, укладывали на повозки. Фельдфебель Степанов, мрачный и злой, пересчитывал потери. Оказалось, что рота потеряла еще семерых убитыми и около дюжины ранеными. Среди убитых был и один из старых ветеранов — тот самый артиллерист с замотанной шеей, что вчера сидел у костра и рассказывал про прошлое капитана. Пуля попала ему прямо в глаз, и он умер мгновенно, даже не вскрикнув.

Егор, увидев Тимошу, бросился к нему.

— Живой! — выдохнул он. — А я уж думал, ты там… как тот горец… Я видел, ты его срезал. Ловко ты его, Тимох. Прямо наповал.

Тимоша ничего не ответил. Он просто прошел к своему месту, опустился на корточки и начал скручивать цигарку. Пальцы его тряслись, и махорка просыпалась на снег, но он упорно продолжал свое дело. Когда цигарка была готова, он прикурил ее от уголька, затянулся и закашлялся. Дым обжег горло, но внутри стало чуть легче. Словно этот горький, едкий дым вытеснил из него ту часть, что умерла сегодня вместе с убитым горцем.

— Эй, сено! — окликнул его Звонарев, проходивший мимо с кипой окровавленных бинтов. — Ты это… не засиживайся. Скоро выступаем. Батька приказал сворачивать лагерь. До темноты нужно дойти до реки Терек. Там, говорят, будет большо-о-ой привал. Может, даже бабу какую встретим. Я тут слыхал, к провиантским телегам маркитантки тайком прибились. Ермолов их, конечно, вешать приказал, да разве за всем фронтом углядишь, когда у мужиков карманы от трофеев звенят? Правда, старые да страшные, как моя теща. Но для вашего брата, новобранцев, сойдет!

Он заржал и пошел дальше, а Тимоша, сидя на корточках и куря свою цигарку, вдруг поймал себя на том, что улыбается. Улыбается сквозь усталость, сквозь дрожь, сквозь горечь от первого убийства. Потому что жизнь продолжалась. Потому что война не заканчивалась. И потому что в этом аду у него были люди, ради которых стоило жить и ради которых приходилось убивать.